Слабая реальность.
6 ноября 2017 г., 00:05
Чёрная худи стала Чонгуку почти родной. Сморивший после собрания сон улетучился к следующему утру выходного дня, оставляя парню непростой выбор: что делать? Чимин, наверняка, видеть его не хочет после всей этой заварухи, а Тэун. Тэун теперь в лучшем месте, где нет домашних заданий и экзаменов. Экзамены. Чон по привычке полез в карманы олимпийки, позабыв, что одежда не его, и вместо телефона обнаружил там бутылёк с какими-то капсулами. Прочитав название препарата и загуглив его в сети, парень выяснил, что это типичный нейролептик, который выписывают психически больным людям. Но если эта банка была в куртке Тэхёна, то, выходит, что ботаник больной на голову?
Покрутившись на компьютерном стуле и поразмыслив о вечеринке, Чонгук вспомнил лишь один эпизод, связанный с Тэхёном — его большие, удивительно глубокие глаза, направленные прямиком в душу Гука. Смотрят так пристально, не скрывая заинтересованность, будто это Чону следовало бы отвернуться и не подсматривать, как Ким принимает таблетки, а не Тэхёну перестать пялиться на разморенного качественным отсосом Чона.
— Таблетки! У него были вот эти таблетки. — ликование продлилось пару долгих секунд, ведя за собой осознание и ещё одной вещицы. — Алкоголь и лекарства не смешивают, иначе последствия непредсказуемы.
Взгляд в стену гипнотизирует в упор. Чонгук напряжённо перебирает всевозможные варианты развития событий: если очкарик все помнит, то логично, почему он не пришёл на собрание; а если он не смог прийти? А если не помнит? Если ему плохо и он умирает? Или уже мертв?
— Какое мне вообще до него дело? — на вопрос ответило взбунтовавшееся воображение, вперемешку с ожившей памятью: Чимин и член Чонгука, глаза Тэ, фантазии о нем на месте своего друга.
— У меня недотрах. — логичный и прагматичный Гук как всегда на своей волне. Он не признает собственной увлеченности кем-либо, пока не понимает ещё одно — куртку надо отдать, ведь если это были последние лекарства, задроту наверняка плохо. Чонгуку нет до этого дела. Его волнует лишь чистота своей репутации, а для этого надо сделать так, чтобы Ким Тэхён замолчал. Возможно, с его членом во рту.
***
Маленькие босые ножки семенят по мокрой, ожившей после зимнего холода, зеленой траве: Тэхён бежит быстро, весело смеясь и широко улыбаясь мальчику напротив — они вместе уже целый месяц. Играют, дурачатся, любят каждый момент тёплого времени года — весны, когда в разгаре самые длинные каникулы. Они давние друзья — знакомы почти с рождения, и здесь, у своих бабушек, им, как никогда, уютно и спокойно на душе. Мальчики только-только закончили обучение в детском саду, и теперь им предстояла трудная дорога школьных будней. Хосок был чуть старше Тэ, для него он был хёном — маленьким вечно улыбающимся заводным моторчиком, распространяющим счастье в радиусе пары километров, но стоило им начать дурачиться, и отношения хён-тонсэн выглядели смешно на фоне детских забав. Тэтэ любил проводить время вместе с дорогими людьми — бабушкой и другом, двумя родными, близкими сердцу и тёплыми душами. То, как воспитывала его бабушка было полностью противоположено манере отца: вкусная выпечка, разрешение ходить в гости, гулять до позднего вечера. А ещё задушевные рассказы о молодости бабули, согревавшие мальчика, давая ему почувствовать, что такое семья и поверить в настоящее человеческое тепло. У бабушки была единственная дочь, влюбившаяся в морального урода и отдавшая жизнь за его «счастье» — новорожденного малыша, так походившего на свою покойную мать: повадками, внешностью, даже интересами. Зрелая женщина смотрела на своего внука, видя порой собственную дочь, и пыталась делать все для радости этого ребёнка. Ей не дали опеку над Тэ — живой отец резко воспротивился, поскольку помощь государства, оказываемая отцам-одиночкам была значительной, да и в глазах общественности такой «папа» выглядел чуть ли не идеалом — многие женщины восхищались «ответственностью», «самоотречением» Кима старшего, и никто даже не догадывался о том, какие тайны скрывал неокрепший детский мозг, почти каждые сутки борющийся не на жизнь, а на смерть. Тэхён останавливает бег, оборачиваясь, чтобы увидеть своего друга, а находит Чон Чонгука, уставившегося на него своими угольными глазищами и довольно потирающим руки. Они оба в школьной форме — значит сон перешёл в иное русло. Где же смятая бегом трава, где черный друг Хосок? Что здесь делает этот надменный тип? Расфокусированный на тысячи деталей взгляд Тэ находит лишь один объект любования — лидера банды хулиганов, пристально отслеживающего телодвижения юноши. Расстояние между ними стремительно исчезает, и вот они стоят лицом к лицу друг к другу: натренированный Гук на фоне хрупкого Тэ. Охотник и жертва. Раздолбай и ботаник. Неравная битва физической и моральной силы. Чон резко хватает Тэхёна за волосы, прикладывая головой о стену — точно так, как делает его отец. Откуда здесь стена? Коридор его квартиры он узнает лучше других: сколько раз над ним измывались именно здесь, взглядом позволяя выучить каждую трещетку и потертость стены. Тэхёна пинают под рёбра, заставляя кашлять кровью и съежить плечи в попытке унять ноющую боль. В глазах надругателя полное отвращение и пустота. Это глаза его отца. Тэ видит их — они маленькие, тёмные и всегда пустые, отвратительные глаза. Взор Гука другой — он скрытный, недоверчивый, всеобъемлющий, иногда тёплый, когда парень искренне улыбается чему-то обнажая передние зубы. Куда делся Чонгук? Он бросил его? Бросил так же как Хосок, когда узнал истину? Но зачем это чону бросать его? Они ведь почти не знакомы. Снова удар, в печень — парню не привыкать. Он знает схему побоев, как облупленный. Его отец не склонен к фантазиям. Но он понимает и ещё одно — за такими ударами обычно следует другая неприятная вещь. Это происходит очень редко. Быстро. С кровью. Тэхён сжимается, понимая, чего хочет его отец, сдирая с того штаны. Он не противится. Он привык. Он лишь молится о том, чтобы в этот раз смог дойти до школы. Ещё удар. Картинка размывается. Что-то в мозгу грубо замыкает: «я сплю» проносится в сознании — не легче, не больнее не делая. Слабее. Слабее и быть не может. Снова стук. Кажется, это дверь. Кто-то настойчиво тарабанит в попытке проникнуть в его комнату. Глаза слезятся от резкого света — уже утро, шторы не задернуты, поэтому солнечные лучи вместо привычной ласки жестоко саднят кожу. Или дело вовсе не в лучах, а еле заживших ранах? По двери уже откровенно бьют — этой настойчивости бы набраться Тэхёну. Порой полезно быть таким. Непробиваемым, как кулак позади стенки.***
Чонгук радуется, что сейчас раннее утро, а это значит, что его попытки прорваться в комнату к ботанику останутся не замеченными. Он старается действовать как можно тише, стуча слабо и усиливая бой лишь под напором собственных импульсов — контролировать свою силу он не умеет. Это знает любой, кто получал от него смачный удар в морду или ещё куда. Сейчас страдала несчастная деревяшка, хиленько сдерживающая напор парня. «У него даже дверь какая-то убожественная. Вот же стрем», думает Гук, силясь выкрутить ручку. Ещё немного. Вот. Стоп. Заслышав копошение с другой стороны, парень равнодушно и уверенно произносит: — Открой дверь. Разговор есть. — таблетки он не достаёт, хотя вроде как собирался потряси ими у носа задрота. Самого привлекательного задрота, которого он когда-либо встречал. «Блять», думает парень, «мне срочно нужна дырка. Нельзя так». Его мылили прерываются лёгким скрежетом и тихим шепотом произнесенное «Чонгук» обезоруживает: перед ним заспанный, помятый, с убитым взглядом полным отчаяния и грусти, трясущийся всем телом хрупкий юноша, тощая шея которого с выпирающим кадыком и обрамлёнными в чёрную ткань глубокого выреза футболки, ключицами, разжигает непреодолимое желание сломать надвое. Еле вздымающаяся грудная клетка, тонкие пальцы, цепляющиеся за косяк двери, будто за самую твёрдую в мире опору, наводят на абсолютно противоположенную мысль — залечить разломанную душу. То, что видит Чонгук, порождает своей искренностью и неприкрытой частностью: парень будто всем своим видом говорит, что открыт, что в его душе больше нет засовов, что ворота сломаны и крепость пала — он предстоит пред Гуком полностью обнаженным, разбитым, потерянным. Растрёпанные, местами всклочанные волосы и апатичный взгляд из-под длинных ресниц, пухлые обветренные и обкусанные губы, полу выцветший синяк на уровне запястья — все это почему-то странным образом влияет на Чона: он уже не хочет смеяться и издеваться над «ботаником-задротом», он хочет его пожалеть. Что это? Откуда не возьмись проснувшаяся человечность? Сострадание? Или неспособность рационально мыслить на пустой желудок? Чонгук мечется ровным счётом ноль секунд — он крепко обнимает парня, весом, по ощущениям, с песчинку, не девая тому упасть и отключиться снова, уволакивая того на неразобранную смятую кровать. Стащив незаметно худи и вложив в карман лекарства, Чон делает вид, что так оно и было, откидывая одежду в сторону. — Тэхён? — Гук удивляется сам себе, насколько тихо звучит его голос, — хэй, киса, слышишь меня? — он осторожно касается щеки отключившегося юноши, а потом лба, проверяя наличие температуры. «Вроде нормально все, чего он вырубился? И спал всю ночь на неразобранный кровати?». Парень встряхнул головой, пытаясь избавиться от мыслей о «заботе». Мне-то какое дело? Я лекарства отдал. Все. Миссия выполнена». Фигуристый силуэт заглянул в ванную, подмечая разбросанные мокрые вещи Тэ и какие-то бутыльки. «Вода, снотворное? Зачем пить снотворное, когда вырубаешься на ходу?». Парень молча крутит баночки, задумчиво перекладывая их из руки в руку. «Снова эти, как их, нейролептики… бля, надо валить отсюда». Прислушиваясь к разуму, Чон собирался выйти за дверь, как спиной, прикрытой лишь тканью футболки, почувствовал прожигающий насквозь заинтересованный вопросительный взор огромных глазищ. — Ты на каждом шагу отрубаешься? — лучшая защита — нападение, думал хулиган, оборачиваясь к магниту напротив. — Что, прости? — хрупкий паренёк скрючился на кровати, опершись ногами о спинку и устало потирая глаза. — Долго ты ждёшь? «Я? Жду? Смеёшься?». Колкости не хотели извергаться из уст пришедшего. — Я пришёл узнать, как твои дела сегодня. — Чонгук поразился собственной честности. — С каких пор тебя волнуют мои дела? — спокойно поинтересовался парень. — Есть повод? — А ты не помнишь? — удивлённо вторил Гук, подойдя ближе к Тэ. — А есть, что помнить? — не унимался ботаник. Сейчас он был очень напряжен, и желания потакать чьим-либо выходкам у него не было. Достаточно вчерашнего эпизода в коридоре. Слабый, слабый хиляк Тэхён вот-вот будет оттрахан каким-то громилой. Чонгук на фоне того «неприметного» самца казался розовой пушинкой. — У кого-то память отказала или мне напомнить, как следует разговорить с лидером? — Лидером кого? Озабоченных малолеток, слоняющихся по углам, прячась с сигаретами и унижая тех, кто слабее и беднее? Словесная злость хлынула неконтролируемым потоком. У Гука все больше округлившись глаза, а у Тэхёна выворачивало желудок, ведь он до сих пор ничего не ел. Хмурый собеседник вздернул Тэ за подбородок, заставляя приподняться на коленях. — Ты обкуренный что ли? — цедил сквозь зубы нетерпеливый и озлобленный Чон, судорожно сжимая тонкие линии лица. — Я пришёл узнать, почему тебя не было на собрании, мразь. — каждое слово слово выхаркивалось Гуком, медленно и грубо впитываясь в Тэхёна. — От мрази слышу. — шальной блеск в глазах и сушасшествие написанное на лике бывшего ещё вчера задрота сегодня насторожили Чонгука: «Он, блять, что, наркоман?». Память подкинула картинки обнаженных ключиц и рук с синяком на запястье — Чон схватил Тэ за ладошку, больно сжимая и разворачивая тыльной стороной к себе, всматриваясь в поиске следов от инъекций. — Откуда у тебя этот синяк? Ты колешься? — Гук обеспокоено вглядывался в стеклянные шарики, за которыми скрылся теплый и доверчивый Тэхён. В ответ комнату раздробил дикий человеческий хохот, во глубине которого звучала глубокая печаль и неукротимое отчаяние, когтями вцепившееся в горло сильнее хватки школьной шпаны, даже если эта шпана Чон Чонгук.
