Зверь

Со временем я забросил работу. — Нас скоро выгонят из квартиры, — говорил я новому хиппи, пока тот был занят интимным общением с моим телом. — Мгм, — соглашался он. — Мы можем снять квартиру поменьше. В другом районе, — рассуждал я.— Если ты хочешь. Ты хочешь? — Мгм. — У меня всё ещё есть машина, — вспоминал я. Несмотря на машину, наши дела шли из рук вон плохо, то есть никак. Как-то новый хиппи принёс много разноцветных птичьих перьев и камушков. Своё свободное время мы посвящали тому, что лепили из этого какие-то брелочки, которые он потом продавал на городских праздниках. Конечно, это было меньше, чем ничего, но мы всё равно их делали. — Хотя бы просто займи у меня денег, — нервно куря, злился отец. — Спасибо, мне не нужно, — отказывался я, потирая лицо рукавом какого-то старого свитера в ориентальный ромбик, в который я стал рядиться не так давно. — Тебя выгонят из квартиры, — напоминал отец. — Я и сам собирался оттуда съехать, — сообщал я. — Когда твой кризис минует — возвращайся на работу, — заклинал отец. — Когда минует, — кивал я. Но конца и края моему кризису не было видно. — Иногда очень неудобно, что тебя тоже зовут Том, — жаловался я однажды с утра, пока жарил тосты из позавчерашнего хлеба. — Медведь, — задумчиво произнёс новый хиппи, сидя неподалёку. — Можешь звать меня так. — Медведь? Остроумно. Ты же знаешь, кого называют медведями? — Больших хищных животных. — Да, — не нашёл я ничего более уместного, кроме как согласиться, игнорируя второй смысл слова и сердясь на себя за эту двусмысленность. — Тогда почему именно медведь? — Был медвежонок, — пояснил он. — Теперь, значит, медведь. — Логично, — сдержанно улыбнулся я. — Ты меня убедил. И услышав, как тостер чихнул хлебом, я направился к нему, в надежде получить свой завтрак. Мы переехали через два месяца. Чтобы оплатить долги, я продал машину. Впрочем, район был слишком неблагополучным, чтобы разъезжать там на такой. Было бы даже страшно оставлять её у дома — что о нас тогда могли подумать? Да и что вообще о нас думали? Я не знаю. Думал ли о нас кто-то? И что ждало нас в будущем в этом потёртом ветхом доме, где, чтобы налить воды в чайник, нужно было две минуты стоять около раковины, ожидая, пока в трубах закончится вся ржавчина. Будет ли в такой обстановке место для нас обоих? Хватит ли нам смысла того, для чего мы остаёмся в этих стенах вдвоём? Большое хищное животное, которое приехало вместе со мной, сердито хмурило брови, но по вечерам обнимало меня, какой-то частью сознания всегда пребывая в своей горькой и глубокой звериной задумчивости. Спустя неделю тихого житья по новому адресу, Медведь, наконец, проявил себя. Всю ту неделю я провёл дома, листая газету с вакансиями, мысля найти для себя что-то близкое моему теперешнему мироощущению и не обязывающее работников носить деловой костюм. Был вечер, и я не надеялся на происшествия, сидя в нашей средней степени измызганности кухне с газетой в руке. Рядом стояла чашка остывшего несладкого чая — сахар, увы, закончился ещё до нашего переезда. В квартиру, шарахнув дверью и оставляя грязные следы, ввалился Медведь, таща по коридору на кухню огромную неизвестно откуда и как добытую тушу какого-то животного. Добравшись до кухни и стоя с непосильной ношей, он замер на пороге, глядя на меня. Я молча отложил газету на подоконник. Следующие три часа мы рубили, резали и обрабатывали приволоченную им добычу в надежде уместить её в скромных размеров холодильник. Как только мы управились, я отправил зверя к соседям с тем, чтобы он выменял на мясо пару луковиц. Я совершенно не был уверен в том, что бартер удастся, но вскоре Медведь вернулся, всклоченный, и с чувством выполненного долга положил на стол лук, пучок сельдерея и картофелину — я понял, что мой расчёт был верен. В тот вечер я приготовил ему отличный суп со вкраплениями его добычи. Зверь был сыт и доволен. Откуда он приволок тушу, я у него не спрашивал, но, судя по его честным незамутнённым обильным размышлением глазам, добыл он её каким-то вполне легальным способом. Потом он сказал кое-что. Когда наелся супа, вытер рукавом губы и растянулся во весь рост на единственном предназначенном для лежания предмете мебели в нашей квартире — на диване — я подошёл, чтобы потрепать его за медвежий загривок, и у меня со вздохом вырвалось: — Ах! Продал машину — совсем ничего у меня не осталось. Он взял мою руку, поцеловал в ладонь и деловито произнёс: — У меня есть немного. Мне было приятно: и то, что он сделал, и сказал, но чего-то всё-таки не хватало. Он сказал это чуть позже. — Моя очередь, — сказал он тихо и твёрдо. Я умолк, наслаждаясь очарованием сказанного им. Потом я сказал: — Может быть, мне лучше вернуться на работу? Чтобы в холодильнике всегда было что-нибудь вкусное для тебя. — Ты сам хочешь? — энергично приподнимаясь, спросил он. — Сам. Хочешь? Я попытался растеряно улыбнуться. — Нет, — ответил он за меня, приподняв мой подбородок пальцем. Прикинувшись недовольным, я отмахнулся от него, но остался полностью удовлетворён. — У нас сахар кончился, — сказал я, поднимаясь, чтобы вымыть на кухне посуду перед тем, как лечь спать. — Я достану завтра, — пообещал Медведь, почёсывая рёбра под футболкой. — Напиши мне, что ещё. Я на секунду задержался в комнате, с улыбкой окинув его взглядом.