Камень в болотной воде

      В болоте все-таки есть чем дышать. Тут достаточно кислорода на чертовых аллигаторов, здоровенных, как крейсера, и таких же бронированных, на змей, которым отсутствие конечностей никак не мешает плавать, на птиц где-то очень далеко вверху, на восемь миллионов мошек и на четырех человек в моторной лодке. Проблема в том, что вместе со всем этим кислородом идет одуряющая вонь. Органическое разложение, переход бесконечных деревьев в неистощимый торф, есть, вроде как, основное занятие болота — и это чувствуется. В университете я читал про могилы в болотах Британии, про укрытые грязью тела тех, кто жил прежде кельтов — болотная грязь хорошо консервирует, и спустя тысячелетия мы можем посмотреть им в почерневшие, но уцелевшие лица. Но мы тут не за этим. Почти не за этим. Шериф Тилман поднял меня под самое утро и, ничего не объясняя, потребовал захватить фотоаппарат. Путаясь в шнурках, я пошел за ним, и он отвез меня к самому Гленвиллю, где у незаросшей заводи топтался возле раздолбанной моторки унылый рыбак под охраной невозмутимого Клэя. Мы поплыли вглубь болот вчетвером, лодка угрожающе просела под могучей фигурой шерифа, но мы с Расти люди худые, а рыбак Дженкин вообще состоял из костей, похожей на мешковину кожи и виски. Дженкин полушепотом рассказывал, что он так-то вообще к Белому камню не ходок, зацепишься дном — и никакого тебе дна, да и течение оттуда сильное, соляру жечь только. А только за рыбой теперь надо все дальше и дальше идти, не любит рыба его что-то сейчас, удачи нет. Сглазил кто. Так очевидно сглазил — он-то порыбачить, а глядь, вон какое паскудство. И вообще. А так к Белому камню не надо, лишний он тут на болоте, хотя, сказывают, не один такой. Вообще, сказывают, в старые времена туда парни ходили, чтобы самогон гнать, привезут на моторке куб, воду лили болотную через марлю, все равно ж кипятить. А еще, сказывают, туда ниггеры ходили, чтобы петь и танцевать, и все голыми. Жрали друг друга, конечно, это не без того. А еще, сказывают, что тут когда-то давно натчезы топили мертвецов прямо живыми…  — А про то, что ты там нашел, ничего не сказывают? — не выдержал Ник Тилман.  — Нет, — отозвался Дженкин. — А то б я был наготове, сэр. Да вы сейчас увидите, только вот свернем в протоку. *** Белый камень под ногами — на гранит не похоже, но никто из нас не геолог. Островок полусферой поднимается над водами болота, гладкий, как галька, обкатанный водой и грязью — будто тупой зуб какой-то доисторической сволочи или туго наполненный гноем нарыв. Он был бы совершенно белым, если бы не случайный птичий помет и выцарапанные на нем круги. Узкие канавки, заполненные… чем-то черным. Большой круг — у самой воды, на него опирается семиконечная звезда с лучом, кажется, на восток: тут не очень видно солнце. Внутри звезды — два круга поменьше, делящие общую дугу, в меньшем из них — треугольник. В треугольнике — она. Потрясающе белая, белее камня, кожа. Большие груди с бледными, точно под цвет кожи, сосками. Широкие бедра, широкие предплечья, гладкие, покатые плечи. Об остальном я ничего сказать не могу — всего остального просто нет. Безголовое, безрукое, безногое тело, зияя бледно-розовыми срезами шеи, локтей, колен, лежало посреди странного каменного островка, прибитое ржавым железнодорожным костылем.  — Однако, — проговорил Тилмен. Шериф побледнел — как и я. — А где ж кровь?  — Сэр, ну так очевидно же. — Клэй был спокоен, он уже приподнял левую руку трупа, вымеряя запястье пальцами. — Вода. При малейшем волнении вода просто берет и перекатывается через камень. Ну какая тут кровь?  — А в фигуре? — я сам слушал себя с некоторым удивлением. Поднять фотоаппарат меня тоже хватило. А я крепкий, оказывается. — В канавках? Клэй поскреб прорезь в камне длинным ногтем. Прикрыл глаза медленно. Понюхал.  — Краска фасадная. Ну да, эту не смоешь, — доложил он. Деловито пошарив по карманам, Расти принялся вымерять труп. Вдоль. Поперек. Руки. Ноги. Плечи. Он не записывал. — Снимайте, мистер Чикаго. Молчите и снимайте.  — Нахер краску, — буркнул Тилмэн. — А что скажешь насчет этих вот массивных знаков?  — Масонских, сэр. Это называется «масонских», — Расти даже не обернулся. — Кроме того, что это не масонские знаки, вроде как. Эй, мистер Чикаго, даже вы такого у себя не видели, я прав?  — Ну, значит, точно ниггеры. Шериф резюмировал кратко и тоже посмотрел на меня. Я нашелся далеко не сразу, но нашелся:  — А… а для них не слишком ли аккуратно?  — Ну так и на жидов не похоже, — контраргументировал Клэй. — Сэр, а если сатанисты? У нас в Америке сейчас всякое встречается. Хотя вот уж черных сатанистов я себе точно не представляю… Шеф, плохие новости, — он убрал метр назад в бездонный карман. — Это новая. Отрезы не совпадают. Я опустил фотоаппарат. Шесть, уже как минимум шесть, плюс пропавшие черные девочки. И круги, эти круги, так непохожие на Печать Соломона. Хотя встречается в оккультном действительно всякое. Тут Клэй совершенно прав, хотя никогда об этом не узнает.  — Всякое встречается, говорите? — я поглядел через плечо на Дженкина. Тот был едва заметен — лег себе в лодку, наотрез отказавшись с нами идти. «С меня хватит, а у вас работа такая!», и ведь трудно не согласиться! Так или иначе, он нас не слышал. — Граждане, — это слово я явно подчеркнул, и оба полисмена-клансмена поспешили подтянуться поближе, — граждане, мне надо поговорить с почтенным Уордом Филлипсом.  — Как с адвокатом, или? — поинтересовался Клэй безо всякого удивления.  — Или, — жестко кивнул я.  — Так, Расти, — прикинул Ник. — Филлипс вернется из Сент-Луиса послезавтра, так? Он уехал за книгами, — пояснил он мне, — как всегда. Уорд — ученый человек.  — Ученый, — со странной интонацией подтвердил Расти. — Да, поговорите с ним послезавтра, мистер Чикаго. ***  — Вот, гляди, — я протянул Тони фотографии. В подвале полицейского участка нашлась отличная фотолаборатория — одну копию довольному Клэю, другую, потихоньку, себе. У меня достаточно хорошая камера, чтобы считать фотографии уликой, если что — или чтобы они сошли за научный материал. Именно так и изучал их Колвин, светя на них фонариком. Мы встретились с ним уже затемно, позади церкви. Официально это была Баптистская Церковь Благоволения, неофициально — длинный белый сарай с крышей клинышком, безобразными облупленными скамьями и тщательно, искусно вышитыми занавесками на окнах. Зал для богослужений впереди, каморка с утварью, небольшой книжной полкой и пустой поленницей позади. Там-то мы и встретились — ключ у Колвина был. Уважают! И это при том, что вот уж кто-кто, а Тони набожным христианином никогда не был и духовно возродиться как-то вот не рвался.  — Ну, что скажешь? — с любопытством осведомился я. То, что фотографий я больше не видал, сильно придало моему голосу бодрости. — Извини уж, что показываю тебе весь этот ад, но ты ближайший антрополог до самого Оксфорда.  — Новый Орлеан ближе, — буркнул мой приятель, быстро тасуя снимки. — Так вот, Руди, это самое странное, что я видел в жизни. То есть даже нет, — он всучил мне фонарик и долгими движениями потер виски. — Странно не то, что я вижу, а то, где.  — Поясни? Что-то азиатское? Африканское?  — Африканское? Нет, конечно, — хмыкнул Тони. — Где ты видел африканскую магию без танцев и фетишей, а вот так вот, на линиях? Где ты видел черного оккультиста?  — Ну… ты прав, — неохотно кивнул я, вспоминая, как-то же самое обсуждали над трупом два расиста в форме. — Но все-таки? Европа?  — Да проще, гораздо проще. Смотри, с одной стороны, у нас тут человеческое жертвоприношение, это совершенно точно. Расчленение, явный сложный ритуал, глухое болото… Это не новость. Это же Энджелл, доклад после симпозиума 1908 года в Сент-Луисе — кстати, вообще очень интересный был конгресс, вот, например, профессор Уэбб…  — Короче, — тихо попросил я.  — Ты неуч и белый варвар, — в тон мне отозвался Тони. — Так вот, под Новым Орлеаном накрыли секту с таким вот анамнезом — голый островок в болоте, похищения людей, о которых никто особенно не переживает… Так или иначе, там полиция состояла из вменяемых людей, и секту накрыли прямо во время ритуала. Тони говорил вдохновенно, то ли цитируя своих давних коллег, то ли реконструируя на ходу, и я понимал — это надо было бы записывать, но в темном церковном сарае не было к тому ни малейшей возможности. Ничего, в случае чего я всегда смогу сочинить недостающее — журналист я, в конце концов, или нет?  — Вот представь себе, Руди. Островок посреди топи, сухой, безлесный, вытоптанный танцующими ногами. Представь себе барабаны у костров — от жара кожа уже совершенно поплыла, но никого не интересует звук, только ритм. Барабанов столько и лупят в них так, что у стоящих поодаль полицейских уши закладывает. Посередине сложен костер — из плавника и местных древесин, полусырые дрова шипят и дымят. Костер — кольцом, снаружи танцуют метисы — несчастные неграмотные бедолаги, которых ни мои, ни уж тем более твои за людей тогда просто не считали, — Тони говорил быстро, ритмично, без рифмовки, но музыкально, будто глубоко в его голове бился бит. — Они поют не совсем на английском, не совсем на французском и не совсем на гичи. Они потеют, они срывают с себя одежду, но они не прекращают танцевать, потому что барабаны все еще бьют. Слова становятся все короче, все непонятнее, слова все труднее спеть, в них слишком много шипящих и щелкающих, хор людей становится хором саранчи, хором перебирающих клювами моллюсков, хор людей, оторванных ото всякой культуры, становится хором культуры, никому из нас неизвестной. Было странно сидеть в пустой церкви и слушать о поклонении. Антропологи. Я читал Кушинга, бедолагу, который жил с племенем зуни, здорово изучил их культуру, всячески популяризовал их по всем США — а потом был съеден живьем первым же сенатором, которому понадобилась их земля. Знаете, напоминает.  — Когда одежда кончилась, когда барабаны лупили уже сплошной стеной, вразнобой, но так, что каждую долю секунды, каждый момент тебе в уши бьет хотя бы один, когда пламя костра уже стало колыхаться от звука — они шли через костер. Не прыгали, Руди, как индейцы на праздниках, нет. Шли. Подставив голую кожу с пятнами старых ожогов, коричневую кожу с белыми пятнами, пламени — не замечая этого. Почти оглохшие, крича и смеясь, в крайнем возбуждении. И посреди костра один за одним опускались на землю. Один за одним, одна за одной. Обопрись на землю. Найди тело. Сожми его покрепче. Удовлетворись. Выбери один барабан, следуй ритму. Растворись. Зачерпни болотной грязи и смажь, если не выходит — или надави посильнее. Не оглядывайся назад. Каждому наплевать, кто его продолжает. Смажь член потом, чужим семенем, жидкостью из собственных волдырей. Или чужих. Кричи. Кончай. Принимай. Отдавай. Мне вдруг вспомнилось, как на одной по-настоящему поганой попойке Тони рассказывал классические страшилки, светя себе под подбородок фонариком. Когда он рассказывал про крюк в двери машины, у него здорово получался голос диктора с радио, но гораздо красочней он рассказывал ту, которая про «Люди тоже могут лизать».  — Инспектора и лейтенанты, сержанты и констебли — они кричат, они валятся на колени, а их никто не слышит, потому что их ужас слишком тих. Страх белого человека на этих болотах в кои-то веки никого не интересует, Руди, а ликование цветного слышно до небес. Чужая культура, сделанная наспех культура, порожденная отчуждением от культуры культура так же утягивает их в себя, как утянуло бы плуг болото. Без остатка. Без следа. Ничего не забрав и ничего не отпустив. Тони перевел дух. Я молчал.  — А над всем этим на десяти шестах подвешены пропавшие бедолаги. Потрошение, вывернутые ребра, наколотые на эти самые ребра легкие… Ну, ты знаешь процедуру, — совершенно нормальным голосом продолжил Тони. — Инспектор Леграсс арестовал их всех — кроме тех, кого убил.  — Ну, это хотя бы ноль восьмой, знаешь ли, — подал плечами я, — да и картина не та. Ну совсем не та. Если там все было так, как ты описал…  — Ну, тут уж тебе придется довериться рассказу из третьих рук, — Тони только плечами пожал. — Но нам интереснее другое. Видишь этот круг? Он хорошо геометрически выверен, но символов таких я не узнаю. Что подводит нас к другому дельцу.  — Поближе к нам?  — Не сказал бы. Это у нас 1692 год. Дело Кеции Мейсон, часть Салемских процессов, — вот теперь Тони говорил куда как более академически. Ему б за кафедру, а не сидеть на избитой топором чурке. — Дело достаточно известное, Коттон Мазер об этом много пишет. Старушка жила в Аркхэме, но осудили ее, собственно, в Салеме, и из салемской камеры она взяла и исчезла. Ее камера была сплошь изрисована чем-то вроде твоих кругов.  — И мы, разумеется, понятия не имеем, что за круги, потому что с оккультной традицией подсудимая даже рядом не садилась, — я вообще вырос в убеждении, что в Салеме если какая ведьма и была, то в рядах свидетелей.  — И да, и нет. Не торопись, белый мальчик. Какой-нибудь Джон Ди и впрямь ничего бы в фигурах этих не понял, зато сама мисс Мейсон много чего сказала перед судом. Подожди, как же там было, — Тони сдвинул брови. Его памяти я всегда немного завидовал. — Она заявила судье Гаторну, что, цитирую, «Я таким образом путешествую».  — Путешествует? Ради всего святого, куда?  — Что-то я не думаю, что мы хотим это знать, — Колвин пожал плечами. — Да, кстати, она еще и призналась в шабашах, как же там, хм, «проходивших либо в долине Белого Камня, что находится по ту сторону холма Медоу-Хилл, либо на пустынном островке, лежащем посередине реки в пределах городской черты». Ничего не напоминает?  — То есть наш живорез здоровался с Кецией Джонс за руку и имеет медаль долгожителя штата Миссисипи.  — Зачем? Вместо медали ему вполне хватит и копии записок того же Мазера плюс сент-луисского ежегодника Американского Археологического Общества.  — И это при том, что Сент-Луис тоже не сказать, чтобы далеко. Совсем недалеко. В тот момент я уже знал, куда пойду. К кому. И что жду увидеть на его книжных полках. *** Во сне я прошел по странным и красивым улицам. Это был большой многоэтажный город с широкими серыми шоссе, и я подумал о родном Чикаго со всеми его нестроениями — тем более что пока я шел, надо мной гасли все уличные фонари. Коммунальные службы были, видимо, как всегда. Из-за ползущей за мной тьмы я не сразу понял, что я не в Чикаго — не сразу увидел древние иероглифы на вывесках, быков и ибисов из неоновых трубок. Не сразу заметил, когда в стенах небоскребов открывались уходящие вверх переулки — и не сразу заметил, когда эти переулки превратились в пологие стены черных пирамид. Полисменам в масках внимательных черных шакалов я уже и не удивлялся. А потом с неба крупными хлопьями пошел песок.