you are my soulmate

Когда Бен Бэкхен находится рядом с Пак Чанелем — у него все плывет и земля уходит из-под ног, и этим все сказано. Когда Чанель говорит своим удивительным и приятным голосом, к которому Бэкхен уже привык, только на этот раз он может слышать его в живую, а не в своей голове. Когда он кажется искренним, смущенным и растерянным от незнания или же простого неумения преподнести себя в такой ситуации с наиболее лучшей стороны, как-то мирно объяснить и доказать Бэкхену, перед которым успел знатно наломать дров и упасть лицом в грязь, утопая в ней почти по самые свои смешные уши, что Чанелю нужен шанс, что этот шанс нужен ему, как ничто иное, больше, чем, наверное, сам воздух, потому что если Чанель не сможет вернуть Бэкхена — он задохнется. Пока Чанель говорит, часто заикаясь об одном и том же, растягивая слова и бесконечно волнуясь (это видно по его нервной привычке теребить пальцами что-то, пусть даже свою рубашку или же руки Бэкхена), его сердце отбивает ритм с бешенным темпом, и все попытки стать более хладнокровным не увенчаются успехом. Сам Бэкхен слушает внимательно, иногда пропуская что-то мимо ушей лишь потому, что Пак Чанель, и думает, что он никуда не уходил, да и возвращать его не нужно — он всегда был, просто его никто не брал. Бэкхену хотелось сравнить себя с камнем, ибо он точно так же ничего не делал и, кажется, выстроил баррикады чувств в своей душе, чтобы было меньше боли. Вдоволь вкусив и испробовав на вкус чувства, он уже со страхом допускал в своем сердце веру в то, что чувства могут быть взаимны, что они могут быть светлые, не приносящие жгучую боль (в случае с Бэкхеном, кстати, не только душевную). Внутри все словно сжалось и тяжелые оковы оцепили внутренний мир юноши вровень с его разумом. Он будто бы ощущал, как какая-то сила пытается пробиться сквозь эти стены, но чтобы сделать это — нужно приложить колоссальные усилия.

Колоссальны усилия они прикладывают оба в работе над собой и своими отношениями, но оно того стоит.

Когда руки случайно касаются друг дружку, задерживаясь лишь на мимолетное мгновенье, по телу будто бы вновь проходит электрический заряд: уже менее сильный, не болезненный, а даже по-странному приятный и… конечно же, теплый. Бэкхену кажется, что он ждал этого яркого ощущения момента всю свою жизнь, с самого рождения, желая чувствовать себя комфортно и быть полностью увлеченным. Чанель открыто недоумевает: он никогда особо не витал в облаках, в сказки не верил, стремительно забывая все свои детские и подростковые книжки и романы, но Бэкхен творит с ним невообразимое. Его нахождение рядом с ним и факт того, что Чанель все-таки взял ситуацию под контроль (тешит его самолюбие); его удивительно красивые черты лица, которые он словно не замечал ранее; его глаза, форму которых (Чанель мог поклясться) он никогда не встречал; его длинные ресницы, прикрывающие все те же прекрасные глаза, при каждом новом взмахе невольно напоминающие ему крылья небесных ангелов; его волосы, от которых исходил такой приятный аромат шампуня, что Пак чуть было позорно не упал прямо там, в подъезде, когда поймал Бэкхена за руку входной двери в его уютную квартиру; его изящные и, кажется, слишком худые руки, постоянно спрятанные в длинные рукава свитеров и безразмерных кардиганов, куда могли поместить еще как минимум двое таких; наконец, его голос, которого Чанелю услышать не довелось, но который он словно чувствовал своим нутром. Сердце Пака напоминало ему некий радар, который, спустя такое долгое время, стал работать исправнее и лучше засекать любые точки тепла, любые мешающие помехи, надвигающиеся бури и, что самое главное в этом плане, стал лучше и чувствительнее реагировать на самый важный «датчик» — его собственного соулмейта.

Не хватит всех языков мира, чтобы описать то, что они оба чувствуют.

«Прямо как в универе», — думается Паку, которому кажется, что практически все проблемы аннулировались в подсознательной и считались побежденными по автомату. Его эмоциональный посыл настолько сильный и крепко привязанный к Бэкхену в эту секунду, что соулмейт, словно все тот же радар улавливает мысли Чанеля в своей голове, и Бэкхен прикусывает губу, чтобы скрыть свое желание слегка улыбнуться. Бэкхен больше не боится этой волшебной особенности. А Чанель умеет быть милым. Именно в тот день в их жизнях происходит очередной переворот, только более мирный, наверное, самый тихий, без бунтов, без боли, без каких-либо жертв. Две судьбы, две жизни, давно обозначенные, как принадлежащие друг другу, совершили огромный прорыв и медленно стали воссоединяться в одно целое, крепкое и нерушимое. И это становится их первым, очень важным, романтичным, но в большей мере ответственным за прошлые проступки шагом в их новую, совместную, счастливую жизнь. В головах обволакивающая все бескрайнее пространство пустота, а вместе с этим в удивительном сочетании — непрекращающиеся мыслительные процессы.

Они могут сочетать несочетаемое.

Бэкхен тихий, спокойный, нежный и меланхоличный по темпераменту, а Чанель похож на мятежную, активную и сильную бурю на природный ветреный шквал с дождевыми осадками или даже напоминает газовый баллон, в котором много энергии, много мощи, но без нужного применения и обращения он попросту не выдержит, да взорвется, неся за собой погром и разрушения. Чанелю бы так совсем не хотелось. Чанель смотрит как практик, Бэкхен силен в теории, Чанель не уверен в себе при столкновении с известными ранее проблемами, а Бэкхен покорно переживает все трудности, ненароком приучая к этому и самого Пак Чанеля, который быстро учится. Чанель спортивный, а Бэкхен творческий, Чанель смешной, а Бэкхен умный, Чанель, в конце концов высокий, а Бэкхен роста маленького, поэтому Пак прямо сейчас подает ему сахарницу, которая по неизвестным причинам успела запрятаться на верхнюю полку.

Такие разные, но такие похожие. Разве это не дополняет их?

Бэкхен, неловко стоящий на носочках, тянущийся за сахарницей, при этом отчаянно пытаясь удержать в кулачках края рукава свитера, чтобы те случайно не сползли вниз и не раскрыли его самый большой и секретный секрет, выглядит не просто мило, а сильно на столько, что Пака словно прошибает насквозь. В памяти его надежно отпечатывается этот образ, получается неплохая картина, но делиться ей Чанель пока ни с кем не намерен. — Держи, — пальцы соприкасаются, и Бэкхен, смущаясь очередного близкого контакта со своим соулмейтом, чувствует бегущие мурашки по коже, из-за прикосновения и тембра голоса Чанеля.

Он Чанеля очень сильно любит, до мурашек и покалываний в мягкий подушечках пальцев, но быть дополнением к его жизни хочется уже менее, а если честно, то совсем не хочется. Такое и не рассматривается уже.

Бэкхен не может сказать спасибо, и этим он заметно подавлен. Он лишь опускает голову еще ниже, всем сердцем извиняясь и благодаря, и спешит отойти, чтобы быть чуточку посвободнее в своих действиях. Стоять спиной к Паку оказалось даже сложнее, чем смотреть глаза в глаза, потому что ощущать на себе пристальный и непрерывный взгляд пары темных глаз намного тяжелее, это вгоняет Бэкхена в состоянии неловкости, стеснительности и еще большей скромности. Он редко задумывался о том, что его немота так уж сильно мешает жить, всегда считал, что не доставляет лишнего шума, что кажется умным, что даже и не воображал, как может звучать его голос, но сейчас все по-другому. Сейчас парень, сейчас Чанель, сейчас его соулмейт, совершенно здоровый и полноценный человек, и Бэкхен не может дать ему то, что ему так нужно. Бэкхен не считает себя каким-то не здоровым (думать о том, что ты всего-лишь мусор и неудачник, ему хватило), но это сильно ранит, давит морально, стесняет Бэкхена. И Бэкхен неистово комплексует по этому поводу. Плакать перед Чанелем совсем нет желания, ведь он и так наверняка считает Бэкхена девчонкой, плаксой и вечно слабой размазней. Но даже если это теперь называется так, Бэкхен согласен быть размазней. Он не хочет менять свою натуру на буйную и бесчувственную душу, которой, кажется, обладает сейчас добрая половина людей. Он бы наоборот хотел сохранить, уберечь, показать все прелести своего склада Чанелю, поделиться с ним, стараться проявлять свои лучшие умения для него одного, просто быть с ним, черт дери. — «Можно мы хотя бы так поговорим?» — перед Бэкхеном аккуратно ложится записка на столик, а пальцы Чанеля, на которые он успевает засмотреться, учтиво двигают квадратный стикер ближе к кружке Бэкхена с забавным пингвином. У Чанеля кружка с желтым, пушистым и милым цыпленком, который только-только вылупился из яйца и желает исследовать мир. Чанель думает, что в какой-то степени это даже символично, ведь сейчас перед ним открывается совершенно новый мир — мир с Бэкхеном, с которым нужно познакомиться заново. Бен слишком медлит в ответе, да и не спешит брать в руки протянутый карандашик. Чанель неловко чешет затылок, пока Бэкхен кусает губы. Запах чая отдает приятным цитрусом, такой Чанель пил только во времена своей зимней простуженности, чтобы поскорее оправиться и не пропускать тренировки, но сейчас ему он очень нравится, потому что Пак Чанель совершенно точно и необратимо простужен Бен Бэкхеном.

Оказывается, любовь бывает заразная, как бы хорошо ты не прививался.

Пока Чанель генерирует в своей голове, что можно было бы написать еще, чтобы выудить из Бэкхена хоть пару написанных слов, Бэкхен незаметно написал ответ черной гелевой ручкой и осторожно катнул листок по гладкому столу, ожидая, пока Пак заметит. — «Как бы глупо это не звучало, я не хочу стеснять тебя. Не стоит того, чтобы становиться мне подобным, ведь ты можешь говорить свои мысли вслух». На строчке о «мысли вслух» Бэкхен сглотнул, потому что невольно вспомнил все ранящие его душу и тело слова, которые слышал в своей голове. Эта связь все еще удивляла его и не поддавалсь никаким объяснениям, кроме одной не менее расплывчатой в своем понимании причины — соулмейты. Быстро пробежавшись глазами по аккуратному почерку музыканта, Чанель нахмурил брови и немедля схватился за то, чтобы настрочить ответ в этой переписке. Это было уже не настолько неловко, как в самый первый раз, но Бэкхен, вдыхающий ароматный запах чая, витающей в кухне, все еще пытался расслабиться. Чанель, бурно принявший слова Бэкхена близко к сердцу, не рассчитав силы, нажал на карандаш слишком усердно, с треском переламывая черный грифель. Парень завертел головой и быстро заменил карандаш на ручку с красной пастой, в красном колпачке. На кухонном столе у Бэкхена почему-то всегда имела место быть карандашница, куда нередко протискивались разные канцелярские штуковины, а вместе с тем и маленькие канцелярские стикеры разных цветов. Иногда их оттенки повышали Бену настроение, этим лайфхаком он пользовался с детства, и это одна из немногих хороших вещей, которую он помнил. Чанель притормозил в своем рвении, видимо, все-таки решив обдумать написание своего ответа. Спугнуть и без того напуганного им же Бэкхена своей пылкостью и опрометчивостью не хотелось. — «Прости меня». Бен держит стакан двумя руками, словно он замерз и греет руки, хотя тепла в доме хватит на кучу человек. Тепло в доме сохраняется за счёт тепла искренней любви сердца, и поддерживается солнечными лучами, такими частыми гостями ясными днями именно в светлой кухне. Но солнца свет сейчас почти не светит и стремительно идет на убыль, а потому Бэкхен чувствует себя комфортнее с наступлением любимого времени суток — вечера и ночи. Тишина длится долго. Он вновь делает тихий, глубокий вдох и легкие заполняются ароматом цитруса. Бэкхен запускает пальцы в свои волосы, задерживает дыхание, а выдыхают они уже синхронно, не сговариваясь ловя взгляды друг друга и неловко улыбаясь, потому что Бэкхен отвечает: — «Прощаю».

И никому неизвестно, стоит ли действительно забывать все прошлое и начинать все с чистого листа, или стоит ценить их историю, чтобы научиться ценить остальное кругом, ценить чувства, понимать друг друга и учиться на былых ошибках.