Dragon Priests

      Источник лежал впереди.       У самых ног: чистый-чистый, словно орлейское стекло, без единой волнистой морщины на хрустальной глади, тронь – и зазвенит. Неживой. Вечный. Самсон медлил, не решаясь коснуться воды, хотя сейчас каждая секунда промедления казалась преступлением – он поднимался к Источнику по трупам эльфов и собственных солдат, сберегая каждое мгновение для одного, последнего шага.       Корифей велел не ждать его, повторил себе Самсон.       Они слишком многим пожертвовали, чтобы медлить сейчас.              Он шагнул ближе, к самой кромке воды, окаймленной узором плиток. Лириум внутри всколыхнулся, встревожился, покалывая кончики пальцев; Самсон бросил краткий взгляд на своих солдат – и услышал в ответ те же недоуменные ноты. Разделенная на всех песнь сочилась... настороженностью.       Сэр Дорес, младший из оставшихся в живых рыцарей, чуть качнул лезвием обнаженного меча. Кивнул. Самсон кивнул в ответ.       Он говорил им, что это не понадобится; что это не Истязания, он не станет одержимым. Так было нужно; они потеряли слишком многое, чтобы потерять даже надежду. Он сам наполовину не верил в это – но они поверили, поверили ему, и только людям из своего личного отряда он велел быть готовыми к чему угодно.       Пусть даже те трое, что остались от его лучших солдат, вряд ли сумели бы даже не остановить – хотя бы задержать его.              Лириум звенел внутри, тугими горячими волнами перекатывался по венам. Воздух вокруг едва заметно подрагивал.       Самсон вдохнул в себя всю силу, что мог вычерпать из красного и не исчезнуть в нем.       И шагнул вперед.              Вода плеснулась вокруг – раз, другой, немногим выше колена. Зашелестела – призывно и равнодушно одновременно; влажно заблестела на грязном от крови доспехе. Безвкусная, отвлеченно удивился Самсон, позволяя каплям стечь с латной перчатки.       Капли успели разбиться о зеркальную гладь – медленно-медленно.       А потом лириум закричал.              Боли не было – ее всю забирал доспех. Змейки синего тумана закружились вокруг, злые, шипящие; вода исчезла, словно ее и не было, Самсон стоял в пустоте посреди голосов, которым не было места внутри него. Потому что внутри был лириум.       И лириум кричал, непрерывно, гневно и отчаянно; кричал – и никак не замолкал.       Самсона вырвало знаниями древних элвен, как морской водой или дрянным пойлом. Он сглотнул остаток, давясь обрывками слов на мертвых языках. Всё ещё не чувствуя боли, вслушался в злой шепот Источника, пытаясь разобрать хоть что-то сквозь звенящий в крови крик.       Кажется, он спросил – почему?       И закашлялся новым глотком видений, вдруг осознав – почему ухмылялся так знающе и горько перед смертью эльф, охранявший Источник. Почему Корифей скармливал ему лириум, все больше и больше, до тех пор, пока даже смертоносная броня не подчинилась ему. Почему кричала песнь, разбрызгивая алую силу, будто что-то могло... в самом деле могло...       – Ir revas, – прохрипел Самсон в ответ голосам. Почему они звучали внутри, как он мог впустить их, ведь он не...       Голоса рвали его изнутри, бились в кристальные грани Сосуда – и не могли вырваться. Песнь лириума звенела ярче, чем прежде, ярко до слепоты, металась в агонии, пытаясь вырезать из своих владений – своей плоти, своего духа – чуждую волю.       – Встань, – велел кто-то – низко и властно. Самсон не расслышал бы его слов, но они резонансом прокатились по алому, запели в крови...              ...и алый подчинился.              Голоса рокотали внутри бессильно и яростно: лириум сомкнулся вокруг капканом, заперев в себе волю Митал и знания ее прислужников. Самсон вычерпал Источник Скорби до дна. Он видел его внутри: бездонное море чернильной синевы, дурманящего тумана. Он мог его вместить.       – Nadas, – сказал морю Самсон. – Mala dirth na var.       Он не сумел произнести «na mir». Будто знал – это будет ошибкой.       Самсон поднялся с каменных плит, распрямился. Энергия лириума больше не выплескивалась наружу, ощерившаяся кристаллами броня казалась мертвой, беззвучной – но лишь потому, что сила, способная разорвать Завесу, вся была сосредоточена внутри. В красных цепях билась воля Митал, что подчинила бы любого из смертных людей.       Но воля лириума, воля скверны – и того, кто стоял за ними – была сильнее.       Самсон поднял взгляд на Корифея.       – Живая крепость, – Самсон криво усмехнулся – едва слыша собственный голос за всем тем, что шепталось, пело, кричало, хрипело внутри. Только теперь он понимал по-настоящему, действительно понимал, зачем всё это было нужно. – Духом и телом...       Корифей указал на элувиан, столь же неподвижно-сияющий, каким был Источник, наполненный памятью.       – Открой его, – произнес магистр, остро и цепко вглядываясь в своего генерала. В слугу. В сосуд. Проводника?       Голоса заметались внутри, вскрикнули тревожно и отчаянно; Самсон споткнулся на полушаге, будто слепой. Источник рвал его на части, и даже лириум едва сдерживал гнев древних жрецов Митал. Жестко и резко взрыкнула корифеева песнь, ломая и тело, и волю: Самсон захлебнулся ее злостью, ее ослепительным сверканием, и очнулся, лишь когда прозрачными кругами пошла гладь элувиана под его рукой.       Оскверненный лириум отторгал Источник, и тот врос в него, переплелся с красной музыкой и прошил ее собой. Так устроено хранилище эльфийских знаний. Пути назад нет.       Для Источника – тоже. Теперь он связан с лириумом, как Самсон связан с ним.              По другую сторону зеркальной стены Самсон все-таки позволил себе рассмеяться. И смеялся до тех пор, пока были силы. Корифей ждал; только нетерпеливо и резко вздрагивали чуткие ноты песни.       – Ma ghilana mir banalhan, – тяжело и холодно произнес он, и смех застрял у Самсона в глотке.       

***

             Banalhan, источник скверны, вечное ничто, пустота, бездна, Бездна? Самсон путается в словах, когда пытается выразить смертными языками ничто, каким он не видит его в чужой памяти внутри себя, каким он не видит его в себе. Нет в человеческом языке ничего схожего, и даже то, что нашептывают элвен – лишь тени теней теней, отбрасываемых изначальной пустотой.       Лириум забрал у него боль, но не сумел забрать страх, и страха сильнее он не знал никогда.       – Ничто обретает плоть, проливаясь из Бездны, – глухо говорит Корифей, не глядя ему в глаза. Самсон знает, что он видит – и больше всего на свете мечтает не знать. – Черную – в Тени. Такого не увидеть в этом мире, нет; здесь всё отражает свет, даже самая густая тьма. Но в Тени нет света.       Корчится, кричит оскверненный лириум внутри. Обезумело бормочут древние эльфийские жрецы. Самсон слушает отголоски бездны внутри себя и знает, что однажды шагнет ей навстречу.       – Лишь тьма была у престола богов; тьма, которой нет равных. Ничто воплощенное. Она не сумела поглотить меня.       Тень качается вокруг, зыбкая и ненадежная, скручивается маревом видений – сбывшихся и несбывшихся, и сбывающихся прямо сейчас. Множество множеств, развернутое само в себе. Здесь песнь лириума обретает смысл и связь, и человек по имени Самсон – лишь одно из бесчисленных подмножеств необъятной общности.       Но он всё ещё здесь. Потому что он нужен. Потому что он обещал.       – И она не сумеет поглотить тебя, – властно и твердо говорит Корифей. – Идем.              Башни Города чернеют впереди – далеко-далеко.       Но всё же чуть ближе, чем раньше.