Гнилое яблоко

            — Это дикий зверь, — бросил один из агентов, морщась.       — Больше похоже, что кто-то подражают оборотню. Насмотрятся долбанных фильмов…       Голоса наполняли длинную пустую комнату, гулким эхом разносясь повсюду, но не мешали сосредоточиться.       — Нет, — ответил Ниа в микрофон, вглядываясь в снимки мертвецов на экране.       Раны грубые. Нанесены тесаком, убийца был либо в ярости, либо в припадке психоза, одно не исключает другое. Он не пытался никого имитировать, а убивал лишь потому, что не мог не убивать. Скорее всего, когда его поймают, то запрут в психиатрической лечебнице. Если рядом с фермой Имагири Рейко действительно нет других домов, остается одно.       — Пусть полиция проверит всех, у кого есть ключ к кухне, в том числе и хозяйку дома. И впредь, будьте добры, не беспокойте меня такими делами.       Он вдавил кнопку на клавиатуре, и лица агентов исчезли с экрана, будто отрезанные завесой. Воцарилась гулкая, глубокая тишина, только фишка домино, выскользнув из пальцев, через миг с мягким стуком легла на другую. Башенка выходила узкой и очень ровной. С некоторых пор пропало желание складывать прозрачные игральные кости, прозрачные, как дела, что он расследовал последний год.       Полицейские могли бы раскрыть этого серийного убийцу в Осаке самостоятельно, даже не привлекая ФБР, — и все же попросили о помощи его. Пожалуй, детективу N стоит окончательно уйти в тень, пока не появится дело, что поставит в тупик весь мир, как уже бывало не раз. Научившись надеяться на него, полицейские разучатся надеяться на себя. Простого серийного убийцу они всегда смогут поймать и сами.       Если, конечно, этот серийный убийца не вызывает у людей сердечные приступы на расстоянии.       Уже несколько дней кое-что беспокоило. Две смерти в Токио, на первый взгляд совершенно не связанные друг с другом. Идоши Хао, несколько раз осужденный за изнасилования, повесился в тюрьме, порвав свою робу и связав из лоскутьев веревку, Канеро Муго, ограбивший банк и захвативший при этом заложников, умер от сердечного приступа в тюремной камере.       Совпадение? Вполне вероятно. Самоубийство преступников в тюрьме не такая уж редкость, да и простые сердечные болезни никто не исключает, но по крайней мере одна из этих смертей могла указывать на появление нового Киры. И снова в Токио.       Очередной мягкий щелчок домино, отдавшись в деснах, разнесся по комнате. Башенка опасно пошатнулась, но не упала. Пока информации слишком мало, чтобы делать выводы. L на его месте выжидал бы, пока доказательств не станет больше — пока не станет ясно, что новый преступник действительно появился.       Ниа накрутил на палец отросшую белую прядь и другой рукой схватил башенку. Фишки домино с грохотом разлетелись повсюду.       Если новый Кира правда начал действовать так неосмотрительно, высока вероятность, что он куда серьезнее проколется в дальнейшем. При условии, разумеется, что это действительно новый Кира.

***

      Саю устала. Чертовски устала.       Больничные стены сменились стенами родного дома, но это не принесло успокоения. Еще полгода назад она бездумно сидела в инвалидном кресле, отрешившись от мира, его волнений, радостей и бед. Теперь же голова разрывалась от мыслей, словно они пытались наверстать упущенное. Она запуталась. Чертовски запуталась. Уверенность схлынула, будто ее и не было, снова обнажив сомнения и страх.       Неужели Лайт правда был Кирой? Если так, то он очень хорошо скрывался, потому что она не замечала абсолютно ничего странного в его поведении. Да, иногда он надолго запирался в своей комнате, но ему было восемнадцать, так что ничего удивительного. Да, иногда он казался раздраженным, напряженным и сердитым, но попробуй сохранять статус лучшего школьника, а затем и лучшего студента Японии, учиться днем и ночью, ходить на курсы, помогать ей с домашкой, а папе — с расследованиями и при этом никогда не выходить из себя. Да, в последние годы он отдалился от них, хотя и тут нет ничего странного: они с Мисой снимали квартиру, все же взрослые люди, что работали и собирались пожениться.       Но… тот ящик стола с двойным дном, что загорелся, когда Саю неловко его открыла — как еще пламя не перекинулось на весь дом?! Что Лайт мог там прятать? Дневник? Наркотики?       Тетрадь смерти?       Она прикрыла глаза руками. Виски простреливала боль, рану на предплечье под бинтами жгло и выкручивало. Надо что-то делать. Надо, иначе она просто сойдет с ума от всех этих бесплодных размышлений!       Саю встала, вытащила Тетрадь из сумки и лихорадочно раскрыла, как лихорадочно пловец хватает ртом воздух после долгого погружения. Обложка с Рюго Хидеки чуть сбилась, обнажив уголок черной кожи, но занемевшие пальцы никак не могли ее поправить.       Пять имен. Пять имен, выведенные ее рукой, размашисто, будто выдранные из университетского конспекта. Причины смерти и подробные инструкции рядом. Почти нереально. Как в фильме, как во сне. Она управляла их жизнями, точно кукловод, и безжалостно ставила точку, когда они выполняли свою задачу. Она… она…       Она убийца.        Не получалось пошевелиться. Горло так пересохло, что, казалось, туда напихали булавок, а пальцы на Тетради взмокли и заледенели.        Убийца.       Саю невольно дернулась. Казалось, еще миг — и отбросит Тетрадь. Почему, записав имя первого человека, она ничего не испытала? Почему эти отвратительные чувства пришли только сейчас?! Она не могла ни отложить Тетрадь, ни закрыть — руки перестали повиноваться. Кто был первым? Насильник? Или тот, кто ограбил банк? Кажется, одному из них она указала «удушение», а второму… Не помнила. Не могла прочитать, потому что перед глазами все расплывалось, иероглифы скручивались, вертелись, как в центрифуге.        Кира убил сотни, тысячи преступников. Разве человек, решившийся на такой шаг, мог сомневаться в своей правоте? Разве человек, взявший правосудие в свои руки, считал себя таким же убийцей, как и те, кого записывал в Тетрадь?!       Ее близких убили. Ее саму похитили. Теперь еще и стреляли в нее. Мама тоже могла пострадать. И лже-культ Киры никуда не исчез, уже не говоря о тысячах тысяч убийц, насильников, маньяков, педофилов, живодеров, нечистых на руку политиков и судей и прочих отбросов повсюду. Саю никому не отдаст Тетрадь. Не отдаст силу Киры. Никогда! Тогда мир не изменится. Разных ублюдков станет еще больше, ведь не будет никого, кто мог бы воздать им по заслугам!       И тогда… тогда она сама тоже…       Первый Кира был сильным. Решительным. Смелым. Он делал все, что считал правильным, пока его не поймали в ловушку и не уничтожили.       Может, Кирой был ее собственный старший брат.       Пять имен. Пять убийств. Ха, всего лишь пять?! Мягкотелость — жалеть об их смертях! Мягкотелость — осторожничать и дрожать, боясь полиции! Не она должна бояться, а те, кто убивает и мучит других! Пусть мир узнает, что Кира вернулся. Нет…       Пусть мир узнает, что Кира никогда никуда не уходил.       Можно убить человека, скрыть следы его существования, но нельзя уничтожить идеи и принципы, что он посеял в сердцах других. Переломный момент. Все или ничего. Если Саю сейчас откажется от Тетради, мир останется прежним — миром, где человека могут избить, обокрасть и оставить умирать. Где могут пырнуть ножом за то, что оказался в неподходящем месте. Где могут изнасиловать, увидев короткую юбку. Где могут убить ради развлечения, посадить в тюрьму невиновного, отпустить преступника. Где могут выстрелить в окно твоего дома.       Где могут похитить по дороге домой и использовать как вещь для обмена.       Саю заскрежетала зубами. Она и без того уже записывала имена, так что с того, если их количество увеличится?! Она объявит о себе на весь мир и заставит всех ублюдков затрястись от ужаса! Тетрадь смерти дает ей право на справедливость!       Она наконец действительно станет Кирой. Сейчас или никогда.

***

      Улицы современного мира напичканы камерами наблюдения и датчиками, приткнувшимися в самых неожиданных местах. Лучший способ скрыться от них — даже и не пытаться.       Саю спокойно прошла в вагон метро, забросив на плечо сумку. Поручень холодил ладонь, и при каждом толчке ее слегка покачивало — слабость еще не ушла совсем, и ноги казались немного ватными. Гаруги беспокойно носился туда-сюда среди кресел и людей, не издавая ни звука.       Если бы прострелили правую руку, получилось бы левой так же записывать имена в Тетрадь? Сработала бы корявая запись, или это не имеет значения?       Наконец поезд с шипением остановился, створки дверей разошлись, и Саю ступила на перрон, смешавшись с толпой. Светофоры перемигивались на перекрестках, а она рассеянно разглядывала каменные здания и мерцающие вывески. Час пик, работники возвращаются по домам, студенты спешат на вечерние занятия, а подростки высыпают на улицы, как крупа из прорванной упаковки.        Ни сомнений. Ни страха. Ничего. Куда только подевалась нерешительность? Куда пропала боязнь оступиться и выдать себя? Это была она, Саю, в серой куртке, развевающейся на ветру, с копной темных волос до середины спины, это была она, и, хотя в витринах отражалось бледное осунувшееся лицо, впалые щеки и синяки под глазами, она не узнавала свой взгляд. В ее темных глазах полыхал огонь. Настоящее адское пламя.       Сегодня мир наконец получит Киру, и никто из людей не будет знать, что это она, она, она.       Она добралась до парка, прошла в глубину, петляя по дорожкам между деревьев, и опустилась на первую попавшуюся свободную лавку. Рядом легла парочка учебников из сумки, Тетрадь смерти и ручка. Ее собственный дом стал ненадежным местом: если там до сих пор остались камеры культа, кто угодно при желании может просмотреть их записи.       И раз ее собственный дом стал ненадежным местом, пусть она затеряется в целом городе.       Саю открыла один из учебников. Руки немного дрожали, но решимость разливалась внутри все так же непоколебимо. Перед глазами вместо фрагмента из теории журналистики развернулась напечатанная на принтере страница с именами, огромным множеством имен.  Таких страниц, аккуратно приклеенных двухсторонним скотчем по углам, в книгах было пять. Да, потом останутся небольшие следы, но кто, черт возьми, будет просматривать ее учебники вплоть до каждой страницы?       Пусть новости осторожничали с фотографиями и именами преступников, ничто не могло перебороть посвященные Кире сайты. Их регулярно блокировали, но новые вырастали на месте старых, как грибы, и стремительно заполнялись мольбами жертв преступлений. Еще дома она прошерстила форумы Киры и отобрала самые весомые сообщения, где не было намеков на двусмысленность или ложное обвинение. Таких набралось немало, хотя всякой ерунды тоже хватало. Если бы Саю умела взламывать, то просмотрела бы реестры тюрем по всему миру, но пока придется ограничиться тем, что есть.        Она глубоко вдохнула, коснулась листа Тетради кончиком ручки, как пером, и вывела имя. Не станет указывать причину смерти — сегодня все преступники умрут от сердечных приступов.        Рука легко неслась по странице, обрывая чужие жизни и капля за каплей принося в этот мир покой. Убил свою жену в порыве ревности? Отправляйся в Ад! Врезался на машине в остановку с людьми? Ощущай, как твое сердце разрывается на части! Насильник? Сдохни в тюрьме! Вынес несправедливый приговор, чтобы оправдать ублюдка? Получай собственный приговор!       Саю скрежетала зубами до боли. Ярость, клокотавшая внутри, с каждым именем выходила наружу триумфом. Сделал зло? Вот тебе зло в ответ! Причинил боль? Держи свою собственную! Мучил, пытал, убивал? Чувствуй в последние моменты, как разгорается возмездие Киры у тебя в груди!!! Она очистит этот мир! Даже через много лет подонки будут трепетать в ужасе от одной только мысли, что Кира воздаст им по заслугам! Те, кто не способен контролировать свою жестокость и эгоизм, должны до смерти бояться праведного гнева!       Саю трясло, вот только на этот раз от запала, порыва, ощущения собственной силы. Словно наяву, перед глазами разворачивались картины, как преступники, корчась в муках, падают на пол, бьются в стены, цепляются за решетки, неистово пытаясь спастись…       «Прекратите препятствовать справедливости», — пишет убийца в предсмертной записке и агонично задыхается от сердечного приступа, чиркая ручкой по столу.        «Вы ничего не сможете сделать. Это лавина», — вырезает парень из банды ножом на стене грязного притона и, захлебываясь пеной, сползает на пол.        «Даже если вы убьете Киру, он не умрет».       «Потому что идея и принципы бессмертны».       «Их подхватят другие люди и займут его место».       «Потому что естественный порядок вещей — подавлять зло и жестокость, чтобы воцарились добро и милосердие».       «За вашу жестокость непременно последует наказание, как бы вы ни скрывались. Это правило нового мира, и отныне всегда будет так».       «Не препятствуйте мне. Это последнее слово Киры».       По всему миру, во многих странах, пожарища, взрывы справедливости, масса сердечных приступов. Саю чиркнула ручкой по странице, шумно выдохнула, и налетевший ветер разметал волосы по плечам.        Среди этих людей, этих ублюдков, каких и людьми-то назвать тяжело, она написала имя «Веймар Прискли». Филин, ты получил свое. И если он на ее стороне, то поймет, что она примет его помощь в своем благородном деле. Ни полиция, ни ФБР среди остальных имен ни за что не вычислит, что Кира убил продажного судью с определенной целью, не только такой, как у остальных убийств.        Саю холодно, криво усмехнулась. Какими бы теперь ни были последствия, Кира опять ворвался в этот мир со стремительностью урагана. Мимо сновали люди, парочки сидели на лавках, дети носились друг за другом, а время обминало ее, словно волны ледокол, и никто не подозревал, что она рядом с ними только что вершила справедливость.        Она, Кира, рядом с ними. Она одна из них.       Гаруги потрясенно таращился на нее. Его глаза сильно округлились, лоскутные крылья не двигались. Саю послала ему многозначительную улыбку. Она жива! Проклятье, наконец-то она жива!!! Она вырвалась из душного багажного отсека самолета и побежала прочь, срывая врезавшиеся в запястья веревки и клейкую ленту, ведь ничто больше не в силах ее удержать.        Она стояла напротив Михаэля Келя и смотрела ему в лицо. Видела жестко сжатые губы, острый взгляд голубых глаз, большой шрам-ожог на лице слева ото лба до самой челюсти, ореол светлых волос до плеч. Они смотрели друг на друга, но Саю совсем не боялась его.        Она знала его настоящее имя. И могла записать в Тетрадь смерти, что держала в руках.        По телу прокатывался ток. У нее получилось. Получилось.       — Я удивлен, — бросил Гаруги тоном, какой она прежде не слышала, и взмахнул крыльями. — Правда, я не ожидал. Я думал, это ни к чему не придет и мне придется записать тебя в мою собственную Тетрадь, но… столько имен. Я выбрал тебя не зря, Ягами Саю.       Она польщенно усмехнулась, но в глубине сознания всколыхнулась неприятная мысль. Значит, все это время он мог избавиться от нее. Записать в свою собственную Тетрадь, если бы ему окончательно все наскучило или просто бы не понравилось.       — Хочешь обмен, а? Вопросы за веселье. Конечно, ты хочешь.        Отвернувшись, Саю прижала ладонью учебник с именами преступников, чтобы ветер не шелестел страницами.       — Я хочу больше узнать о возможностях и ограничениях Тетради, — прошептала она одними губами, хотя в таком гомоне все равно никто бы не услышал. Все же лучше избегать опасных слова, Гаруги должен понять, о чем речь. — Если я напишу слишком много действий для преступника, что произойдет?       — Никогда не пробовал, но, скорее всего, он просто умрет от сердечного приступа. Вряд ли возможности Тетради в этом плане безграничны. Кстати, я хочу есть. Давай съедим шоколад, Ягами Саю? Или то горячее блюдо из мелких крупиц с мясом и подливой?       — Хорошо, — отрезала Саю. — Могу я… указывать не только причину, но и дату?       Гаруги оскалился так широко, что это можно было принять за радостную улыбку. Парк за ним перемигивался заходящим солнцем в кронах деревьев, люди шли и шли мимо, не замечая ничего, и она наконец поняла, что задала верный вопрос.        — Конечно, можешь. Это один из основных способов пользоваться Тетрадью!

***

      Саю стояла в черноте, на суде у первого Киры. Его безликая черная фигура возвышалась над ней, покачиваясь призраком на ветру, и от нее веяло угрозой, яростью и осуждением.        Это сон. Сон, но вырваться в реальность не получалось. Может, потому, что в глубине души ее интриговала разворачивающаяся картина, а это перевешивало почти первобытный страх.        — Ты позоришь мое имя! — громом раскатился повсюду голос, отдался под кожей, заставил жилы затрепетать. — Ты действуешь импульсивно и подставляешь под удар все наше дело! Я изменил моральный облик мира, прежде чем мои противники вынудили меня уйти в тень! А что делаешь ты?! Пара сотен преступников — это просто ничтожно!       Саю невольно ежилась от оглушающих слов, от мерцающей тени, что давила невыразимой мощью. Нет, хотелось сказать, все совсем не так, я ведь…       Голос прорезался сам собой, неожиданно сильный возмущенный голос, лишенный страха:       — Я стараюсь изо всех сил!       Мрачное красно-черное небытие вокруг завихрилось и разошлось, как старая ткань.       Саю открыла глаза и поспешно повернулась на бок, чтобы скрыться от вездесущего солнечного света из окна, но сон уже ушел. Электронные часы на тумбочке рядом мигали цифрами 11:28. Надо же, за последний год она никогда не спала так долго.       — Скажи, Саю, разве ты справедливо поступила с Тодой Мацудой в больнице? — раздался позади скрежещущий голос. Саю повела плечами и зарылась лицом в подушку. Проклятье, так утром и не вспомнишь, что в комнате не одна.        Не получив ответа, Гаруги повторил вопрос. Слово в слово. С той же интонацией. Кажется, если она не ответит, он сделает это снова. И еще раз, и еще, пока у нее не сдадут нервы, а это случится довольно скоро.       — Помилуй, — поморщилась Саю, прислушиваясь к себе. Вроде выспалась. Притом заснула так быстро, как не засыпала уже целый год. — Я не хочу с утра говорить о Мацуде. Я вообще не хочу о нем говорить.        — Но мне интересно! — выдал Гаруги тоном, ясно значащим, что ее нежелание в этом вопросе не имеет никакого значения. — Он хорошо относится к тебе, а ты ему нагрубила. Не понимаю.       Почему он спросил об этом именно сейчас, учитывая, что прошло больше суток? А если запустить в него подушкой, он станет относиться к ней хуже за наглость или, наоборот, лучше за решительность? Саю снова поморщилась и спустила ноги с кровати.        — Это сложно объяснить. Я просто не могу ему доверять, вот и все. Он по уши впутан в историю с первым Кирой. Он только и делает, что лжет мне…       — Но разве было бы лучше, если бы он признался, что убил твоего брата или даже просто его ловил?       Саю надела мягкие домашние штаны, стянула ночнушку через голову и вытащила из шкафа серую кофту. С некоторых пор перестали нравиться яркие цвета, но… может, пора все же дать им шанс? Хотя розовое платье как-то не отвечало ее внутреннему состоянию.        Подумать только, ее интересуют такие вещи! Она вчера записала в Тетрадь смерти двести пятьдесят девять человек, двести пятьдесят девять преступников, но хляби небесные не разверзлись и не начался новый Всемирный потоп. За окном чирикали птицы, радуясь наступающему лету. Ветер мягко покачивал зеленые кроны деревьев. В доме стояла тишина — из тех, что не пугают, а успокаивают и дают расслабиться. Тишина родных стен.  Мир не изменился. Ничего не изменилось. На первый взгляд. Что же будет, когда она включит выпуск новостей?       — Саю! Ответь на мой вопрос! Саю!       Она вздохнула, поправила волосы и бросила:       — И его честность, и его утайки в этом вопросе были бы одинаково плохими. Я не знаю, как будет лучше, Гаруги, вот поэтому не хочу с ним сближаться.       Бог смерти размашисто хлопнул крыльями, взметнув вокруг потоки воздуха. Саю прислушалась к себе. Ничего нового. Ни страха. Ни вины. Ни раскаяния. Вчера она записала в Тетрадь двести пятьдесят девять преступников и не чувствовала ничего, кроме сильного удовлетворения и решимости.        «Ты не прав, первый Кира, — подумала она, разглядывая свое отражение в зеркале на дверце шкафа. — Я не позорю твое имя, наоборот, я принесу ему еще больше славы. Я изменю моральный облик мира. Совсем скоро разные ублюдки, задумавшие причинить кому-то вред, будут трястись от одной мысли, что Кира узнает об их поступках».

***

      Мама рассеянно водила пальцем по столешнице. Перед ней на тарелке остывали нетронутые оладьи.        — Доброе утро, мам, — сказала Саю и потянулась к пульту.        — Не включай! — вскинулась мама. — Там с самой ночи сплошные репортажи про Киру! Не могу это слушать…       Ее глаза заблестели, с губ сорвался судорожный всхлип, но она сдержалась и продолжила рисовать пальцем на столе невидимые узоры.        Сердце Саю сжалось. Что тут скажешь? Не может же она перед ней открыто защищать Киру, но… и ругать его действия будет лицемерием.        Поколебавшись, она пересекла комнату и молча обняла маму. Та закрыла лицо руками и заплакала. Сцепив зубы, Саю вскинула голову к потолку. Сколько боли маме причиняют мысли о Кире! Она ведь думает, что из-за него погибли папа и Лайт… Если бы она только знала, то отнеслась бы совсем иначе…       А если нет? Что если ей претит сама идея о том, чтобы убивать преступников ради справедливости? Если она считает это неправильным?       Проклятье, откуда вообще такие мысли, когда мама в ее объятиях дрожит и плачет, скорбя по папе и Лайту?! Саю на миг прикрыла глаза и прижала ее к себе еще крепче, сдерживая горькие, жгучие слезы. Все изменится. Мир изменится. Но одно останется неизменным.       Папа и Лайт мертвы. И это не под силу исправить даже Кире.        Саю не чувствовала, что ела, не чувствовала, когда насытилась, и вдруг обнаружила, что в комнате больше ничто не держит, но и уйти не получается. Мама немного успокоилась и включила какую-то глуповатую романтическую дораму, что чудом вклинилась в бесконечные передачи о Кире.        Если бы только мир раньше принял Киру… Если бы только так отчаянно не пытался противодействовать… До его появления по телевизору днем и ночью показывали кошмары, на которые способно лишь человеческое существо: убийства из ревности и для наживы, пытки ради удовольствия, изнасилования, издевательства над детьми и животными — жестокость, жестокость, жестокость: жестокость на ровном месте, жестокость из-за несдержанности, жестокость от вседозволенности…       Год за годом мир оставался таким. Как бы цивилизация ни шла вперед, мир оставался таким — и с этим нужно что-то делать. Почему полиция и детектив N отрицают это? Неужели правда хотят, чтобы все оставалось по-прежнему?!       Саю тихонько помыла посуду и вернулась в свою комнату. Там, усевшись за компьютер, включила трансляцию самого известного канала с восьми утра, хотя, похоже, срочные выпуски начались еще с ночи. Молодой журналист на стоп-кадре раскраснелся и сжимал микрофон крепко, как ядовитую гадюку. Наверное, его первый серьезный репортаж.        — Мы ведем прямую трансляцию из города Осака, где, как стало известно, несколько часов назад от сердечного приступа в тюрьме почти одновременно скончались двадцать три заключенных.        Саю ухмыльнулась и перешла на другой канал, на этот раз американский, где вещала журналистка со светлыми волосами.        --…семнадцать человек. Мы можем только гадать, указывают ли эти жуткие смерти от сердечных приступов на возвращение легендарного линчевателя Киры, но где в таком случае он скрывался целый год и почему бездействовал?       Другой канал.        — Полиция пока не дает никаких комментариев по поводу возвращения Киры.        — Загадочные смерти от сердечных приступов произошли по всему миру, затрагивая не только заключенных государственных учреждений, но и преступников, не пойманных или по каким-то причинам оправданных законом.        Дальше.        — Что вы думаете о так называемом «возвращении Киры»?       — Я считаю, что это никакая не справедливость! Сколько, по-вашему, невинных людей он убил из-за несовершенства нашей судовой системы? Если он серьезно берет информацию на форумах, то это просто слова отчаявшихся людей. Где уверенность, что они не ошибаются?! Или даже просто-напросто не лгут? И пусть Кира убьет меня, если хочет, я его не боюсь!       Обрывки разных репортажей, программ, новостей, ток-шоу наползали отовсюду, наполняя сознание гулом разъяренного улья.        — Кира — просто мерзавец!       — Я верю Кире! Он делает правильные вещи!       — Клянусь, когда по телику начали рассказывать, что все эти преступники в разных странах поумирали, парень, что пытался стянуть мой товар, все бросил и дал деру!       — В Лондоне прямо под зданием парламента развернули митинг в поддержку Киры.        — Мы приняли решение, что еще с начальной школы будем рассказывать детям, почему жизнь каждого человека важна, даже если он оступился и совершил преступление.       — Когда я был маленьким, моего дедушку прямо у меня на глазах пырнул ножом какой-то урод, просто за замечание. Дедушка умер. Я всю свою жизнь мечтал, чтобы тот парень получил по заслугам, и вот, вчера он умер от сердечного приступа в тюрьме. Спасибо, Кира!       Десятки лиц, десятки голосов, тысячи слов, обвинения, осуждения, радость, одобрение, транспаранты с витым прозвищем «Кира»...       — Если вы поддерживаете Киру, для начала спросите себя, обрадуетесь ли вы, если он убьет вашего сына или вашу дочь даже без суда только потому, что так попросили на форуме.       — Поддерживать Киру? Вы что, сошли с ума?! Это все равно что поддерживать смертную казнь!       — А я вот лично поддерживаю смертную казнь. Зачем жить человеку, который забрал чужую жизнь, или, там, педофилу? — Если бы их казнили люди, это было бы как-то неправильно, но сила Киры божественная! Сам Бог разгневался на людей и послал своего посланца наказать грешников!       — Я не верю, что Кира существует. Это все делают спецслужбы, но кто ж нам об этом скажет?       — А вы сами не обратили внимание, сколько развелось преступников? Да в новостях одни убийства! Хорошо, что Кира опять появился.        Саю глотнула апельсинового сока из стакана, чтобы промочить горло. В голове гудело от информации и противоречивых мнений, но в груди зарождалось какое-то новое, доселе незнакомое чувство.       Чувство значимости.        Вдруг она, Саю, сломленная, живущая до определенного момента неплохо, насыщенно, но, в общем-то, довольно обычно, оказалась в центре внимания всего мира. О ней говорили. Ее поддерживали. Ее осуждали. Да, конечно, никто из них не знал, кто стоит за прозвищем Кира, зато знала она.        Эта Тетрадь, лежащая перед ней, Тетрадь смерти, не просто способ изменить мир. Это способ изменить ее собственную жизнь. Жизнь на грани смерти. Жизнь в тумане, в страхе, под холодным взглядом…       Вчера вечером она легла спать как Ягами Саю — проснулась Кирой. Одна половина мира хотела с благодарностью пожать ей руку, другая — разорвать на куски.        Она их не подведет. Не разрушит их надежды. Доведет до конца тот сдвиг, что начал первый Кира, и сделает этот мир прекрасным местом, где каждый человек будет нести ответ за причиненное им зло.       Саю отпила еще сока. Прохладная сладость обдала рот. Можно начать со страны, где по статистике самый высокий уровень преступности. Даже если это окажется маленькая страна третьего мира, ничего страшного.       Лайт всегда говорил, что стоит начинать с самой сложной задачи, чтобы простые наградой остались под конец.