you are my soulmate

Узнавать друг друга поближе оказалось намного занятнее, чем Чанель с Бэкхеном только могли себе предположить. Из простого интереса, казалось, звеньями развязывалась и переплеталась целая цепочка нескончаемого потока фактов, а так же любопытных деталей, которые, чтобы изучить, потребуется, наверное, целая жизнь впереди.

И она у них есть. И они не спешат.

Начинать всегда сложно. Трудно входить в это состояние, когда ты вроде бы и не приятель вовсе, не друг, но и не что-то большее. Это манит в капкан чувств, особенно, когда ввиду неопытности и непривычки парни с торопливым жаром и пылкостью пытаются включиться в дело, чтобы в минимальные сроки узнать все, что упустили. Но нет, так делать не стоит, и Бэкхен с Чанелем вовремя остепенились, понимая, что плыть по течению, оберегая свой странствующий корабль, гораздо безопаснее и интереснее. С блокнотом и ручкой, естественно, никто не дежурит, дабы всегда быть готовым в любую минуту обновить записи, но все постепенно раскрывающиеся Чанелю детали насчет его соулмейта он бережно откладывает в совей голове, закрывая в безопасную ячейку памяти. Тоже самое и с Бэкхеном.

Он, правда, переживает, что Чанель насытится им слишком быстро и его интерес вновь угаснет.

Но этого не происходит завтра, и после завтра, и после-после завтра, и даже через неделю. За это время, которое они проживали вместе, каждый учился чему-то новому: познавать что-то неизведанное, делиться мнением на те или иные вещи, анализировать и, самое главное, привыкать. То, что Бэкхен и Чанель, и без того соединенные прочной связью, привыкали друг к другу, привязываясь — совсем не было удивительным секретом. Они оба это прекрасно понимали. Как мог заметить каждый из них, своих изъянов и различий между ними было предостаточно, чтобы судить о том, как они различаются, но все это расплывалось и становилось неважным, ненужным и вовсе незаметным под их общими сходствами. Потому что общая черта находила место быть буквально везде, даже в музыке, где у Чанеля, заядлого любителя таких популярных направлений, хип-хоп, рэп, реже рок, находились общие любимые исполнители с обычно лирично-романтичным меломаном Бэкхеном. Чанель, прожигающий дни у Бэкхена дома, всегда приносил с собой интересные фильмы, которые Бэкхену очень нравились. На одном детективном боевике он даже всплакнул из-за хорошего сюжета и отлично подобранных персонажей, а так же переплетения их судеб, невольно сравнивая все это с реальной жизнью, а на каком-то другом фильме случайно задремал на плече у Чанеля, так и проспав до утра, потому как фильмы они смотрели предпочтительно вечерами, для атмосферности. Бэкхен тогда неловко потирал шею и извинялся, на что Чанель лишь как-то довольно улыбался уголками губ, поправляя растрепавшуюся из-за сна челку. Это был второй тот редкий раз, когда Чанель остался на всю ночь и они спали даже в одной кровати (!). За имением многочисленного времени в запасе, Чанель открыл для себя удивительно приятную вещь: Бэкхен, оказывается, умеет превосходно готовить. Этот юноша, постоянно прячущийся за большими кофтами и свитерами, чьи руки так умело разливают чай по кружкам в любое время, обладал невероятной особенностью: он просто открыл рецепт кулинарной книги и творил, даже если не делал ничего такого раньше. Когда Чанель первый раз попробовал на завтрак такой вкусный омлет по почти оригинальному рецепту, он буквально влюбился, да и выходила еда сдобнее и даже красивее, чем на картинках или из былого гастрономического опыта Пак Чанеля. Один раз он даже вызвался помочь с готовкой (не устоял перед Бэкхеном в фартуке с вишенками). Вдвоем готовить оказалось веселее, Чанель подтанцовывал музыке, доносящейся из ноутбука в соседней комнате, весь перемазался в муке, отчаянно пытаясь соорудить такой же ровный и гладкий круг из теста, как у Бэкхена. Они чихали, когда мука попадала в нос, щекоча слизистую, Чанель сыпал ее на волосы Бэкхена, смееясь и говоря о том, что теперь он пшеничный хлеб. С Чанелем Бэкхен быстро привык к юмору и невинным забавам, поэтому не был особо против подурачиться вместе с ним, тем более от этого было уже не так уж и не по себе — они оба вошли во вкус.

Родственные души сроднились.

Такие кулинарные поединки и шоу устраивались чаще, ведь это помогало им запоминать вкусовые предпочтения друг друга, провести время вместе. Правда драить дом после таких делов предстояло обоим продолжительное время. Пак расправлялся со своей половиной гораздо медленнее, дольше по времени, от чего Бэкхен, которому было его жаль часто рвался помогать с работой. Пак шутливо шикал на него и гордо размахивал тряпкой — он ведь не специально, ему просто нужно приналовчиться, и в своей способности он не сомневался. Не сомневался и Бэкхен, и очень скоро они даже затеяли генеральную уборку на большом большом балконе в квартире Бэкхена, который он называл лоджией. Вооружившись перчатками и повязанной на голове банданой (не без помощи Бэка), Чанель стремительно разгребал старые завалы, снося те «в утиль», то есть на помойку, пока Бэкхен орудовал тряпкой и щетками. Через некоторое время (ведь они посвятили этой генеральной уборке почти целый день), парочка, которая с виду напоминала молодоженов, обустроила на лоджии практически отдельную, небольшую и уютную комнатку с маленьким диванчиком. В тот же вечер Чанель принес из дома вкусный яблочный пирог, которым их угостила его милая мама. Устроившись в своем маленьком уголке, куда они провели лапму и гирлянды, укрытый пледом Бэкхен пил чай с пирогом, кормил им читающего книгу вслух Чанеля, и вместе с ним наслаждался вечером, потому что под пледом тепло, а под боком у Чанеля еще в тысячу раз лучше. Чанелю, признаться честно, скромность и некая невинность Бэкхена даже нравились, приходились по душе, но то, что Бэкхен всегда переодевается в ванной, иногда находясь там слишком долго, а так же даже в самый жаркий день носит на себе довольно закрывающую тело одежду, доставляло ему чувство тревоги и беспокойства. Чанель впервые так яро ощущал это чувство обеспокоенности за своего соулмейта, за человека, который так сильно дорог. Бэкхен же и правда редко когда позволял себе надевать что-то, что могло бы раскрывать заживающие синяки и ссадины на его теле. Пару раз он чуть не выдал сам себя — Чанель разглядел на коленках под короткими бриджами несколько желтеющих синяков, на что Бэкхен спас себя тем, что он «случайно упал и стукнулся, вот и все». Но с каждым разом было все сложнее: на улице лето жаркое, дома он все чаще не один, ведь Чанеля в его жизни вдруг стало очень много — купайся, словно в море-океане, но Бэкхен все еще не мог позволить себе такой роскоши. Внутренние страхи все еще держали верх над ним, а справляться с этим всегда очень сложно. Синяки, которые давно поселились на теле Бен Бэкхена, стали проходить тогда, когда Бэкхен впервые в жизни услышал от Пак Чанеля комплимент. — Ты чудесно рисуешь, — перед лицом Бэкхена засветилось то, что тогда оказалось безвести пропавшей вещью, — спасибо, что нарисовал меня. Ты такой талантливый. Бэкхен, переполненный чувством исступления, с трудом мог различить плывущие фразы и извинения Пака о том, что он без спроса присвоил себе чужую вещь, кажется, поясняя это тем, что им двигал внутренний порыв сердца, так как этот портрет его ужасно впечатлил и очень понравился. А Бэкхен, аккуратно касаясь кончиками пальцев неровного оборванного края листа, чувствует странную силу, будто что-то разглаживается на его коже и растворяется. Бэкхен думает лишь о том, что он очень скучал по этим нарисованным черным грифелем карандаша глазам, которые смотрят на него с его коленок, и вообще не плохо было бы поместить такой чудный портрет в рамку. В глазах плывут лучи от света из-за подоспевших слез и Чанель присаживается перед Бэкхеном на корточки, беря его лицо в свои большие ладони, с беспокойством заглядывая в глаза. Бэкхен лишь извиняется за то, что он немного (много) плакса, рева-корова, зови как хочешь, Чанель, но не уходи, на что Пак лишь вздыхает и слега улыбается, гладя соулмейта по нежной щеке. — Пожалуйста, извини меня и прекрати грустить, — глубокий голос Чанеля уходит на шепот, и у Бэкхена от такого шарма мурашки по коже, — и еще перестань извиняться, ведь тебе не за что. Лучше улыбайся — у тебя очень красивая улыбка.

И Бэкхен улыбается, потому что Чанель, для Чанеля, который улыбается в ответ.

Тем же вечером Бэкхен впервые раскрывает Чанелю свой маленький творческий «сундучок из сказки»: стихи показывает, которые писал когда-либо, рисунки, ноты. Чанель просит сыграть что-нибудь, а Бэкхену весьма стеснительно, но парень очень просит, настойчиво изъявляя желание послушать что-нибудь красивое, можно классику, но лучше произведения его собственного сочинения. Бен давно не играл и чувствует, что ужасно соскучился по скрипке, по мелодиям, что льются и ублажают душу, и все вокруг словно расцветает, потому что музыка лечит. Еще через неделю Бэкхен, не без стеснения, знакомится чуть ближе с Тао и Ифанем, которые ведут себя с ним настолько приветливо и свободно, словно они давние друзья, знающие друг друга всю жизнь. Это непривычно, но очень подкупает. Тао не дает Бэкхену чувствовать себя зажато или «не в своей тарелке», потому как когда Ифань с Чанелем уходят за попкорном и питьем для кино, Тао уже секретничает с Бэкхеном, говорит, что Бэкхен выглядит очень красиво, хвалит вкус Бэкхена, а еще фильм, на который они пойдут, потому что он очень хороший (Ифань в этом спец). Тао выпаляет что-то о том, что на такие фильмы чудесно ходить парами, как на свидание, чем вгоняет Бэкхена в краску и тот еще долго прячет лицо от Чанеля (благо в зале кинотеатра темно). Фильм Бэкхену и правда очень нравится, по крайней мере по трем причинам: приключения, любовь, сидящий Чанель рядом. Бэкхену стеснительно даже думать о чем-то романтичном, они же не полноценная пара, как Ифань с Тао, которые даже держатся за руки, но пару раз он стреляет взглядом по Чанелю, который выглядит очень завораживающе при таком таинственном освещении от одного экрана, кажется, даже не подозревая о том, что по нему взглядом стреляют так же, а несколько раз даже задерживаются около половины минуты. Когда свет в зале загорается, Тао нехотя отлипает от плеча Ифаня, потягивается и хвалит саундтреки фильма, уже в нетерпении обсуждая с Ифанем актерский состав. На выходе Бэкхен теряется в толпе людей, не замечая нигде знакомой одежды своих трех спутников, как вдруг он ощущает тепло со спины и дыхание в макушку. Чанель аккуратно подталкивает его вперед, словно оберегая, а потом молча хватает за руку.

Держаться со своим соулмейтом за руку бесценно.

После кинотеатра они идут гулять по аллее, и Бэкхен вспоминает их первый день встречи. Чанель с Ифанем пинают друг другу камень и о чем-то увлеченно спорят, смотреть на это ребячество — загляденье, но Тао неожиданно хватает Бэкхена за рукав, затем за руку и бежит вместе с ним гонять голубей. По аллее раздается искренний смех молодых людей, и это место наполняется еще большим светом, чем от простого солнца. Тогда же узнается, что они очень любят животных, и вообще не плохо бы сходить в зоопарк в следующий раз — там чудесные белые мишки и самая вкусная в мире сладкая вата. По сути дела Чанель дом Бэкхена называть своим домом не имеет права, но когда он переглядывается с Бэкхеном, у которого ближе к вечеру холодеют руки, больше утверждает, нежели спрашивает, мол, «ну что, домой?», Бэкхен готов плавиться, как шоколад на раскаленной плитке.

Его дом там, где его соулмейт.

Когда они входят в квартиру, у Бэкхена подозрительно вибрирует карман, так что он достает телефон, чтобы лицезреть сообщение от Минсока содержательного типа, в котором он спрашивает как Бэкхен поживает, мажет ли он мазью ранки, которую он прописал, и проходят ли синяки. Чанель, которому теперь выпало право открывать квартиру, подается в бок не специально, краем глаза заглядывая в экран телефона. Он успевает раньше, чем Бэкхен отключит экран, решая, что сейчас не подходящий момент для обсуждения такой темы, но этого хватает, чтобы насторожиться. Ужин готовить не надо: во-первых, он приготовлен со вчера, а во-вторых, они досыта наелись сегодня пиццы в пиццерии. Пока Чанель идет в душ первым, Бэкхен выдыхает и взволнованно потирает пальцы: чуть не попался! По времени должно хватить переодеться и ответить Минсок-хену на заботливое sms, поэтому Бэкхен не спеша присаживается на край кровати, строча банальный ответ. Минсок набирает ответ — это видно по высветившемуся значку в переписке, но у засидевшегося Бэка особо нет времени ждать — он так и сидит со спущенной штаниной на кровати. Сгребая в охапку домашние вещи, он подбегает к шкафу, так как привык переодеваться около него, поспешно сменяет уличные джинсы на домашние штаны, стягивает с себя вверх. Телефон оповещает о новом sms и торопыга-Бэкхен уже не берет в расчет то, что вода в ванной давно затихла. Одевается он слишком странно: то носок левый, то штанина, то носок правый. В первую очередь правильнее было бы закрыть пораженные участки тела, чтобы ничего не было видно. Домашняя майка оказывается уже непригодной, потому Бэкхен отворяет дверцы светлого шкафа, разглядывая полки с гардеробом. Он слишком резко дергается, из-за чего задевает ногтем ранку — царапина на плече вдруг начинает немного ныть, и Бэкхен уже почти забыл об этих неприятных ощущениях, но они напоминают о себе вновь. Телефон вибрирует вновь, и почему-то голова кругом идет. — Бэкхен? — обладатель имени испуганно застывает на месте, а глаза у него по два чайных блюдечка. Только не это. Бен разворачивается лицом к Чанелю, который так же, как и он без верха, только торс Чанеля отличается особой чистотой, завораживающими кубиками пресса, где видны два заживающих шва, с которых все еще не вымылась зеленка. Чанель, сушащий голову махровым желтым полотенцем, с чьих волос капает вода на обнаженные плечи и торс — выглядит чертовски обворожительно и сексуально. Мысленно юноша ударяет себя за такие думы, смущаясь, сглатывает нервно и прикрывается своим бордовым поло, которое успел выудить из шкафа, прежде чем оказался застуканным Чанелем со своими собственными некрасивостями тела. Чанель, от чьего взора не скрылись синяки и царапины Бэкхена, скинул полотенце на кровать и внимательно следя за Бэкхеном, словно волк на охоте, прошел ближе. Испугавшись, Бен завертел головой и выставил ладошки перед собой аля «не подходи», а затем повернулся спиной, желая скрыть синяки спереди и поскорее спрятаться за тканью одежды, совершенно забывая о том, что на спине у него не менее внушающие ссадины. Сердце Чанеля зависает в пространстве и времени от увиденного. Он сам напуган не менее Бэка, в голове лишь одни вопросы: как? почему? когда? почему молчал? — Бэкхен… — тихо позвал Пак, успев перехватить руки юноши, когда он хотел одеться, скрывая свою тайну. Глаза его растерянно исследовали бледное и худое тело Бена, усыпанное многочисленными травмами мягких тканей, словно его хорошенько отпинали за поворотом, к тому же не раз, и не два. Кое-где виднеется пластырь, на плечах царапины, на животе, спине и руках множество синяков. Настолько неожиданно, что у Чанеля глаза разбегаются и мозг словно выплывает из головы, до тех пор, пока он не встречается взглядом с Бэкхеном, у которого в глазах застыли слезы. Чанель зовет, но ему не отвечают и, кажется, даже не думают. Тогда он меняет их местами, стараясь как можно осторожнее прислонить юношу спиной к закрытым дверцам шкафа, чтобы он лишний раз не заработал себе очередную болячку, и требовательно смотрит в глаза. Чанель держит крепко — не вырваться, но Бэкхен и не пытается. — Скажи мне, что это такое? — умоляюще просил Чанель, взволнованно дыша, — откуда синяки, Бэкхен? Откуда все? Чанель нервно оглядывается по сторонам и рукой тянется к столешнице, где хватает маленькую магнитную доску (еще давно он притащил ее от своей младшей сестры), на которой можно писать специальным стержнем и так же ловко стирать написанные послания или нарисованные рисунки. Он протягивает розовую досточку с кроликами Бэкхену, для удобства, требуя, чтобы он немедленно дал ответ на его вопрос. Бэкхен чувствует себя более, чем просто нелепо, когда видит перед собой причудливых зверушек на детской игрушке, с помощью которой они раньше иногда общались, и не выдерживает.

Наверное, если собрать все выплаканные в этой истории слезы — можно наполнить этим количеством целый Ниагарский водопад.

«От тебя». Чанелю кажется, что окончательно сходит с ума, потому что это предел, край, лимит исчерпан. Потому что все, что проясняется в следующие минуты кажется для него самой настоящей магией, причем темной, самым настоящим адом, в частности для Бэкхена. Потому что в следующую секунду между соулмейтами Бен Бэкхеном и Пак Чанелем более нет никаких границ и тайн. «От тебя, потому что так всегда было. Почему именно и как это действует — я совершенно не в курсе, даже представления не имею, но если бы ты только мог знать, если бы ты только мог хоть раз прочувствовать, как мне было больно и страшно. Вместе с этим я сходил с ума: твой голос жил в моей голове, но мне было чертовски больно осознавать, что ты ненавидишь меня. Всегда ненавидел. За то, что я далеко, за то, что я такой, такой немой…» Бэкхен уливается слезами, не в силах более повествовать, отталкивает от себя магнитную доску, пихая Чанеля. А у того сердце кровью обливается абсолютно честно, потому что от услышанного, а точнее прочитанного — уши в трубочку готовы свернуться, а из глаз кровь хлынет вот-вот. Почему все вышло настолько тяжело и жестоко? Более всего Чанель винил себя в том, что он несравненный дурак, который превзойдет всех дураков, если собрать их из всех сказок мира. Он горит желанием узнать все, и в то же время хоть самого себя избить, чтобы действительно хоть на мгновенье ощутить на своей шкуре, что ощутил Бэкхен за все это нелегкое время. Представлять страшно. Чанель возвращает досточку в руки Бэкхена, у которого температура тела явно повысилась выше нормы. Чанель боится как бы у него жар не поднялся, как бы он не грохнулся в обморок, как бы только простил его. «Я жил с этим, по началу было очень непривычно и тяжело, но потом я привык и твои колкие слова стали чем-то самим собой разумеющимся. Но не смотря на это, все это мелочи. Мелочи по сравнению с тем, как сильно я привязан к тебе, как сильно я люблю тебя, Чанель. Когда ты был так мил со мной, когда все стало налаживаться — я ощутил себя самым счастливым на свете человеком, потому что имел возможность просто спокойно находиться рядом с тобой. Каждая строчка в моей лирике была посвящена только тебе одному, и мне было безумно приятно, когда ты оценил, похвалил мои старания. Тогда у меня прошло сразу несколько синяков, и я ощутил несравнимую ни с чем теплую надежду, которая родилась внутри меня». Находящийся в шоке Пак Чанель, пошатываясь присел на кровать, подтягивая за руку и Бэкхена. Тот встал близко (так вышло, но Чанель был совсем не прочь), между ног парня, который только и смог заключить его руками в объятия, носом утыкаясь в область живота. Бэкхен прятал покрасневшее лицо в скомканное поло, погибая, словно увядающая на морозе роза в этой мнимой тишине и пропасти. Он словно сорвался с большого-большого и опасного каньона прямо сейчас. Голова была перегружена и заполнена, потому что он слишком хорошо чувствовал Чанеля ментально, телепатически, морально, физически. Если бы мысли Бен Бэкхена представляли собой какой-то сайт в интернете, там бы сейчас высветилась табличка с ошибкой и «сервис перегружен, приносим свои извинения». Бэкхен тоже искренне приносит свои извинения: «Прости, что я такой тебе попался». Он пользуется моментом, когда хватка Чанеля слегка ослабевает, выбирается из его рук и тихо ступает на кухню, где приглушен свет, где опущена рулонная штора лилового цвета, что добавляет этому место изюминку, еще больше нежных, романтичных черт. Бэкхен не знает куда теперь себя деть и зачем-то ставит чайник, наверное, по привычке, ведь Чанелю нравится его вкусный чай, уютные вечера. Бэкхен даже поверил, что он сам нравится Чанелю. Чанель не заставляет себя долго ждать и спешит на кухню следом, вновь не дав возможности Бэкхену прикрыть свой верх. Едва ли вздохнув, он оказывается прижат бедрами к кухонной тумбы, а напротив глаза Чанеля: такие необычные, удивительной формы, словно два лимона, с красивой складочкой второго века, что еще удивительнее — кажется, со слезами в уголках. Парень перехватывает руку Бэкхена и недолго думая переплетает пальцы. Рука у Бэкхена меньше, удобно помещается в его руке, а сам он невероятно притягательно пахнет. Сам он настолько манит Чанеля магнитом внутри себя, что проще сгинуть, чем жить на свете без него. — Бэкки… — зовет Пак, выдыхая, тем самым опаляя своим дыханием щеки Бэкхена. Он берет его лицо в свои ладони, заглядывая прямо в глаза и шепча: — Если мои слова правда помогут избавиться от всего того, что я ненароком сотворил с тобой и твоим нежным телом, я прошу тебя, знай, что ты действительно самый красивый, самый умный, самый талантливый, самый нежный, самый нужный, самый-самый… Чанель устало выдыхает, воображая, будто их дыхания сплетаются в один танец так же, как языки при поцелуях и, не удержавшись, он прижимается своими губами к мягким губам Бэкхена, который вздрагивает от такого деяния.

Настало время Пак Чанелю совершать преступления.

В том, что им нужно нести наказание, Бэкхен уже не уверен, потому что прямо сейчас Пак Чанель, его соулмейт, забрал его первый в жизни поцелуй. Настоящий поцелуй, полный любви, нежности и в то же время пылкой страсти, коей были переполнены сердца обоих. Поцелуй. Настолько шикарный, что у Бэкхена коленки подкашиваются и вот-вот звездочки вокруг головы начнут летать. Сладкий, тягучий, смущающий до мурашек и румянца на щеках, но такой желанный и приятный, что донельзя больше. Бэкхен обнимает за шею сильно-сильно, Чанель, целуя, стирает его хрустальные слезинки с щек, крепко прижимает к себе как можно ближе. Бэкхен в поцелуе случайным движением задевает один еще свеженький шов под пластырем после операции на теле Чанеля, от чего тот слегка шипит прямо в губы, но лишь сильнее прижимает к себе парня, и они оба не обращают внимания ни на что более. Они готовы упиваться этим моментом целую вечность, долгую-долгую бесконечность. Даже если они уже на исходе, даже если легкие больно щиплет, потому что нужно срочно вдохнуть кислорода… «Ты мой кислород» — проносится в голове Чанеля, а Бэкхен с точностью воспроизводит эту волшебную фразу у себя в мыслях. Чанель, никак не ожидающий открыть в себе телепатический дар, осторожно отстраняется от зацелованных губ Бэкхена, нежно, почти невесомо касается его плеча своими губами, как под гипнозом ведет выше, по шее и вновь останавливается напротив лица, восстанавливая сбивчивое дыхание после долгого поцелуя. Вот так сильно, вот так крепко и необычно. Глаза в глаза. «Так, и что это сейчас было?»

Кажется, их новый маленький секрет на двоих.