you are my soulmate

Вечером следующего вторника Чанель с Бэкхеном плотно засели за подготовку творческих работ второго. Как оказалось, Чанель был достаточно смышленым учеником, а в мир музыки погружался с большим рвением и удовольствием, желая, чтобы он как-то пригодился делу. Уютный вечер, в который они обложились тетрадками, ручками и программами в интернете, расслаблял и настраивал на неспешную, скрупулезную работу: важно было продумать все до деталей. Бэкхен, в большинстве своем, так и не разобрался по какой именно схеме он работает, ибо иногда он мог часами щепетильно работать над произведением и музыкой, а иногда все приходило само собой, что бесконечно его воодушевляло, радовало, но в то же время настораживало и Бэкхен, привыкший к ответственности и волнению, проверял все несколько раз, выискивая подвохи. Реже он их действительно находил, исправлял, вносил изменения, но в целом у творческого человека получалась большая, творческая и очень удачная работа. Кроме того, сегодня в виде приятных плюшек были вкусный чай с конфетами и домашний Чанель. Чета Ким покинула страну сегодня утром, улетая в самолете за далекий горизонт, поднимаясь в небо — покорять чудесную и романтичную Францию. Бэкхен, улыбчиво махая рукой на прощанье, заверил себя, что они с Чанелем тоже обязательно как-нибудь слетают в какую-нибудь страну, но не сейчас. Во всяком случае сейчас у них другие хлопоты, да и, признаться честно, в душе он смущенно сравнивал их с Чанелем и Минсока с Чондэ, делая вывод, что на их фоне они кажутся еще будто бы совсем детьми, у которых первая в жизни любовь. Первая и последняя, самая важная, самая яркая, самая вечная и волшебная, самая удивительная. Отлет в Америку Тао и Криса был назначен на конец месяца, и если для Ву это было дело привычное (в детстве ему приходилось терпеть частые перелеты туда и обратно), то для Хуана это был один из самых волнительных моментов в жизни: с любимым, в другую страну, к его родителям — умереть не встать! Домашний и приземленный Тао был постоянно на нервах, проверяя все по спискам, терроризируя старшего самыми разнообразными вещами. Ифань относился с пониманием и поддерживал Панду: он до одури переживал, когда из Китая перелетал в Сеул, что уж и говорить о другом континенте. Тем не менее, дела их тоже шли на лад. Лу с Сехуном занялись обустраиванием своего личного гнездышка, за что Бэкхен был бесконечно счастлив (так же как и Сехун за его отношения с Чанелем), а сами Бен с Паком, вот, усердно занялись подготовкой к поступлению и новому учебному году. Чанель, хоть и толкующий в музыке, был все же человеком практическим, уверенный в том, что это в нем развила игра в баскетбол и прочие занятия спортом, где требовалось добиваться поставленных целей и решать задачи по-своему. Бэкхен же являлся человеком аналитического склада ума, человеком художественного образа. Очарованный талантами своего соулмейта, Пак не сразу понял, что в дверь звонят, разнося по квартире легкий звон, который оповещал о приходе незваного гостя. Чанель с Бэкхеном обменялись вопросительными взглядами: они сегодня никого не ждали. Едва ли пожав плечами и зашевелившись, намереваясь отставить стакан с теплым чаем в сторону, встать и узнать, кто пришел, Бэкхен был остановлен Чанелем, который сам пошел открывать дверь. Юноша лишь проводил его взглядом, ожидая. Щелкнув замком, дверь отворилась и на пороге домашний, чуть растрепанный и словно заспанный Чанель столкнулся с давно знакомым лицом, в миг прогоняя свою сонливость и теплоту прочь, напрягаясь. — Ты? — Пак удивленно и рассерженно вскидывает брови вверх, сжимая пальцами дверь, — какого черта ты тут делаешь? И как вообще узнал адрес? — Ты? — парень, облаченный в черную кофту-мантию с длинными рукавами и обвисшим капюшоном, кажется, удивлен не менее такой встрече, но он пропускает вопрос Чана мимо ушей, возвращая свое невозмутимое выражение лица. — Мне нужно поговорить с Бэкхеном. Могу я его увидеть? Знакомые с той злополучной ночи очертания теперь выглядят по-другому: трезвый Исин, на самом деле, куда более приятнее, чем разящий алкоголем и пристающий к беззащитным, чужим соулам. Несмотря на это, у Чанеля ярко выраженная, нескрываемая злоба и неприязнь — вот-вот иголки полезут, словно он колючий, дикий дикобраз. Он сжимает зубы и ему очень хочется схватить этого наглеца за грудки и вытурить отсюда поскорее. Чанель вообще совершенно искренне не понимает: как ему вообще хватило наглости смелости сюда заявиться после того, что он сделал? Или после того, что он, находясь в не лучшем состоянии, намеревался сделать с человеком, который знал его весьма мало, но доверял и хорошо относился к нему? — Как мило, но Бэкхен не будет с тобой разговаривать, — съязвил Пак, прищуривая глаза, — убирайся. Исин был нечто среднее между виноватой робостью и уверенной силой. Он смотрел в глаза Чанеля так, будто в этом заключалась самая большая загадка мира, которую еще никому не удавалось разгадать ранее живым. Паку на секунду сделалось неладно из-за странного ощущения в груди, и он уже был готов захлопнуть дверь перед носом уличного музыканта Чжана, но его остановил Бэкхен. Поймав энергетические волны напряжения и услышав голоса, Бэкхен рванул с места и встал около Пака, хватаясь за его локоть, не без доли изумления смотря на старого знакомого, ловя его черный, томный, тяжелый взгляд на себе. Внутреннее «Я» подсказывает Бэкхену, что нужно впустить Исина, который без слез, но душевно и искренне, с большой мольбой в глазах и голосе, просит его выслушать. Обоих, потому что это важно. Бэкхену Чанель не может отказать. Ему самому и странно, и любопытно, о чем будет заливать этот непутевый казанова, но для пущего вида парень ходит по дому с враждебно сложенными на груди руками, словно коршун следя за гостем. Бэкхен неуверенно мнется у стенки, от чая Исин отказывается, предпочитая переходить сразу к делу. — Мы тебя внимательно слушаем, — поторопил Пак, устраиваясь на кухне у окна, упираясь бедрами в подоконник для удобства. Плечи Исина напряжены, он нервно потирает ладони и судорожно выдыхает, явно пытаясь настроиться на серьезный разговор, а если еще точнее, на серьезную речь. Бэкхен присаживается за стол, чтобы быть с Исином на одном уровне, с мольбой в глазах просит Чанеля не горячиться и остепениться, а тот чувствует, что Бэкхен взволнован от того, что ему Исина очень жалко.

Тем вечером Чжан Исин впервые открывает кому-то таинственную историю всей своей жизни.

flashback

На улице все еще моросит мелкий дождь, когда нога Исина, вышедшего из автобуса, ступает прямо в лужу. Автобус громко закрывает двери, издает неприятный скрежет, шумит мотор, и он укатывает прочь по немного пустующей дороге, нарушая своими газами из выхлопной трубы природный баланс. Воздух после дождя все равно свежий и прохладный. Исин оглядывается по сторонам и только сейчас понимает, что он очень припозднился, и их спальный район погрузился в темноту — сгущающийся мрак господствует под небом. Автобусная остановка выглядит жутковато: ржавеющий металл скрючен, словно петляющими щупальцами желая утащить любого странствующего путника в свой омут с чертями. Исин помнит, что когда-то давно здесь произошла авария. Здесь вообще такие происшествия довольно часто происходят, потому что управляющие и правовые органы словно забыли про это место, а потому многие садятся пьяные за руль и с сумасшедшей скоростью гоняют по среднекачественным дорогам. «Насилуют, грабят и убивают» — подумал парень, мысленно усмехаясь на свои собственные слова. Вообще-то он давно не слышал ничего такого по новостям, хотя, может, это потому, что телек в последнее время стал жутко барахлить, да и времени на просмотр особо не хватает — все время приходится где-то работать, чтобы выживать и более менее держаться в жизни на плаву. Поудобнее перехватив лямку рюкзака и ремень от чехла, в котором покоилась гитара — верная приносчица каких-никаких денег — парень не спеша пошел вдоль тротуара, шаркая потертыми кедами по сырому и старому асфальту. Достав телефон из кармана толстовки, он провел чуть замерзшими, от того немного шершавыми пальцами по экрану блокировки, проверяя на наличие оповещений. С экрана на него глядела пара любящих глаз и цифры недетского времени, которые забавно разместились прямо на лбу парня, весело смотрящего с заставки телефона на Исина. Сухо. Вообще-то они с Сухо сегодня немного повздорили, потому что нервы Исина последнее время были натянуты до предела, и пару раз он ненароком срывался на своего соулмейта, который принимал все удары на себя, впитывая как губка всю ненависть и злобу Чжана. Такой симбиоз Исину отнюдь не нравился, но исправить нынешнее положение было совсем нелегко: все чаще и чаще Чжан стал вляпываться в неприятности. Как они познакомились с Сухо, Исин помнил смутно (возможно, из-за одной драки, в которой ему угодили по голове, заставляя его проваляться две недели в больнице, а верного и заботливого Сухо не отходить от его койки все эти дни ни на шаг, ухаживая за больным). Но как бы ни было, ему было понятно одно — он влюбился. Влюбился, как дворовый мальчишка тринадцати лет, влюбился окончательно и бесповоротно — про таких обычно говорят «по уши», влюбился в человека, который оказался его соулмейтом. Почему судьба решила свести их вместе, Исин откровенно недопонимал, потому что с первого взгляда они с Сухо оказались совершенно разными людьми, которые, если логически прикинуть, не должны были встретиться никогда. Самым главным отличием являлись социальные статусы — Чжан и Ким являлись представителями разных слоев населения. Сухо был сыном директора одной из гигантских корпораций, о которой Исин подробно прочитал лишь на странице в википедии. Что Исин, простой, ничего из себя не представляющий парень, приехавший кочевать со своей гитарой и скромной суммой денег из Китая, мог дать образованному красавцу Сухо, отличающимся особенным характером и привлекательными, эстетическими, аристократическими чертами лица и тела? Сухо совсем не был «одарен» привычками и замашками принцев и принцесс голубых кровей, которые выросли в достатке, ни в чем себе не отказывая, частенько беря от жизни даже больше, чем было нужно. Как раз-таки наоборот, Сухо был слишком прост в своей доброй и открытой душе, которая словно протягивала Исину руки, призывая «иди ко мне, дорогой, ничего не бойся, обними меня».

Сами руки у Сухо не менее нежные и теплые, так же раскрывающие свои объятия для Исина. Исин помнил.

Лишь после нескольких скромных встреч с Сухо в укромных местечках, Исин узнал, что он его соулмейт. Что настоящее имя Сухо — Чунмен, что он любит тихие и спокойные места, вроде этого парка с озером или скромной безлюдной кофейни где-нибудь на конце города, а еще лучше — библиотека, потому что Чунмен безумно любил читать.

У Исина «Чунмен» золотой каймой за правым ухом так, что разглядеть сложно, особенно если волосы отросшие, а у Чунмена красивое и многозначащее для него «Исин» на левой лодыжке, и что еще может быть лучше?

Как-то раз Сухо с упоением рассказывает соулмейту о новом романе современной писательницы, который дочитал буквально вчера. В нем герои возлюбленные, против которых весь мир, но они активно сражаются с трудностями, проходя через все препятствия на пути рука об руку, переживая разные стрессовые (и не только) ситуации. Оттуда же Чжан узнает, что признаваться в любви нестандартно, в экстремальных или исключительных условиях, оказывается, очень романтично. Чунмен приводит весомую аргументацию, оживленно тряся перед лицом парня обложкой книги, на которой изображена огромная высота и возлюбленные — главные герои романа. На следующий день Чжан ведет удивленного Кима за руку на крышу высотного здания, куда пробраться совсем нелегко. Сорок девятый этаж небоскреба и вид города как на ладони Сухо и завораживают, и пугают, а потому он лишь беззащитно жмется к Исину, утягивая в омут своих глубоких и красивых глаз. Исин, сходящий с ума, вдыхает приятный запах Сухо и понимает, что его мысли плывут в очертаниях адекватности и выходят за рамки дозволенного. Сорок девятый этаж. Там и первое признание, такое искреннее, неторопливое, больше сымпровизированное, потому что продуманная речь вдруг внезапно забылась и исчезла из головы музыканта, заставляя смущаться его не меньше, чем краснеющего и улыбающегося Сухо. Там же и первый поцелуй. Такой сладкий, оживляющий, мягкий и прекрасный, что Исина хватает на целых две песни, которые он тем же днем посвящает любимому соулмейту, и жизнь молодому музыканту уже не кажется такой уж и несправедливой. До каких-то пор. До тех самых пор, когда все не идет под откос, когда жизнь кидает их на лопатки, когда Исин вляпывается во всевозможные передряги, кажется, сам того не замечая. Он, по закону жанра, оказывается должен денег, причем немало, пока что совершенно не представляя где их откопать, и как вообще уберечь Сухо от самого себя такого непутевого. Взять денег у отца Чунмена? Ни за что, хотя бы потому, что, во-первых, они виделись всего один раз и явно не поладили из-за своих разных и упрямых нравов, во-вторых, «разного поля ягоды», и этим все сказанно. Исин знал, что именно это Ким бы и предложил, если бы узнал о неприятностях своего парня, поэтому, чтобы не поднимать лишнего шума и не волновать Чунмена, Исин молчал, как партизан, срываясь лишь на бытовых мелочах. Исин раздувал из мухи слона, порой совсем себя не контролируя, но быстро отходя, понимая, что творит отвратительные вещи. Пару раз он даже слышал, как Чунмен плакал в ванной ночью, от чего сердце соулмейта обливалось кровью — он ненавидел себя. — Пожалуйста, прости меня, — мог лишь прошептать Чжан, прижимая к себе нежное тело вернувшегося в постель Чунмена. Без него не то, что в кровати — в душе холодно. — Все в порядке, спи… — раздавался легкий шепот в ответ, а пальцы скромно перебирали волосы на затылке сонного Исина, который предпочитал сплести их пальцы во сне, — я же люблю тебя, дурачок. В тот самый день, в который они вновь позволили себе повздорить друг с дружкой из-за мелочи, Чунмен должен был встретиться с Исином у перехода метро, но задерживающийся Чжан отправил sms о том, чтобы парень самостоятельно добирался до его квартиры, потому что он поедет совершенно другим путем. По приходу домой Исин не обнаружил ни еще одной пары обуви у порога, ни ароматного запаха вкусной еды, что доносился бы из кухни, ни самого теплого Сухо, с повязанным на шее милым фартуком. Ничего. Терзаемый сомнениями, Исин набрал номер Сухо, но в трубке не послышалось даже гудков — сеть здесь всегда была просто отвратительная. Срубаясь от усталости, он заснул тем вечером, даже не принимая душ, решив, что Сухо просто обиделся и решил вернуться к себе домой.

О том, что Чунмен не вернулся домой, Исин узнал лишь следующим утром, когда отец парня стал разрывать его телефон расспросами. О том, что его соулмейт не отвечал ему на звонки и никогда больше не ответит, Исина оповестили днем, заставляя выронить трубку из дрожащих рук. Потому что его соулмейт оказался мертв.

flashback Бэкхен, в чьих глазах застыли слезы, как и у самого рассказчика своей истории, мог лишь мысленно попросить Чанеля спросить за него у Исина, что же было дальше. — Дальше? — Исин прикусил губу, ловя своими пальцами собственную прозрачную слезу, облизывая пересохшие губы от волнения, — а дальше ничего. Точнее «все». Все мое закончилось вместе с закончившейся жизнью Чунмена. Его отец даже подозревал меня, помню, как несколько раз меня откачивали на некоторых официальных встречах с органами, куда я обязан был явиться для составления протокола — от всех этих дел воротит, и мурашки по коже. Кажется, этих сволочей нашли, потому что убитая горем семья не дала им спуску. Мысль о том, что эти твари просто сядут за решетку, оставаясь живыми, меня не утешала, и какое-то время я жил всего ради двух вещей: убить их и убить себя, потому что без Чунмена мне не нужна эта жизнь. Тогда меня вытащил из этого его же отец, который после гибели сына, стал более снисходительно ко мне относился. Я никогда бы не подумал, не узнал, что значит сердце настолько любящего родителя, если бы он не рыдал у меня дома, на той самой кровати, где не так давно дремал его родной ребенок с книжкой в руках. Тогда он оставил мне денег и молил ради чистого имени Чунмена не мстить. Жить и проживать и его жизнь тоже, за нас двоих, чтобы там он больше ни о чем не волновался. И я старался, честно. Каждый день я приходил играть на то самое место: не ради денег, не для того, чтобы убить время или показать себя людям. Я стыдился себя, потому что именно я виноват в том, что не уберег своего соулмейта, своего Менни, поэтому я играл во имя его памяти, проигрывая все песни, которые я не успел показать, но все абсолютно посвятил одному ему. Исин делает паузу, прерывисто вбирая в легкие воздуха, словно прямо сейчас он решается на отчаянный шаг. — И в тот день… — Исин запнулся, будто бы давясь воздухом, — являлся годовщиной со дня его смерти. Тогда я поступил, как полная сволочь, очень низко, но убитый своим состоянием боли и опьянения, я буквально не ведал, что творю. Мне очень стыдно перед тобой, Бэкхен, перед тобой, Чанель, и бесконечно стыдно перед Менни. Я виноват, простите меня. Бэкхен давится слезами, взахлеб, не сдерживаясь, позволяя себе обнять Чжан Исина настолько сильно и крепко, насколько позволяла ему его физическая сила. Он готов бы надрывать свое горло, крича всем Богам, что он не злится, не обижен, не осуждает. Вражда пребывающего в стоянии шока Чанеля испарилась и они с Чжаном крепко пожали друг другу руки. Бэкхену было тревожно на душе: его не покидало чувство, будто они видятся последний раз. Чжан решил уехать? Покинуть Сеул или, может быть, даже покинуть Корею? — Что намерен делать? — хрипло спрашивает Чанель, не выпуская руки Исина из своей. Тот молчит какое-то время, слегка покачивая головой, чтобы слезы его были менее заметны. Бэкхен на это лишь мотает головой в ответную — слез совсем не нужно стыдиться, глупый Исин.

Слезы — это наши чувства. Это и говорит о том, что мы живы и умеем чувствовать.

— Пока, честно говоря, не знаю, — Исин грустно улыбается и перед уходом прощается, оглядывает молодую пару взглядом, в котором едва-едва заметны маленькие плещущиеся волны счастья за этих двоих, казалось бы, совершенно чужих ему людей. — Берегите друг друга, ребята.

***

Тяжелая обувь шаркает по панельной крыше. Скинутая со спины гитара звучит на заключительных аккордах. Недопитая бутылка скромно оставлена рядом, танцующий сигаретный дым летит куда-то высоко в небо. Сорок девятый этаж. Здесь время обернется вспять.

Мы не судьи, нам не положено судить, и жизнь наша дарована нам не то Богом, не то родителями, не то повелением природы, но всегда ли есть в ней смысл? Возможно, ты не будешь доволен мной, мой милый, но и жизнью без тебя я не буду довольствоваться никогда. Да, знаю, возможно ты сейчас бы со слезами на глазах и неизменной улыбкой сердился бы на меня, ведь я немного пьян, но верь, что все мои решения и заключения совершенно осознанные. Иначе просто не может быть. Как поздно мы сожалеем о сказанных словах, как поздно мы раскаиваемся в содеянном. Что мешает делать нам, глупым людям, это раньше, пока еще можно изменить судьбу? Потому что не смотря ни на что — судьба каждого человека исключительно в его руках, его собственной власти, и каждый сам кузнец своего счастья. Как сильно не хватало мне твоих нежных рук, твоих теплых объятий, твоей улыбки, от которой таяла бы вечная мерзлота. Я скучаю, родной. Как было бы хорошо хотя бы просто жить и знать, что ты где-то жив, здоров и, возможно, по-настоящему счастлив. Природа не ошибается, ошибаются люди. Прости меня за все, прости меня за это тоже. Мне не ведать, есть ли жизнь там, где ты находишься сейчас, но прости за то, что так сильно повременил с нашей встречей, душа моя. Я люблю тебя. Навеки вечные.

Исин делает шаг, оставляя символично упавшую на холодную крышу сигарету, с тлеющим пеплом и легкой никотиновой дымкой. Не нужно лишних слов — все их правильнее было бы сказать раньше; нужен лишь тот самый баланс снаружи и внутри, которого так не хватало. Чжан Исин оставляет после себя целую историю бесконечной любви, отпечатывая свой отличительный герб на полотне судьбы.

Даже если жизни после смерти не существует, соулмейты связаны навсегда.