you are my soulmate

Все что помнил Лухан это то, что он увидел в последний раз, выходя из книжного магазина в центре, когда приобрел новую книгу и блокнот, потому что старый закончился, а Лу-Лу всегда нравились интересные и творческие дизайны оформления. Тогда он остановился на выходе у большой прозрачной двери, чтобы определить покупку в сумку, едва ли не сталкиваясь с другим покупателем мужчиной. После того, как они разминулись, Лухану открылся обзор на то, что заставило его уронить книжку на пол. Та с громким хлопком приземлилась на гладкий пол, когда из дверей кафе, что находилось напротив, через дорогу, выплыли две знакомых фигуры. От удивления и неизменного чувства некоторого предательства губы Лухана разомкнулись. Не без ревности он наблюдал за тем, как обычно спокойный и безэмоциональный Сехун открыто улыбался вместе со своим другом Бэкхеном. Когда они дошли до угла здания, где обнялись, прежде чем разойтись по разным автобусным остановкам, Лухан понял, что у него что-то оборвалось в груди, потому что Сехун обнял его настолько душевно, как, наверное, родную маму не обнимал никогда.

Если закрыть глаза на метки, ни Лухан, ни Сехун не принадлежат друг другу, свободный Сехун, вероятно, сердечно любит другого и имя ему Бен Бэкхен. Но тогда почему Лухан чувствует такую глубокую обиду, затаившуюся в сердце?

Он совсем не знает, что делать. Пытаясь унять собственную дрожь, Лухан опускает на корточки, где нервно хватается за корешок книжки, пытаясь поднять. Словно недовольная такой грубостью представительница литературного содержания не желает поддаваться, еще целых два раза хлопаясь обратно, на что парень лишь закрывает глаза, шмыгает носом, чтобы не дай бог слезы не накатили (в последнее время он стал слишком чувствительным, может, погода?), более спокойно и любезно подцепляет книгу, прячет ее в свою кожаную сумку-рюкзак и спешит на выход. Лухан очень спешит спрятаться дома в своей крепости, потому что чувствует себя слабым и разбитым, покоренным огромнейшей несправедливостью, поэтому несется по улицам стремглав, заставляя водителей в машинах мгновенно седеть от страха и бесконечно сигналить, а прохожих оборачиваться, удивленно качая головой. Лу ведет себя совсем не по-взрослому, но он и не взрослый вовсе (?). Он по крайней мере просто молод и влюблен, кто не понаслышке знает, что это такое, тот поймет. Но брат далеко, Чондэ, у которого несколькими днями ранее Лухан проливал свои слезы на плече, словно воду в решете, занят работой. Дом пустой, в нем тихо, спокойно и… одиноко. До одури и боли одиноко, но Лу не может себе позволить признаться в том, что хотел бы заполнить это одиночество кем-то конкретным. Ему жаль оставаться одному, когда все кругом, казалось бы, живут парами или дружной семьей; ему одиноко ужинать перед скучным телевизором и непривычно желать брату спокойной ночи по телефону, без объятий и теплых поцелуев в лоб; ему как минимум страшно спать одному с выключенным светом, потому что детские страхи и гуляющая на ночь глядя фантазия не исчезают даже в двадцать три. Или Лухан сам себе все это надумывает, поглощенный инстинктом жертвы. Лишь в редком и единственном в его случае виде он открывает для себя плюс пустой квартиры: никто не мешает его проявлению эмоций, будь то (не)обоснованная агрессия, сменяющаяся слезами под грустную музыку в наушниках или смех, по своей составляющий больше смахивающий на приступ истерики. Он злится и обижается не только на Сехуна, но и на Бен Бэкхена, оправдывает себя тем, что полностью имеет на это право. Лухан невольно попадает в шкуру жены, чей муж ушел к любовнице, предав ее, но ведь это не так — кто вообще даровал людям привычку присваивать себе то, что им не принадлежит? И от этого больнее. На следующее утро у Лухана опухшие глаза и разодранные лопатки, потому что достать ногтями до имени на своей спине, чтобы содрать его к чертям или послать ему какой-нибудь сигнал из космоса, оказалось так же сложно, как достать до О Сехуна в реальной жизни. Ведь он вроде бы рядом, а вроде и нет. Все что помнил Сехун это то, что последнее время получал один за другим отворот-поворот, и все это касалось Лухана. Начиная с того, что он странно себя вел и стремительно и добровольно шел на абстрагирование от общения с их былой компанией, где он и так был не особо активен и, казалось, посещал совместные прогулки и встречи только из-за брата. Сначала никаких изменений не замечалось, но со временем обычно приятный и нежный Лухан становился дерганным, более колким на язык (что относилось не к Чондэ, как это обычно бывало, а к Сехуну и другим!), молчаливым и просто непохожим на себя. Сехуну он напоминал сложного подростка, у которого перестраивается не только организм, но и внутренний мир, который рушится, ломается, сгорает до тла, где наравне с обломками старого пробивается новая флора: новые взгляды, новые мысли, новые жизненные позиции и интересы. Но Лухану двадцать три, он окончил институт, работает и вообще-то давно перерос возраст юношеских всплесков, поэтому вряд ли это могло быть возможно. Для всех остальных было еще большей загадкой, что происходит с Луханом, который стал похож на одиноко блуждающую по серому небу тучку, но Сехуну казалось, что этого просто не замечают. И хоть Минсок, по своему обыкновению вечно находящийся в тревоге за своего младшенького, несколько раз интересовался у Лухана, не без ноток волнения в голосе и блестящих глаз, все ли у него в порядке, на что младший давал малоисчерпывающие ответы, явно давая понять, что будет говорить об этом не при «посторонних». «Посторонними» считались Бэкхен и Сехун, которые часто проводили с ними время, с последним из которых Лухан несколько раз за обычные вечера или дни (в зависимости от времени их встречи) встречался взглядами, но не задерживался дольше секунды и отводил взгляд в сторону, оставляя Сехуна с носом, потому что тот смотрел на него еще минимум секунд пять, не меньше. В голове Сехун постоянно и безустанно думал, а от его внимательного взора не удалось ускользнуть тому факту, что Лухан частенько смотрел на них с Бэкхеном со странными, едва читаемыми эмоциями во взгляде, пока Минсок с Чондэ увлеченно о чем-то спорили, рассказывая слушателю Бэкхену очередную историю. Это натолкнуло Сехуна на определенные выводы. На следующий день после воскресенья, в которое они с Бэкхеном по великой дружбе делились своими секретами насчет людей, чьи метки они носят на своем теле и в своих сердцах и мыслях, Сехун хотел сделать сюрприз: из-за одного проекта, которым его нагрузили даже летом, он не смог ходить к детям и Лухану, не смог проводить с ними время, поэтому успел наскучаться по всем. И по Лухану даже большей детей. Но в привычном кабинете на месте, где обычно работал маленький и светленький Лу-Лу, дежурил другой человек, совершенно чужая, незнакомая женщина, которая сообщила, что сегодня она заменяет Лухана. На следующий день ему сообщили, что Лухан неважно себя чувствует, поэтому не сможет работать с детьми какое-то время, пока не поправится. Через неделю выяснилось, что Лухан взял отпуск за свой счет. Сехун заволновался, но Чондэ тем же вечером за бутылкой пива проболтался ему о том, что «братишка Лу-Лу просто устал, наверное». Интересоваться напрямую Сехун стеснялся, а еще больше его смущала та мысль, что это заставляет его чувствовать это смущение и неловкость. Ведь если позвонить Минсоку или спросить у того же Чондэ, они явно что-то заподозрят, что этот интерес неспроста или же… нет? В любом случае хитрый прищур Чондэ-тролля, которому палец в рот не клади — сморозит какую-нибудь лабуду, от которой Сехун потеряет ориентир, О в аду видал, а потому решил молчать — себе дороже. Один раз, совершенно по счастливой прихоти удачи, Сехуну удалось выцепить Лухана. Случилось это в больнице Ким, где работал Минсок. Тогда они с Чондэ приехали туда, потому что у старшего были какие-то дела, и Минсоку нужно было что-то лично передать, а Сехун искал помощи по проекту именно у хена, потому что он вроде бы в бизнесе шарит, нужно и Сехуна научить вычислять, строить графики и всякое такое, поэтому и пришлось поехать с ним. У Чондэ машина, с него не убудет. Лухан шел вперед и вместе с тем копался с какими-то папками, пытаясь ровно уложить их в пакет с оригинальной больничной эмблемой. Увидев Сехуна, уверенно идущего прямо на него, Лухан сделал вид (причем он явно надеялся, что это выйдет крайне незаметно), будто он не увидел знакомое лицо парня, и свернул к лестнице, по которой всегда ходил до кабинета брата, если лифт был наполнен битком. Сказать, что Сехуна это удивило — ничего не сказать. Лухан совершенно откровенно удирал от него, словно трусливый кролик. Выйдя из себя, парень ускорил шаг, преследуя Лухана по больнице и очень скоро настигая свою цель. — Лухан? — вышло как-то неожиданно, потому что Сехун сам от себя не ожидал, что сможет применить силу, буквально припечатывая парня к стене. Лухан почти достиг лестницы, но сбежать не удалось. Сехун, одной рукой держащий его за запястье, почувствовал, как Лухан напрягся. Он внимательно смотрел в глаза: они были слегка покрасневшими, чуть опухшими, словно юноше действительно нездоровилось эти дни. — Привет, — через некоторое время выдал Лухан, переводя дыхание и отводя взгляд, — ты меня напугал. Честно говоря, Сехун и не думал извиняться за случившееся, потому что отчитываться здесь должен явно не он, а Лухан, который ведет себя слишком странно. Он что, держит за дурака его что ли? — Объясни мне что происходит? — потребовал Сехун, нахмурив брови, но видя взгляд Лухана, который старательно делано удивлялся, будто не понимая, чего от него хотят, Сехун добавил: — Лухан, почему ты бегаешь от меня две недели подряд? Я чем-то обидел тебя? Лухану хочется съязвить что-то вроде «обидел, еще как, козел» или «иди у Бэкхена своего спроси», но он учтиво молчит, прикусывая язык. Маленький он всегда так делал, чтобы не сболтнуть родителям или кому-то другому лишнего, вот и сейчас помогло. Лухан упрямо сжимает губы и задерживает дыхание на какой-то миг, потому что боязно задышать часто-часто от волнения, тем самым выдавая себя. Дыхание у Сехуна отдает сладкой мятой, он любит этот вкус жвачки. Рука сжимает запястье, и парень буквально разрывается напополам: хочется взяться за его руку или, чего хлеще, обнять его крепче, сильнее и ближе, чем кто-либо, чем Бэкхен, и одновременно с этим хочется дернуться, вырываясь из хватки. Потому что у Лухана есть характер и прогнуться сейчас равносильно проигрышу, да только вот какому — непонятно.

Влюбленные в войне сами с собой.

Лухан отнекивается, дает заднюю, мол, не понимаю, о чем ты, Сехун, и хватается руками за его предплечья, чтобы освободить себя. У Лухана холодок по коже, она гусиной становится, а Сехуна будто стрелой насквозь поражают — метка горит от прикосновения Лухана, напоминая о себе. В глазах парня можно открыто читать испуг, а Сехун в оцепенении. Его отвлекают Чондэ и Минсок, которые не без удивления наблюдают за происходящим в укромном месте. Сердце у Сехуна срывается на темп марафонца, он держится одной рукой за метку, тихо шипя на самого себя. Пользуясь моментом краснеющий Лухан удирает прочь, всучая брату тот самый пакет с папками, суетливо покидая место преступления, оставляя Сехуна краснеть и отдуваться одного. Но тот тоже долго не задерживается, минует чету Ким, оставляя их ни с чем, лишь мысленно обещая им, что позже все обязательно объяснит, если они до сих пор не поняли. Тотальный игнор Сехуна успехом не увенчается, от этого игнорируемый лишь больше разгорается, а Лухан и зол, и напуган. Ему не хочется долгого выяснения отношений, от которого все уморятся и, возможно, закипят еще больше. Все время Лухан ходит как на иголках, боясь даже присесть на диван, потому что ему кажется, будто сейчас обязательно что-нибудь взорвется в его доме от многовольтного напряжения, даже если это будет он сам. Время позднее, и чтобы хоть как-то себя отвлечь, он пытается приготовить пирог, который с крахом горит, заставляя хозяина дома открывать все окна настежь. Что и говорить, а к кухне возбужденному Лухану лучше не подходить, в особенности если он не хочет подорвать свое скромное жилище и снова съехаться с братом и Чондэ. Лухан чувствует, что сам себя загнал в безысходное положение и теперь мучается, потому что от плесневеющей внутри него обиды хочется сесть на пол и расплакаться прямо посреди комнаты. Сделать ему этого не дает звонок в дверь, долгий и настойчивый, поздний гость явно не отличается особой скромностью, если так. Бросая полотенце на стол, Лухан трет глаза и, забывая все наказания брата, он не смотрит в глазок двери, чтобы узнать не пришел ли плохой человек. С первых же секунд, как только замок щелкает, Лухан жалеет, что посмотреть в глазок напрочь вылетело из его забитой другими мыслями головы. Он готов хлопнуть себя по лбу раз десять, не меньше, но его крепко держат не давая возможности вырваться. Лухан стремительно крутит в своей голове все несложные приемы самообороны, которым год назад его обучал Чондэ, и не кричит до сих пор от страха лишь потому, что у него самое натуральное дежавю: хватка рук настолько крепкая и до боли знакомая, что Лухан разжимает зажмуренные глаза, боясь упасть из-за не очень удобного положения. Сехун. Сехун, успевший закрыть за собой дверь во время вечернего налета на дом Лу, буквально впечатывает того в стену, на этот раз позволяя себе крепко держать парня за хрупкие плечи, облаченные в легкую футболку. — Ты! Ты что с ума сошел?! — не стесняясь вопит Лухан и активно вырывается, но оказывается хорошенько встряхнутым, — что ты делаешь, сумасшедший идиот! Из-за тебя я чуть не умер! Сехун не отличается особым спокойствием, как обычно, да и Лухан тоже, потому что обоими правят эмоции по накатанной. Остановиться уже невозможно. Это как кататься с ледяной горки — остановишься сейчас и в тебя больно въедут со спины. Тормозить уже поздно, шаги назад недопустимы, потому что сейчас это было бы слишком уж глупо. Играть в кошки-мышки Сехун больше не видит смысла, еще большего смысла он не наблюдает в изможденном виде милого Лу-Лу, и от этого сердце обливается кровью. — Отпусти меня! — Лухан продолжает, и Сехун готов повторить свою незамысловатую операцию по приведению в чувства несколько раз, но Лухан не понимает, что нужно замолчать. Сехун совсем не сердится, он просто чувствует раздражение из-за некоторых факторов, но больше всего ему хочется хотя бы обнять этого человека, прижать к себе, вдохнуть запах волос, утыкаясь носом в макушку. Тогда непонятливому юноше к губам Сехун прикладывает указательный палец, ясно давая понять, что нужно успокоиться и вести себя потише — время не детское, дом многоквартирный, сами нервы у обоих не железные. В глазах у Лухана немая паника, а самого его пробивает на мелкую дрожь, и он сам не понимает: боится ли он чего-то или просто бесится, одновременно сгорая от собственного желания.

Лухан чувствует себя непутевым охотником, у которого не задалась охота, потому что цель прямо перед ним, а он, мало того, что промахнулся, так еще и сам угодил в капкан. Смех, да и только.

Понимая, что придется говорить жестами, Сехун вынужден постепенно ослаблять хватку на плечах парня, предварительно смотря в его глаза, очень надеясь с помощью телепатии попросить его вести себя благоразумно. Сехун удостоверяется в этом, когда отнимает палец от мягких губ юноши, и облегченно выдыхает, несколько секунд фокусируясь на предстоящем деле. — Прекратишь от меня убегать? Лухан отвернулся и устремил взгляд в пол. Когда он не изменил своего положения даже после сехуновского «мне нужен ответ», О аккуратно, без грубых движений, но довольно-таки требовательно повернул к себе лицо Лухана пальцами за подбородок. Сердце у того колотилось как бешенное, глаза были затуманены и полны таинственной грустью. — Как долго ты собирался скрывать это от меня? — Сколько потребовалось бы, — Лухан говорит на языке жестов, держа руки между их лицами, заставляя Сехуна непрерывно следить за его движениями. — То есть тебе плевать на мои чувства? — после некоторой паузы задал вопрос О. Это повергло Лухана в шок, по его виду можно было понять, что внутри него сейчас заиграло-зарябило неслыханное количество самых различных эмоций: от смятения, до облегчения; от страха, до победной уверенности; от недоумения, до удивления; от желания заплакать, до безграничного восторга. Он забегал глазами туда-сюда, то и дело скользя по Сехуну, по полу, по стенам. Казалось, нужно было срочно прижать руки к груди — что-то вроде защитной реакции, но Лухан не знал, что могло бы сейчас успокоить его взволнованное сердце. Сехун терпеливо ждал, пока Лухан будет готов ответить, уже своим голосом, вопросом на вопрос, не без заикания, и с застывшими на миг слезами в глазах. — Разве ты не любишь Бэкхена? — голос дрожит, дыхание сбивчивое и слезинка одна за одной по бледным щекам. Сехун ловит их пальцами, только и в силах выдать не менее растерянное и шокированное: — Боже мой, Лухан, с чего ты взял? Лухан дрожит, попадая под дождь из собственных слез. Сехун никогда не мог терпеть чьи-то слезы, начиная от девчонок во дворе, чувствительной мамы, близкого друга Бэкхена, который успел стать ему словно братом, а уж слезы Лухана видеть Сехун не мог и подавно. Хотя бы потому, что его Лухан никогда не должен плакать. Не выдерживая более, Сехун перестает томным взглядом разглядывать личико соулмейта, и порывисто прижимает парня к себе, заключая в крепкие объятия. Лухан, только этого и ждущий, к сожалению, не может успокоиться, и продолжает тихо лить накопившиеся слезы, сжимая в кулачках бомбер Сехуна. Он гладит по спине, касаясь того места, где живет и жаждет прикосновений соулмейта метка, пока Лухан, голос которого дрожит, объясняет все тем, что Сехун и Бэкхен очень близки, для него это слишком сильная близость, и он не сможет такого принять и выдержать, в конце концов, он ревнует, а ревнует, потому что любит. Потому что любит, любит до посинения и злобы на все и вся, потому что Сехун должен быть его, а не чьим-либо другим, потому что соулмейты и это нельзя оспорить. У О от такого маленького, одновременно сильного и слабого Лу-Лу голова кругом. Он мягко гладит того по волосам, позволяя себе уткнуться губами в макушку и вдохнуть носом тот самый вкусный аромат, и думает, что Лухан сам себе все напридумывал, маленький, милый, растрепанный, заплаканный, его дурачок. Когда всхлипы Лу затихают и плечи его перестают содрогаться, Сехун снимает с себя свой теплый бомбер и, плевать что они дома, все равно сквозняк, одевает его на плечи Лу, укутывая того в свое приятно пахнущее парфюмом тепло. Даже отстраняясь, Сехун так близко, что еле устоять на ногах. Сехун указывает на себя, тыкая пальцем в область груди, не сводя глаз с зачарованно смотрящего Лухана, делает нежный кулак обеими руками и кладет на свое сердце, а затем указывает на грудь Лу-Лу. — Я люблю тебя. Лухан тихо выдыхает, опаляя своим дыханием лицо приблизившегося Сехуна, который только что открыто признался ему в любви, и от этого Лухан готов надеть венок на голову и вознестись на небо. Сехун, чья метка с именем Лухана на руке не скрыта коротким рукавом серой футболки, одной рукой притягивает парня за талию так, чтобы бомбер с плеч не свалился, другой держа за подбородок. Сокращенное расстояние между губ в раз приносит поток энергетической волны по телам обоих и новые ощущения. Губы у Лухана чуть искусанные от внутренних терзаний и переживаний, но от этого не менее мягкие и приятные. Соулмейт пахнет сладко, какой-то ягодой или лакомством, а Сехуну это определенно доставляет небывалое удовольствие. Целовать своего человека — чудесно. Еще прекраснее и волшебнее наблюдать подрагивающие реснички, легкий румянец на щеках, смущенный, но полный желания взгляд. У Лухана искренняя и самая красивая улыбка на свете, потому что Лухан — это Лухан. Оригинальный, неповторимый, добрый, талантливый, очень красивый, нежный и соулмейт О Сехуна. — Я тоже тебя… — «люблю» теряется в очередном поцелуе, от которых трудно дышать, но им это нравится. Сехуну нравится чувствовать Лухана в своих руках, такого желанного и желающего, прекрасного на вкус, в основном податливого, лишь иногда отличающегося строптивостью, но это только больше добавляет вкуса. У Лухана на голых лопатках царапины и нетронутая метка, которую ничто не в силах стереть, тем более из его сердца. Так же не в силах, как Лухан не в состоянии сдерживать собственные стоны удовольствия, тонущие в стенах этой ночью, потому что постель сегодня кажется еще мягче, нежнее и приятнее, чем обычно. Сехун без ума от любимых губ Лу, от его рук на собственной шее и спине, от его пальцев, что вплетаются в волосы до корней, от его стройных бедер на себе. Сехуну нравится голос Лухана, который до одури красивый и мелодичный, нравятся летающие между ними в их подсознании электроны и химия, что происходит между ними, нравится осознавать то, что они принадлежат друг другу, потому что вместе с ним, с этим парнем, его соулмейтом, он чувствует себя самым счастливым на свете.

***

Минсок, тихо крадущийся по коридору, с недоумением разглядывая и подбирая разбросанные на полу вещи, останавливается у двери, которая ведет в спальню брата — все тихо. Он оборачивается на Чондэ, который совсем не боится разбудить кого-либо, уверенно шагает прямо в ботинках по дому, крутя на указательном пальце ключи от старой квартиры — оставили у себя, на всякий случай. У Чондэ вид такой, будто он выиграл в самом крупном своем споре и срубил огромный куш, он вот-вот начнет насвистывать какую-нибудь мелодию на радостях. Не найдя поддержки, обеспокоенный Минсок, подозрительно щурясь, тихо нажимает на ручку и открывает дверь внутрь. Та поддается легче легкого открывая чете Ким картину: их Лухан спит в своей кровати, укутанный одеялом, из которого высунуто лишь одно бедро. Все бы ничего, ангел ангелом, если бы он не спал на плече их знакомого О Сехуна, лежащего с открытым торсом, так нагло обнимающего Лухана. Волосы обоих разбросаны на подушке (и плече Сехуна), вокруг царит легкий кавардак, тюль еле-еле колышется из-за приоткрытого окна. Чондэ ловит Минсока как раз на той секунде, когда он открывает рот для громкого и оглушительного визга, как он умеет, и выталкивает назад, бесшумно закрывая дверь. Он держит руку у губ Мина до тех пор, пока тот не обещает не шуметь, а чтобы наверняка Чондэ утаскивает Минсока прочь из квартиры, которая теперь уже по праву принадлежит его донсэнам. — Это… Это… Это… — Минсок, которому от шока тяжело спускаться, держится за стену и за Чондэ, не в силах подобрать слов. В голове куча вариаций от «это что сейчас такое было?» до «это восхитительно, но они скрыли это от нас!». — А я говорил, что он уже взрослый, — ухмыльнулся Чондэ и перед тем как усадить Минсока в машину, беззастенчиво хлопнул того по заду, целуя в щеку, — нам бы тоже… Минсок покрылся краской. Чондэ остался доволен, что его Луханни и Сехунни, а проще говоря «мелкие», наконец счастливы. Особенно его гложили слезы Лу-Лу, за которые теперь, наверняка, можно было волноваться меньше или не волноваться совсем. А если все счастливы и все довольны, то и Чондэ сегодня точно что-нибудь перепадет (вот он где бизнес). Сехун приоткрытым глазом пронаблюдал закрытие их двери, ухмыльнулся удаляющимся шагам и перевернулся на бок, поудобнее обнимая и прижимая к себе Лухана, натягивая одеяло повыше, чтобы первоклассный специалист, в котором нуждаются дети и он, вдруг не заболел.