you are my soulmate

Больница семьи Ким встретила Бэкхена не холодными смертно-светлыми стенами, со злыми врачами и кучей нервных пациентов, ждущих своей очереди на прием или процедуру, а наоборот, приятной обстановкой и терпеливым персоналом. Чанеля удачно и очень быстро перевели в отдельную палату (выгодно иметь связи в больнице), комфортно обставленную в голубо-синих тонах, имеющую маленький плазменный телевизор, который так и остался без внимания, а так же несколько зеленых представителей флоры, чему Бэкхен был очень рад: на естествознании в школе и институте всегда говорилось о том, что растения выделяют кислород. Заботливый и озадаченный Бэкхен был уперто уверен, что именно этот важный компонент поможет Чанелю поскорее встать на ноги. Приходить в себя и отходить от наркоза еще предстояло достаточно долго, но Бэкхену некуда было торопиться, кроме как торопиться к Пак Чанелю, поэтому он смиренно сел ждать и дежурить у его кровати. Палата была оснащена современной медицинской техникой, от лишнего пиканья которой Бэкхен каждый раз вздрагивал и готов был звать врача на помощь. Он с благодарностью, но не без ревности смотрел на молодых медсестер, которые заботились о состоянии Чанеля, касались его своими руками, трогали его руки, лицо, шею, тело. Лухан вручил Бэкхену халат, потому что «без халата нельзя, знаешь же?», а Минсок дал последние на сегодня указания, предупредив, что сегодня у него ночное дежурство и он иногда будет заглядывать, чтобы проверить состояние больного. Бэкхен все еще не мог сдержать эмоций даже от воспоминаний того, с каким жаром и благодарным чувством он благодарил замечательного Минсока за то, что он спас Чанеля. Отговорки вроде «перестань, это моя работа» не принимались, потому что с такой работой Минсок должен быть причислен к лику святых, не меньше. Лухан, по счастливой фортуне оказавшийся рядом в этот трудный для всех момент, служил неизменным переводчиком, но когда дела достигают такого грандиозного пика, всем все понятно без слов. Для Бен Бэкхена это было бесконечной ценностью. Одиноко сидя в кресле совсем рядом с кроватью, Бэкхен сначала чувствовал неистовое напряжение находиться в этом, пусть по гамме и приятном, но по атмосфере тяжелом месте. Позже это стало постепенно сходить на убыль, особенно тогда, когда в палату вернулся Ифань, который отходил для переговоров с врачом Ким. Парень, на чьи широкие плечи был накинут такой же халат, как у Бэкхена, тихо прошел к стулу у другого края кровати, бесшумно приподнял его в воздухе и так же осторожно поставил спинкой вперед, удобней усаживаясь. Бэкхен почти не смотрел на него, видел все действия боковым зрением, а если и смотрел, то быстро, украдкой, не желая привлекать к себе лишнего внимания или отвлекать парня от своих мыслей. Ифань долго молчал, оглядывая своего друга в больничной койке, Бэкхен же с сожалением и жалостью в упор глядел на катетер от капельницы, игла которого, наверное, делала больно Чанелю. Они оба не знали разумно ли сейчас говорить о чем-то, обсуждать что-то, давать наставления (это по большей мере касалось Ифаня). Наверное, телепатия действительно существует, как и всякие удивительные чудеса, потому что два парня мысленно согласились друг с другом в том, что тишина — это лучшее, что может быть сейчас. Бэкхен плавно гулял взглядом по телу мирно спящего Чанеля, в своей голове благодаря глав больницы, что в этой палате по счастливой случайности не оказалось никаких тикающих часов — это бы очень нагнетало сейчас, а Бэкхен и без того все еще не до конца успокоился. Он отмечает, что спящий Чанель предстает пред ним всего только второй раз, и то не в лучших обстоятельствах. На скуле парня ссадина с запекшейся корочкой кровью — явно подрался. — Два по пять на брюхе теперь, — хмыкнул Ифань, сощурив свои глаза, имея ввиду оставленные шрамы на теле Чанеля, — тоже мне, боец. От упоминания ран на теле Пака, швы которых теперь томятся под надежной перевязкой, сердце Бэкхена сжалось сильнее. Они, наверное, будут очень долго заживать и болеть, доставляя Чанелю дискомфорт, а еще за ними нужно тоже правильно ухаживать (это Бэкхен видел в каком-то детективном сериале, где главному герою тоже делали операцию, так как он отважно сражался с преступниками на своем спецзадании и получил парочку ножевых ранений). Чанель не герой фильма или чего-то такого, никакой не детектив, возможно, даже никогда не спасал мир от преступности, а сам хулиганил когда-то, но для Бэкхена он — самый большой, важный и главный эталон. Он даже успел нафантазировать себе немного предыстории, как именно Чанель попал в эту передрягу, сделал различные трактовки и несколько продолжений — все обязательно с хорошим концом. Бэкхен ведь поклонник happy end-a. Они сидят так еще какое-то время, пока Ифань не напоминает о себе, хрустнув шей и вздохнув. Бэкхен поднял голову на него, отвечая на взгляд, наконец, ненадолго отвлекаясь от наблюдения за Чанелем, словно охранник на важном дозоре. На дозоре здоровья и состояния своего любимого соулмейта Пак Чанеля. — Что между вами происходит, это… Достаточно удивительно… — складывается ощущение, что парень хочет поговорить с Бэкхеном о чем-то важном, но не знает как начать. Голос приглушен, тихий тон включается автоматически, чтобы не потревожить друга, мало ли что. Бэкхен, вновь опустив голову, складывает пальцы в замок на своих коленках, разглядывая получившееся сооружение. Ифань ждет какого-то ответа или помощи в продолжении, это очевидно, но Бэкхен пока может лишь-только молчать. Молчать и горько усмехаться внутри от слов парня. Он думает, что будет что-то другое или Ифань замолчит, оставляя попытки что-то донести до безголосого человека, который толком даже посмотреть в глаза не имеет сил, но то, что Бэкхен слышит от Ифаня в следующий момент, заставляет его сжать кулаки, распахнуть глаза, а сердце забиться чаще, гоняя кровь по телу от волнения. — Я далеко не во все посвящен, не думай о чем-то таком, — Ифань закусил губу, задумчиво смотря слегка в сторону. Он сложил руки вместе, раздумывая о том, как наиболее правильнее подобрать слова для своего краткого (он так рассчитывал), но многозначительного монолога, — но вы, на самом деле, оба не в себе, оба страдаете. Я согласен, что, возможно, где-то (везде) Чан повел себя как большой тупоголовый мудак, натворил много глупостей, но я знаю его практически всю жизнь и, поверь мне, его просто тоже можно понять. Он такой человек, весьма сложный, трудный до невозможности, всегда все с ним мучились… Но он на самом деле не плохой, правда, Бэк. За это время он превратился в одно ходячее нечто: тренировки почти забросил, забыться пытался, и черт знает, что в голове этой дубины, но одно я знаю совершенно точно: его не спасу ни я, ни семья, ни кто-то еще. Его спасешь только ты. Бэкхен молча и внимательно слушал, вникая в каждое слово парня. Он совершенно не понимал, как он может спасти Чанеля, ведь он сам так рьяно кричал, что он не нуждается в нем, что Бэкхен ему не нужен, что он ничего не значит для него. Делал больно, показывал всеми своими действиями, что между ними ничего и быть не может. Все это путалось в голове в один снежный ком, который рос и становился все больше, и больше, и больше, и Бэкхен не мог с ним справиться.

Почему он должен справляться с этим один?

— Ты не один, — Ифань, словно читая мысли, встал со своего места, в несколько шагов преодолел расстояние и положил руку на плечо Бэкхена, — отбрось мысли о том, что ты один. Один в поле не воин, но в тебя может верить тысяча других душ, и это даст тебе колоссальные силы для достижения результата. Он сейчас не может сказать это сам, но я прошу прощения у тебя за него. Этот дурень Чан на самом деле все еще в каких-то моментах подросток, которому мешают жить его собственные предрассудки, но это все преодолимо, и он на пути к этому. Ты для него действительно много значишь, Бэкхен. Вы ведь связаны. Ощутив, как рука Ифаня на некоторое время сжалась, а затем похлопала слегка по плечу и стала отпускать, Бэкхен вскинул голову, с застывшей надеждой и слезами в глазах. Неожиданно для себя он схватился за рукав халата Ифаня, задерживая его, чтобы он не успел так быстро уйти после своих речей, в которые Бэкхен еще не мог до конца поверить. Ву выжидающе смотрел на Бэкхена, который в свою очередь, шмыгнув носом, торопливо достал телефон и набрал на экране вопрос, совершенно не по теме, но так его интересующий: «Ифань, а где семья Чанеля? Почему они не приходят к нему?» Прочитав печатанные на раскладке клавиатуре смартфона слова, Ифань едва ли заметно улыбнулся. Сейчас он был похож на отца или старшего брата, которому хочется погладить младших по волосам, потрепать, уберечь от бед, поделиться собственным опытом. Как раз в этот момент в палату с приглушенным освещением просочился лишний свет из коридора — Тао тихонько прошел внутрь, поставив один большой пакет на стол, оповещая о том, что он купил немного еды, попить и витаминного для Чанеля, когда он очнется. Бэкхен, отвлекаясь от своего небольшого транса, смутился таким положением, отцепился от Ифаня, на что не заметил никаких осуждающих взглядов. Все тот же приятный и гуманный Тао стоял на своем месте, любопытно склонив голову набок, с легкой умиротворенной улыбкой наблюдая за Ифанем и Бэкхеном, что беседовали у койки Чанеля. — Родителей Чана сейчас нет в стране из-за работы, но они скоро вернутся, — пояснил Ифань, на что Бэкхен выдохнул тихо, мол, «аа, понятно», но перед тем как покинуть палату вместе с Тао и оставить Бена одного поразмышлять, он добавил: — Ты можешь стать его семьей, Бэкхен.

Они. С Чанелем. Одна. Семья. Такое вообще возможно?

Пара Ифаня и Тао временно покинула палату, чтобы прогуляться. Несмотря на убеждения Бэкхена, они не позволили ему сегодня остаться дежурить ночью одному, потому что тогда он вообще не заснет, а ведь ему нужны силы. Против Тао, за спиной которого стоял не принимающий отказов и препираний Крис Ву, даже на танке не попрешь, поэтому Бэкхен позволил себе лишь поклониться в благодарность и слегка улыбнуться, кажется, своим новым друзьям. Еще долгое-долгое время он не мог перестать думать о словах Ифаня. Бэкхен совершенно искренне недоумевал, абсолютно серьезно запутался и не мог выбраться из этой сложной паутины событий и отношений, в которую они угодили, но ему так же было приятно то, что по словам Ифаня Чанелю он не безразличен. А Ифань внушал доверие и располагал к себе. Пользуясь моментом полной тишины и одиночества, Бэкхен, смущаясь, словно стыдливая и неопытная девочка-школьница, позволил себе коснуться так горячо любимого человека, впервые за это время и, если не считать некоторых ситуаций, впервые. Впервые так трепетно, с любовью в глазах и слезами на щеках, желая отдать всю свою силу Чанелю, только бы он поскорее пришел в себя, открыл свои красивые глаза и заговорил чудесным голосом, от которого у Бэкхена первое время (да и сейчас бы) подкашивались коленки. Он аккуратно вел подушечками пальчиков по руке возлюбленного, милого сердцу соулмейта, прощупывая каждую надувшуюся венку на его запястье. Руки у Чанеля больше и грубее, нежели у маленького и домашнего Бэка, но не менее заботливые — Бэкхен уверен. Волосы у Чанеля все равно мягкие, кожа на лице нежная — гладить одно удовольствие, забавные ушки скрывают пряди волос, разбросанных по подушке. Ресничка к ресничке, губы сомкнуты, дыхание ровное — Чанель спит так, что и ничего не дрогнет. Бэкхен надеется, что ему снится что-то хорошее.

Бен Бэкхен, касаясь Пак Чанеля, кажется, совершает целое преступление. Но если так — он готов получить пожизненное.

Сам того не замечая, Бэкхен погружается в сон, перед этим опуская голову на край кровати, разглядывая свои заживающие синяки из-под задравшегося медицинского халата и собственного свитера, который он натянул дома впопыхах, когда стремглав мчался сюда.

***

Сладкие сны о том, как они с Чанелем гуляют на ромашковом поле, прервались бьющим в глаза солнечным светом, посторонними шорохами в палате и резкой болью в теле. Из-за неудобной позы, в которой Бэкхен пробыл почти всю ночь, тело ужасно болело, мышцы ломило, шея затекла и было тяжело поворачивать ею в стороны. Свое ужасное состояние, которое тут же стало предшествовать наихудшему настроению, Бэкхен обнаружил, когда очнулся ото сна. Помимо этого в палате он обнаружил еще троих: врача Ким Минсока и Ифаня с Тао, от чего смутился сильнее — они явно видели, как он спал, словно кот прильнув к руке Чанеля. Тао, заявив протестом на все отправления домой, ближе к середине ночи устроился на диванчике в соседней пустующей ординаторской, потому что Минсок, как он и говорил, вчера заступал на ночное дежурство. Ифань же практически не спал всю ночь и это заметно отразилось на его мешках под глазами. Он был окружен вниманием и заботой милого Тао, чему Бэкхен где-то в глубине своей души умилялся каждый раз, как только видел эту замечательную пару, стоящую друг друга. Заметив, что его синяки все еще видны, Бэкхен поспешил сдернуть рукава на свои положенные места, следя за действиями доктора. Ким утверждал, что спящему принцу давно пора проснуться, потому что Минсоку нужно делать обследование и утренний обход пациентов, поэтому он легонько хлопал пальцами по щекам Чанеля. Бэкхену такого пробуждение показалось грубоватым, но это медик, ему лучше знать, тем более лучшему из лучших. Мысли Бэкхена в раз заняло другое: как же произойдет пробуждение Пака и насколько удачно все пройдет? Как он примет его, Бэкхена? Не будет ли он зол, что Бэкхен позволил себе такую неслыханную наглость: остаться ночью в его палате, еще и касаться его (хотя Бен был уверен, что это останется его маленьким секретом)? Затаив дыхание и сжав руки в кулачки, чтобы не теребить край рукава халата, юноша смотрел с надеждой за тем, как начинают подрагивать реснички Пака, как он медленно открывает глаза, примерно представляя, как его взгляд постепенно фокусируется на предмете, какую растерянность он испытывает. Бэкхен, готовый вот-вот взорваться от ожидания или буквально выпрыгнуть из штанов от волнения и долго тянущейся паузы, преданно наблюдал за тем, как Чанель пытается придти в себя после операции. — Эй, Чанель, слышишь меня? Я Ким Минсок, твой лечащий врач, — Минсок помогает ему, — давай-давай просыпайся. Но Чанель совсем не выглядит растерянным или категорически больным. Он кажется больше человеком, сошедшим с ума. Бэкхен следит за движением его языка, когда он инстинктивно облизывает пересохшие губы, чтобы было удобней говорить, и из уст Пака до слуха Бэкхена доносится нечто странное. — Кенсу… — голос Пака сначала еле слышен, а затем постепенно усиливается по нарастающей, — Кенсу, ты все-таки пришел. Я скучал… Голос, такой родной, излюбленный, с хрипотцой и странной загадкой именно сейчас. Но звучит этим голосом совершенно чужое, незнакомое никому, кроме Ифаня, имя, и за это он готов приложиться рукой к лицу хоть тысячу раз подряд. Тао вопросительно смотрит на Ифаня, Ифань, нахмурив брови, смотрит на пробуждающегося Чанеля, Минсок внимательно следит за своим больным, незаметно поглядывая за Бэкхеном, который замыкает эту цепь своим убитым видом.

Даже Ву Ифань ошибается, поэтому тебе, вероятно, не на что было рассчитывать, глупый-глупый Бен Бэкхен.

Бэкхену хочется поскорее найти свою скрипку и нещадно раздолбать ее о ближайшие косяки и стены, а смычком проткнуть себя насквозь: чтобы кровь во все стороны, чтобы задохнуться, чтобы больше не быть. Порвать все рисунки, уничтожить все композиции, сжечь все стихи и песни, которые он написал, которые он с такой любовью посвящал ему одному. Бэкхен все же чувствует себя преданным человеком, ради которого он, не думая, прямо сейчас отдал бы собственную жизнь и все небогатое нажитое, что у него было. Медленно, словно невидимка или тень он скатывается со своего места, плавно покидая палату, сдерживая себя изо всех сил. Тао рванул было за ним, но Ифань почему-то не пустил. Наверное, сейчас Бэкхен больше смахивает на психа. Психа, которому больше даже плакать нечем — слезы как будто закончились, а вместе с ними и вся влага в организме. Психа, который сейчас рванет к ближайшему окну, чтобы спрыгнуть вниз, которого поймают, вколят больной укол дозы успокоительного или снотворного, и отправят в соседнее психическое отделение, где ему и место. Да, точно, несомненно — разбитым чувствам Бен Бэкхена место если не на помойке, так в психбольнице. Не разбирая дороги, обнимая свое пальто, Бэкхен мчался к лифту, на ходу пытаясь стянуть халат. Кто-то окликнул его, и в эту же секунду из кармана пальто со звоном вывалились ключи от дома. Бэкхен, прикусив губу, быстренько оглянулся и наклонился, поднимая ключи с пола и пряча их обратно, комкая медицинский халат у себя в занятых руках. — Стой же ты, господи, Бэкхен! Минсок нагнал его очень быстро и неожиданно, вновь заставляя Бэкхена растеряться. Только сейчас он заметил на себе пристальный и изучающий взгляд, поняв, что его свитер задрался, предательски оголяя поясницу, где уже около месяца жил-поживал один большой синяк. — Бэкхен, не стоит так бегать по больнице, — приводя дыхание в норму, сделал замечание Минсок, чтобы как-то отвлечься от увиденного, что явно повергло его в еще больший шок, — пожалуйста, пройдем в мой кабинет. Я бы хотел с тобой поговорить. Поправляя одежду, Бэкхен понял, что он попал в очень масштабную передрягу и выкручиваться ему сейчас придется самому. Больше всего он боялся, что придется слушать нотации, терпеть допрос и лгать. Это называется «ложь во благо»?

Бэкхен ненавидел ложь. Ложь — это ложь, какая бы она не была.

«Господин Ким Минсок, если вы хотите что-то сказать насчет лечения Чанеля, то с этими делами, я думаю, вам лучше обратиться к Ву Ифаню, его другу». Бэкхен все равно стеснялся своей немоты и того, что он печатает слова на телефоне, беспомощно показывая дисплей оппоненту. Это не всегда удобно или вежливо (?), но Минсок все внимательно прочел и даже доверительно улыбнулся. — Нет, Бэкхен, не волнуйся. Это касается только тебя лично. Кабинет у Минсока красивый и просторный: во всяком случае там размещено много всего, в частности наставлена удобная и хорошая мебель, и все равно есть где развернуться. Рядом с окном стоит даже медицинская кушетка, такого же приятного постельного цвета, в каких тонах был выполнен весь уютный и светлый кабинет. Видимо, добродушный врач Ким принимает пациентов круглосуточно и никогда не отказывает в помощи. Бэкхен, зайдя в кабинет, неловко топтался на месте, разглядывая золотистых рыбок в небольшом аквариуме. В них он тоже мало что понимал, потому что особо не интересовался, но байку о том, что подводный мир успокаивает — слышал. По виду из окна можно было предположить, что они так и остались на третьем этаже здания, никуда случайно не уехав в порыве эмоций и страстей (больница была такая большая, что сам Бэкхен точно бы заблудился). Толком не зная, как он позволил доктору Ким его сюда все-таки затащить, он развернулся лицом к его столу, ожидая. В дверь без стука просунулась чья-то мордашка — это был Лухан, за коим виднелся Чондэ. Шикнув на них, Минсок подошел к двери и закрыл ее, а когда вернулся обратно, не стал садиться в свое кресло — уперся бедрами в край стола, чтобы быть на одном уровне с Бен Бэкхеном. — Раздевайся. От такого чистого господского повеления у Бэкхена чуть челюсть до пола не отвисла: это ведь не может быть тем, о чем он подумал? Тогда зачем Ким Минсок закрыл дверь на замок, чтобы никто не мог войти? Зачем зазвал к себе в кабинет, поговорить «лично»? В горле Бэкхена встал ком. Он лишь пассивно завертел головой в отказном жесте, недоумевающе глядя на доктора. Тот зачем-то снял с себя бейджик, а потом принялся за халат, от чего Бэкхен нервно сглотнул: мало ему неприятностей что ли, что еще за шутки такие? Он неуверенно попятился назад, своим поведением явно насмешив старшего, от чего только сильнее расстроился. Бэкхен совсем не понимал, что происходит вокруг него и когда весь этот надоевший дурдом, наконец, закончится. — Если тебе не комфортно со мной в роли доктора, то позволь быть для тебя другом? — Минсок больше пояснил ситуацию, нежели спросил разрешения. Складывая руки на груди, он, выдерживая паузу, добавил: — Бэкхен, расскажи мне, что происходит. Бэкхен пару раз хлопнул глазами, на автопилоте переспрашивая жестом «что?». — Откуда у тебя гематомы на теле, Бэкхен? — напрямую задал интересующий его вопрос Ким. На это у Бэкхена опять было два противоречивых варианта дальнейших действий: а) выдохнуть от своей глупости и б) повеситься прямо здесь и сейчас на чертовой шторе, потому что Ким Минсок узнал его самую сокровенную из всех тайну. Бэкхен опустил взгляд, не зная, что предпринять и что ответить. В защитной реакции он схватил себя за локти, закрываясь от расспросов и разговоров, что Минсоку категорически не понравилось, но он решил не произносить этого вслух, и не сдаваться. — Бэкхен, у тебя проблемы? — голос был мягок и требователен одновременно, — пожалуйста, дай мне хоть какой-нибудь ответ. Я хочу помочь. Минсок не знал куда деть свои руки: то скрещивал их на груди, то опускал и прятал за спину, то просто складывал две ладошки вместе, показывая, что вот он я, Бэк, я не кусаюсь, не бойся. Бен Бэкхен, достаточно обманутый людьми и самим собой, предпочитал молчать, как партизан, не выдавая своего секрета. Проявление такого внимания и заботы вызывало у парня смешанные чувства: Бэкхену было слишком боязно, он не хотел обидеть или оттолкнуть от себя Минсок-хена, который почти наверняка не стал бы причинять ему вреда (Бен успел умозаключить, что ему просто нет никакой выгоды этого делать, да и он достаточно взрослый), но и говорить об этом личном он не мог. Просто не мог.

Правда ли, что люди могут играть с чувствами людей, независимо от возраста и положения?

Ким, человек далеко не глупый, осознавая, что ответа ему все-таки вряд ли дадут, опускает голову, хватаясь пальцами за переносицу. А Бэкхену хочется плакать: хочется плакать от того, что все так, от того, что это Бэкхен плохой, а не кто-то другой, от того, что Минсок-хен замечательный человек и Лухану с ним очень повезло. И вообще в этой жизни поголовно всем повезло кроме него. — Позволь хотя бы осмотреть? А этому противостоять Бэкхен почему-то не смог, позволяя провести небольшой осмотр. Сам он никогда ничем подобным не занимался: ну было и было, живой же, и ладно. Оказалось, такое поведение и отношение к собственному здоровью неправильное и глупо-эгоистичное. Бен не смог пересилить себя и снять одежду даже перед доктором, поэтому лишь просто приподнял подол свитера и закатал рукава, открывая доктору Киму доступ к коже. Краем глаза Бэкхен пытался уследить за хоть одной эмоцией, что могла бы проскочить на лица осматривающего доктора, но он был непоколебим. Никакой грубости, ни отвращения, ни неприязни, только безграничная аккуратность, теплота и забота. Бэкхен, привыкший к тому, что люди приходят и уходят, словно он вагон метро, глубоко в своей душе был счастлив иметь моменты с таким удивительным человеком. Даже если их пути разойдутся, Бен Бэкхен всегда будет помнить и никогда не забудет хорошего. Люди, у которых хорошего в жизни было катастрофически мало, просто не могут такого выкинуть из своей памяти: они будут бережно хранить эти воспоминания. Минсок причитал лишь о том, что у Бэкхена до одури нежное тело и чувствительные мягкие ткани, как и он сам. Ким твердил сам себе о том, что «не похоже, чтобы кто-то бил», а Бен усмехался: били, еще как, словами, в самое сердце. Бьют до сих пор. Сошлись они на том, что Бэкхену требовалось быть осторожным и не причинять себе вреда, а так же мазать необычные синяки (Минсок же об этом не знал) мазью с определенными компонентами. Бэкхен послушно согласился — купить все равно придется, вдруг поможет. Заверив Минсока, что у него нет проблем и никто его не избивает, Бэкхен пообещал когда-нибудь обязательно рассказать врачу удивительный феномен, который не объяснялся с научных законов и не был отмечен в медицине (становиться подопытной крысой тоже не лучший вариант).

Теперь у Бэкхена с Минсоком есть более прочная связь, которая держится на одном маленьком (большом) секрете.

Домой Бэкхен возвращается, как под гипнозом. Двигается он на подобии робота, словно на батарейках. Приводит квартиру, да и себя в порядок (относительный), играть на скрипке больше не ходит и редко покидает дом. В мыслях туманная пустота, внутри целая бездна, и Бэкхен словно падает сам в себя, некому протянуть ему руку. Через пару дней он не выдерживает и обо все рассказывает О Сехуну, выплакивая последние слезы на его плече. Еще через неделю он, возвращаясь из магазина с пакетиком в руке, с болезненно бледным лицом и впалыми щеками, натыкается в подъезде на высокую фигуру — никто иной, как Пак Чанель. Они долго смотрят друг на друга, а Бэкхен если честно устал сильно. Устал давать шансы, пользоваться шансами, чего-то ждать и верить. Вся эта игра высосала из него последние жизненные соки, и теперь Бэкхен ассоциировал сам себя с засохшим, невкусным и некрасивым лимоном.

Очень символично, однако.

Соулмейт Бэкхен, прячет руку с меткой, перехватывая правую за локоть, неловко топчась на месте со своим пакетом. Чтобы подойти к своей квартире и открыть дверь, нужно преодолеть препятствие в виде Пака, который не отрывает взгляд от Бэкхена, и тот не знает куда себя деть от этого взора. — Привет? — выходит как-то глупо, нелепо, словно они мальчишки, которым по четырнадцать. Бэкхен поджимает губы, бесшумно втягивая носом воздух в легкие и выдыхая ртом, чтобы не растеряться, как обычно. Выходит куда лучше, и Бен может по праву собой гордиться: он не растекся лужицой, даже если очень хотелось бы, у него тоже есть гордость, у него тоже есть чувства. Чувства, между прочим, не к кому-то иному, а к Паку, который так упорно пытался эти чувства задушить.

Не на того напал.

Юноша осторожно вертит головой, отвечая «нет», смотрит под ноги и обходит Чанеля. Достает из кармана ключи, которые спрятал туда из-за пакета, с первого раза вставляет нужный в замочную скважину и открывает дверь. Чанель хватает его за руку на пол пути и тянет на себя, не то, чтобы требовательно, а скорее с некой мольбой. — Почему нет? — они вновь так непозволительно близко, что Бэкхен может созерцать любимые прекрасные глаза, но Пак нервно закрывает их и, чуть склоняясь, говорит тише, почти в самое ухо, — последний раз, последний шанс, пожалуйста. Пустишь? И Бэкхен пускает.