Камень в болотной воде

      Последний раз я сидел у руля моторной лодки, когда мне было четырнадцать, и это было озеро Мичиган. Поэтому до линии Белых камней, рассекающих то одну, то другую протоку в Гленвилльском болоте, я добрался уже после полуночи. Крохотный компас в моих дурацких часах, помятая карта Филлипса, издыхающий фонарик… Скотина Дженкин плыть попросту отказался. Даже за двадцать баксов. С другой стороны, по крайней мере, он не угонит лодку сразу, как я из нее вылезу. Первый камень. Уже был, уже видел семиконечную звезду в круге и круги в звезде. Второй — странная, будто двоящаяся или даже троящаяся пентаграмма и тонкий запах смерти и прогорклой древесины. Третий… Еще перед третьим я услышал нечто непонятное. Представьте себе, во-первых, ритм, выбиваемый на многих барабанах разом, настоящая стена звука, о которой меня предупреждал памятливый Тони — только стена эта была очень далеко, звучала, едва показываясь из тишины, но в полной мере сохраняла свою монолитность. Во-вторых… представьте себе все это без барабанов. Их партию исполняло нечто грохочущее, нечто скрежещущее, нечто ревущее, будто океан болотной воды бьет в ржавую решетку железных ворот. Чем ближе я подбирался к третьему Белому камню, тем больше впереди нарастало фиолетовое свечение. Сперва его легко перебивал мой фонарь, но вскоре я смог просто отключить его — долго сомневался, но решил отказаться от душевного комфорта в пользу скрытности: какой уж тут комфорт… Фиолетовое свечение пульсировало, менялась его яркость — быстрее, чем билось мое сердце. Но я шел на него — в конце концов, один раз я уже видел его, во сне, состоящим в основном из полупьяных крыс. Почему нет? Потом что-то странное началось с небом — когда я поднял голову, заметив прогалину в деревьях, я не нашел ни луны, ни звезд. Не нашел и черного неба. Над деревьями будто смыкались две гладкие плоскости, переливаясь всеми оттенками серого. Ну вот, теперь еще и погода чудит. Я бы сказал, что я по уши в дерьме и без весла — но весло в лодке все-таки лежало. Медленно, в плеске воды и чавканье грязи, приближался я к Белому Камню. *** Первой я увидел Аннабель. Ее тело лежало среди черных линий на белом теле Камня, линий, сплетающихся в простую и странную фигуру в круге, похожую на неравные песочные часы, рассеченные еще одним треугольником. Темно-шоколадные ноги обнаженной девушки все еще слегка скребли светлыми подошвами о белый камень, выделяясь на нем, будто кусок шоколада на глазури ромовой бабы. А вот на фоне черного неба и темных болот девушка выделялась иначе — кожа ее была бела, как снег, как фарфор, как медицинский халат в по-настоящему хорошей больнице. Черты ее лица — скулы, губы, выкаченные от дикого ужаса глаза — остались прежними, негроидными, но ее кожа… Аннабель была белее шведки. Там, где ее тело обретало краски, по ровной линии, пересекающей крепкий живот, был вбит все такой же железнодорожный костыль. И линия помалу сдвигалась ниже, ниже, ниже. Я как-то сразу понял, почему Аннабель не кричала, почему не билась — она была высокая, жилистая девка из нехорошего трактира, но сейчас ей оставался только ужас. Потому что я видел аккуратные разрезы на ее локтях, так выделяющиеся темными каплями на белой коже, и мог поставить что угодно на то, что такие же найдутся и под коленями, а то и в паху и под мышками. Но прежде всего я увидел короткий, тонкий разрез на шее и губы, расходящиеся шире, чем им положено природой. Ей аккуратно вырезали язык, заодно подрезав связки; все звуки, что ей оставались — это неслышимые уже за лязгом и ревом извне тонкий скулеж и хлюпанье сглатываемой крови. Тони я увидел только тогда, когда он широким ножом отсек ей руку. Прихотливой формы лезвие было сверхъестественно острым, нагладко стесав кость, будто хорошей пилой. Мой друг, улыбаясь, сверкая во тьме белыми зубами, взял белую руку за ладонь, будто прощаясь, и бросил ее в текучую мутную воду. Фиолетовое сияние разгорелось сильнее, а в воздухе ощутимо прибавилось плоскостей. Или это у меня слезы в глазах?  — Тони, мерзкий членосос, какого хера? — заорал я, как велело сердце, чуть не падая из лодки на каменный островок. Аннабель посмотрела на меня с крайней, бесконечной надеждой — и тут же лишилась второй руки.  — А, Руди? Прости, встречу пришлось отложить, — вздохнул Колвин, выбрасывая болоту теперь уже кисть. — Ты чего-то хотел?  — Ты что делаешь?! — я орал, пытаясь перекричать рев сталкивающихся плоскостей реальности. Чем бы эти многоугольники, на которые распадается мир, пока смотришь на него краем глаза, ни были, звенели они оглушающе.  — Решаю некоторые свои проблемы, — он спокойно улыбался, — и, по американской традиции, за счет ближнего своего. Вот что, что я тебе говорил про настоящее знание, а, Руди? Между прочим, что ты здесь делаешь, друг мой? Тебя не устроил Филлипс? Единственный, кого ты счел за оккультиста в этом городке? Он провел лезвием ножа там, где пигмент быстро выцветал на коже девушки. Полоснул. Начал по черной коже, закончил уже по белой.  — Ты же повесил всех собак на нашего Циклопа, белый мальчик, просто потому, что он единственный, кто вообще хоть как-то касался оккультного, правда? — он все усмехался. — Единственный. Да, конечно. После той лекции, что я тебе прочел, с довольно непопулярными документами, которые мне в свое время пришлось долго искать. Но тебе ж плевать. И знаешь, почему?  — Да прекрати ты ее резать! — отвечать на его вопросы у меня не было никакого резону. Я раскрыл перочинный ножик — жалкая зубочистка против его кошмарного свинокола — и храбро пошел на Тони. Вдруг спугну. Некоторое время мой друг следил за мной с добродушной улыбкой, а потом я и сам обнаружил, что хожу на месте. Реальность вела себя не так, как ей положено себя вести! Впрочем, то же самое относилось и к зрелищу умного, веселого Тони Колвина в роли то ли убийцы-серийника, то ли… жреца?  — Милой Аннабель уже все равно не жить, так что не отвлекайся на нее. Времени не так много, — заботливо предупредил Колвин, нанося надрезы уже на бедра девушки — с каждым надрезом Аннабель страшно выгибалась, и толчками сходил пигмент. Странно, раньше на конечностях и теле надрезов не было. Торопится? — Так вот, я тебе скажу, почему ты меня не заподозрил, Руди. Ты хороший, приятный парень, но ты такой же, как твои новые приятели-клансмены. С твоей точки зрения, черный, занимающийся магией — это что-то такое с тамтамами, Руди. С воплями и случкой, с аляповато леплеными тотемами. Ты можешь поверить в магию, или хотя бы в людей, которые верят в магию. Но не в черного оккультиста. Он засмеялся — и резко опустил лезвие, отделяя побелевшую стопу жертвенной девушки от бессильно повисшей ноги. Кровь не текла в забитые водостойкой краской канавки фигуры.  — Руди, дурак, я университетский антрополог, если уж есть в нашей дерьмовой стране хоть один-два университета, в которых черный может нормально выучиться. Мой отец — медик, а не гаитянский рыбак, а моя мама как-то не очень походит на мамбо, особенно когда идет в церковь в воскресенье, представляешь? — смех Тони становился все злее. — Я не опознаю оришу, даже если он пнет меня под зад! Единственный зомби, кого я видел, вел у нас источниковедение! А если мне дать шаманский бубен — я просто забью им кого-то до смерти! Неужели это так трудно представить? Нож вниз, черные пальцы на белой плоти, красная кровь касается моей щеки. Мимо меня пролетает отрезанная ступня, со всплеском исчезающая в болоте. Клэй еще раскроет свои жабры и нырнет за ней. Может, найдет меня. Бррр.  — А европейский… и особенно американский оккультизм — другое блюдо. Не весь, далеко не весь, Руди, нет смысла звать ангелов или дьяволов — их просто нет, никто не хочет наши души. Но если дотянуться самому до тех, кто обычно не обращает на нас внимания… Туда, за стенки, которые они, бывает, сметают — или и вовсе снести их самому… Тони показал вверх. В небо над протокой, чистое над безлесным островом. Где фиолетовая мгла сгустилась между сходящимися клином, как крыша той бедной церкви, гранями серого.  — Так уж вышло, что мы, черные, давно в этом деле, — Тони аккуратно срезал с Аннабель соски и широким жестом скормил их болоту. Девушка извивалась на огромном гвозде, пачкая камень кровью, но сил у нее было все меньше и меньше. — Дольше, наверное, только индейцы. Надо же кем-то наполнять жертвенники, а пища — тоже сторона охоты. Но, как говорили нам в университете, количество переходит в качество… С этими словами Аннабель была обезглавлена. На ее лице застыл ужас — но не больший, чем был до удара. Девочке, по счастью, не стало больнее. А вот вселенной — сколько угодно. Тони поднял ее голову к небу — и небо раскрылось. В трещине, чьи края лучились фиолетовым светом, я увидел чистое небо — мне показалось, что оно голубое, в час ночи-то, но небосвод тут же сменил оттенок, и менял его снова и снова, по всему синему спектру. Когда же дыра расширилась, вдовершение всего я увидел три гигантских пламенеющих диска разных оттенков. И вот это было уже чересчур.  — Ты гляди, на этот раз хватило! — насмешливо проговорил Тони, откидывая нож. Его кожа была уже не африканской, а просто черной. Такой, что в ней просто тонул свет неизвестных мне звезд. Его будто вырезали из декораций — вместе со зрачками, не выражавшими ничего. Возможно, уже и не существовавшими. — Ладно, на том и расстанемся. Ты бы, друг, подумал о хорошей статье о куклуксклановцах-изуверах? Пока что ваши смешные расовые разборки интересны хотя бы вам самим — но это же так ненадолго. А пока хоть Пулитцера получишь. Тоже ритуал. Грохот и фиолетовый свет нарастали, Тони Колвин, трансмигрант и исследователь, антрополог и оккультист, учитель и убийца — в общем, мой друг, Черный Человек, исчезал и таял.  — А теперь — вон отсюда, белый мальчик, — проговорил белозубый рот, только и различимый в темном пятне его головы, и фиолетовый свет заполнил все. *** Снов не было. Иногда этот мир все еще милосерден. Потому что не видеть — это уже великая награда, знаете ли.