Хватит

I hurt myself today to see if I still feel I focus on the pain the only thing that's real The needle tears a hole the old familiar sting Try to kill it all away but I remember everything Jhonny Cash “Hurt”

2 марта 2016, Лондон Второй день подряд Майкрофт срывал ему работу, но ведь когда-нибудь ему это надоест, не слишком уверенно успокаивал себя Грег. Он решил, что проще перетерпеть и даже улыбнулся Антее и поблагодарил ее за утренний кофе, когда в салоне машины девушка передала ему стаканчик из “Caffe Nero”. Опять его забирают у дома, опять везут в клинику, опять... Лестрейд только надеялся, что в этот раз его не будут мучить анализами и ограничатся нотациями о здоровом образе жизни. Он обреченно посмотрел на часы — скоро должна начаться летучка, и проводить ее придется Донован. И та, наверное, решит, что шеф отлынивает от работы или ушел в загул. Майкрофт ждал в холле клиники и, как заметил Лестрейд, смотрелся каким-то уставшим и издерганным. Впрочем, зная о том, сколько, а главное — какого уровня у него дела, Грег не удивился, а только про себя пожалел Холмса и подумал, что тому бы тоже не помешал отпуск. Он подошел ближе и уловил, как мужчина вздрогнул. — Извини, что так отреагировал вчера, — начал он, — но ты же представляешь мою жизнь: отчеты накопятся как снежный ком, и это если не будет срочного вызова, — лицо Холмса походило на застывшую восковую маску. — То есть, доброе утро, — Грег протянул руку и удивился тому, насколько ладонь Майкрофта была холодной, а сам Холмс вблизи выглядел еще более уставшим, так, словно не спал всю ночь или ему снились кошмары. Глаза были и покрасневшие от усталости, и в то же время настороженные — он словно сканировал малейшее изменение в поведении и мимике Грега. — Я все понимаю, Грегори, но мне и команде врачей хотелось бы поговорить о твоем состоянии, — Холмс поджал губы. Этот разговор страшил его, но Холмс не чувствовал возможным опять привлекать Антею. — Хорошо-хорошо, обещаю вести здоровый образ жизни, — Грег поднял руки, капитулируя. — Буду питаться салатом, — и он многозначительно посмотрел на Холмса, но на лице того не отразилось даже намека на улыбку или негодование, — пиво только в пятницу вечером, ну, и когда футбол. Брошу курить, правда. Честное скаутское, — во время событий в Шерринфорде Грег сорвался и никак не мог заставить себя опять распроститься с вредной привычкой, которая теперь стала даже зависимостью не от никотина, а от воспоминаний о Холмсе. Когда врачи выводили того из камеры в Шерринфорде, он попросил курить, и детектив-инспектор свистнул у кого-то сигарету и зажигалку. Две сигареты. — Ты никогда не был скаутом, Грегори, — заметил Майкрофт, но и на этот раз детектив-инспектор не уловил на его лице и тени полуулыбки. Лестрейд запаниковал. Он, конечно, не стал говорить врачам, что у него иногда прихватывало в грудине и под лопаткой, не рассказал об усталости и головных болях, но что если они все-таки нашли какой-то изъян, и из-за сердца решат упечь его в больницу на дополнительные обследования или доложат Комиссару, а тот запретит участвовать в оперативной работе. Нормативы он сдавал, а остальное — его личное дело. — Верно, но если бы был, то самым честным из них, — Лестрейд широко улыбнулся. — Я туда не пойду. Холмс нахмурился и прикусил побелевшие губы. Именно такой ответ он и предполагал, но как же, черт возьми, тяжело то, что он должен сделать. — Это не то, о чем можно беседовать в холле, — начал он, — я был бы признателен, Грегори, если бы ты выслушал доктора Тернера. — Майкрофт, услышь меня, — Лестрейд наконец посерьезнел, — я представляю, что мне там скажут, — он помолчал, а затем, осмотревшись по сторонам, на снующий персонал в белых халатах, продолжил: — с сердцем, наверное, могло быть и получше, надо подтянуть печень, прекратить питаться дрянью. Я это и сам знаю, но у меня правда нет ни времени, ни желания сидеть там, как нашкодивший мальчишка, обещать исправиться, а самому думать о делах на работе. Ты не сможешь без своей работы, а я — без своей. Правильно? — Я повторяю, что это важно, — ровным, бесцветным голосом, который стоил ему в этой ситуации немало усилий, проговорил Майкрофт и оперся на ручку зонта — колено от перемены погоды опять заныло. — Уфф... — Грег покачался с пятки на носок и, словно моля о помощи у всех богов, посмотрел наверх, — ладно. Ты же все равно все уже знаешь, скажи мне сам — и пойдем позавтракаем, если у тебя есть время. Я тебя угощу самыми вкусными пончиками. Идет? У Майкрофта сдавило в груди, он закрыл глаза и сделал глубокий, как перед прыжком, вдох. Вчера ему казалось, что если он сохранит в себе услышанное от доктора Тернера, не произнесет вслух, то слова врача так и останутся в отчетах, телекоммуникационных сетях, в его голове, но не станут реальностью. — Грегори, в этой и любой клинике Великобритании и мира для тебя сделают все возможное... — начал Холмс и сделал шаг к детективу-инспектору. Он не знал, как в таких случаях вести себя, будучи один на один. — У тебя левосторонний периферийный мелкоклеточный рак легких. Вторая стадия, пять миллиметров, без метастазирования. Это дает нам возможность немедленно начать лечение и надеяться на самый оптимальный прогноз в... Лестрейд остановил его, выставляя руки вперед, не давая подойти ближе или прикоснуться. Ему показалось, что реальность вокруг них изменилась за какую-то долю секунды. Мир замедлился, распался в сигаретно-перламутровые клубы дыма и затем внезапно с неимоверной скоростью метнулся назад, отделяя Грега от всего происходящего и существующего. И от Майкрофта тоже. Пять секунд назад стали так далеки, что даже вся предыдущая жизнь показалась детективу-инспектору не только прошлым, но совершенно нереальным, выдуманным событием. Он посмотрел на Майкрофта, и в голове прозвучало только одно слово: никогда. Теперь это было несправедливой, но единственной реальностью, и Грег понял, что обязан отсечь сейчас только зачатые надежды. И он резанул по живому. — Никаких «нас» не существует. Есть я, — он сглотнул неприятный горьковатый ком в горле. — Есть ты, Майкрофт, и я, наверное, должен быть благодарен за такую услугу, но нет. — То, что обнаружили в ходе обследований, — Холмс попытался придать словам оттенок рассудительности, но голос не слушался его, — непросто принять, и твое отрицание естественно и понятно. — «Нет» означает, что мы закончили. Никаких врачей и лечения не будет, — Грег развернулся и вышел из здания клиники Принцессы Грейс. Майкрофт прислонился к стене холла, закрыл глаза и дал себе десять секунд, чтобы собраться, но чувства и мысли метались, как ослепшие птицы.

***

Лестрейд стремительно вышел из клиники и быстрым шагом прошел футов двести, бездумно сворачивая то на одну, то на другую улицу и в итоге чуть не угодил под машину. Водитель сумел вовремя затормозить, и автомобиль замер в двух сантиметрах от Грега, но в ответ на смесь английской и испанской брани из кабины и салона тот только отмахнулся. В голове стоял гул, а кровь пульсировала в висках. Он остановился. Наилучшим решением при любых проблемах была работа, но сейчас о Скотланд-Ярде не могло быть и речи. Домой тоже не вернуться: Холмс, похоже, так от него не отстанет. Черт же его дернул показать перед Майкрофтом слабость, а того — заняться Грегом. Следующая мысль пронеслась как вспышка: отстранить его от работы просто так не посмеет даже Холмс, а шальные пули на задержании никто не отменял, да и ствол при желании всегда можно раздобыть. Это уже что-то, подумал Лестрейд, — уже что-то, что он еще способен решать и выбирать, что еще может контролировать. Стало немного спокойнее, и рука потянулась в карман за сигаретами и зажигалкой. Он отключил мобильник, хотя не испытывал сомнений в способностях служб Холмса, и весь остаток дня бесцельно слонялся по городу, то спускаясь в подземку, то беря кэб или идя пешком, пока не наткнулся на старенький кинотеатр. Даже не взглянув на название фильма, Лестрейд купил билет и полтора часа просидел в полутьме зала, следя за чьей-то семейной драмой. Начали зажигаться фонари, и Грег представлял, как доплывает от одного островка света до другого, а вокруг него плещется и осторожно дышит сгущающаяся вечерняя синева. Цветочная лавка, мимо которой он проходил, уже закрывалась. Миловидная девушка в испачканном пыльцой и каплями воды зеленом переднике затаскивала внутрь высокие серые вазы со срезанными цветами и горшки с какими-то плющами и красивыми темно-розовыми цветами, названия которых Лестрейд не помнил. За три фунта он купил у нее пучок едва распустившихся белых с оранжевыми трубками нарциссов, вручил ей и, не дослушав слова благодарности, зашагал прочь, думая о том, что Маргарет всегда любила весенние цветы, и Грег обязательно покупал ей букетики темно-фиолетовых фиалок, укутанных в округлые, темно-зеленые кожистые листья. Воспоминания заставили Лестрейда болезненно дернуться. Не выдержав, уже совсем вечером Лестрейд поехал в Ярд, где в этот час оставались только дежурные. Грег закрыл дверь своего кабинета на ключ и осмотрелся. Здесь проходила вся его жизнь в последнее время, но та обстановка, которую он знал наизусть, изменилась: все предметы стали выглядеть чужими, принадлежащими не ему, а какому-то условному, средне-статистическому детективу-инспектору. Он тупо проработал два часа, но его не отпускало ощущение, что все то, что еще вчера и даже сегодня утром казалось важным: его работа, незакрытые дела, отчеты, улики... — все оказалось совершеннейшей чепухой. Точнее, не сами дела, а то, что Грег придавал себе в связи с ними такое значение. Незаменимых людей нет, как говорится, и все в отделе были готовы взять на себя обязанности коллеги в случае болезни или... — Или... — произнес Лестрейд и усмехнулся. Он провел пальцем по письменному столу, стопкам бумаг, клавиатуре и, встав из-за стола, присел на корточки перед нижним ящиком, где хранилась бутылка виски — подарок коллег, который он так и не отнес домой. — Пойдем-ка домой, ты здесь залежалась, — он погладил ее по стеклянному боку, хотя и не был уверен, что у него получится напиться.

***

28 декабря 1994, Хаслемер Земля была влажной, видимо, от прошедшего рано утром или вечером предыдущего дня дождя. На почве отчетливо виднелись следы лисицы — за прошедшие месяцы покинутый сад и заросший сорняками небольшой огород, за которым раньше следила Маргарет, облюбовали дикие кролики. Холмс подошел к запертой двери и нашарил в кармане пальто ключ. Он не был здесь больше двух месяцев. Или меньше? Он не помнил точно. Майкрофт открыл дверь, помедлил несколько секунд на пороге и вошел. Мертво и затхло там, где когда-то он был счастлив, где был их с Маргарет дом. Холмс наконец сделал шаг навстречу своим воспоминаниям и единственному оставшемуся в живых чувству. Зачатая болью, выношенная памятью ненависть наконец развернула свои тугие, черные кольца и приняла его всего, без остатка, не прогибаясь ни на христинанские ценности, ни на этические нормы и даже здравый смысл. Он ненавидел Маргарет. Ребенка. Адвокатов. Бога. И больше всего — себя. А потом все будто померкло. Он обнаружил, что сидит в полутьме рано опустившихся сумерек на краю постели в их бывшей спальне и, обхватив себя руками, всем телом медленно раскачивается из стороны в сторону. Он не помнил, как оказался здесь и что делал до этого. Правую руку саднило — он различил на полу остатки того, что когда-то было раскрашенной шведской лошадкой, а теперь стало искореженным куском мертвого дерева. Шатаясь, Холмс добрался до окна, выдрал неподдающуюся с первого раза задвижку и распахнул окно, подставляя лицо ветру, принесшему темные, клубящиеся облака. Он не был волен любить или не любить родителей и Шерлока, но никогда — дал он себе обещание — никогда больше он не позволит себе эту роскошь безумия в отношении другого человека. Все сердца разбиваются, выучил Майкрофт.