Хватит

И верили в вечную любовь. И думали: «Навсегда». Земфира, «Жить в твоей голове»

18 мая 2016, Лондон — Лень было дойти до дивана? — Майкрофт поморщился, только взглянув на Шерлока. Тот каким-то образом полусидя-полулежа уместился в кресле. Длинные босые ноги свешивались с подлокотника, а на плечи поверх халата был накинут кое-где прожженный кислотой плед. — Нет, специально решил тебя так встретить, — во все зубы улыбнулся младший. — Премного благодарен. Я здесь по делу, — фыркнув, соврал старший. — Врешь, — моментально констатировал Шерлок. — Грегу надо все рассказать, — и бросил на Майкрофта многозначительный взгляд. — Кстати, его будут оперировать в следующий вторник. — Не имею представления, о чем ты, — Майкрофт обиженно поджал губы. Хотелось сказать брату какую-нибудь колкость или пройтись по разрастающемуся в квартире беспорядку, но пришлось сдержаться. Он не видел Лестрейда с того утра в Сомерсете, но знал, что Шерлок и детектив-инспектор продолжают общаться. Надежда узнать что-нибудь о Греге не из сухих отчетов вела его на Бейкер-стрит, но до сегодняшнего дня брат ни разу не упоминал Лестрейда, и Майкрофту приходилось выдумывать все новые и новые причины для визитов. — Ты до сих пор не можешь простить ее, — посерьезнел Шерлок. — Не говори ерунду. — Именно поэтому ты сразу понял, о ком речь, — съязвил он. — Злишься, — Шерлок вскочил с кресла и, завернувшись в плед, прошлепал на кухню за чашкой остывшего кофе, и Майкрофту не оставалось ничего, как проследовать за братом. — Чушь, — Холмс пытался сохранить спокойствие, но выходило из рук вон плохо. — За то, что она выбрала не тебя, а... — О, ради бога, Шерлок! — Холмс грубо прервал его. — Ты был мальчишкой, что ты понимал? Да и сейчас... — Майкрофт закатил глаза. Признавать правоту брата не хотелось. — Тебе было семнадцать лет, и ты не вполне отдавал себе отчет в происходящей ситуации. — Я не навещал ее только после крыши Бартса. — Ты что? — Майкрофт уставился на брата, пытаясь прочитать на его лице признаки лжи, но понял, что тот говорит ему правду. — Ты должен съездить к ней и сыну, Майкрофт, — Шерлок кинул серебряную ложку в раковину, отставил чашку и сдеал шаг к брату, но Холмс попятился, ретируясь с кухни. — Не смей, — он предостерегающе поднял руку. Сердце неистово колотилось, а в висках нехорошо запульсировало, нагоняя густую, жаркую пелену перед глазами. — Ты. Должен. Съездить, — отчеканил младший. — Нет, — Холмс развернулся к двери, уже не пытаясь сохранить маску самообладания. Его лицо перекосилось, а пальцы, которыми он уже взялся за ручку двери, — задрожали. — В вашем парке, — все же успел крикнуть Шерлок до того, как Майкрофт кинулся вниз по лестнице.

***

22 мая 2016, Остерли-парк, Лондон Майкрофт осмотрелся. Именно здесь он в первый раз увидел Маргарет, когда готовился к школьным экзаменам и в качестве отдыха разбирал «Неувядаемую» [1]. Он уже намеревался «съесть» белого ферзя, когда лохматое нечто кинулось на скамейку, опрокинуло доску и ринулось дальше в кусты, а следом к скамейке подбежала запыхавшаяся девочка, которая от быстрого бега не могла произнести ничего путного, и — потом он даже не смог проанализировать свой порыв — не дожидаясь извинений, Майкрофт полез в кусты за собакой. Он помнил, как отдал собаку девочке, отдышался, стряхнул со свитера кусочки листьев и тут же был заключен в объятия за спасение этого охотника на белок. Гор оказался помесью золотистого ретривера и белого пуделя и совершенно бесцеремонным созданием, постоянно пытавшимся тыкаться холодным черным носом в ладони Майкрофта. Они прогуляли в парке до самого вечера, встретились там же на следующий день, а потом она уехала домой, во Францию, и судьба свела их только в университете. Парк сильно изменился. Холмс остановился перед цветущим яблоневым деревом на пересечении главной дорожки и боковой, уходящей к пруду с ирисами. Воздух гудел от круживших над соцветиями шмелей и пчел. Он опустился на корточки и, как слепой по родным лицам, провел пальцами по холодным позолоченным буквам, сметая упавшие с дерева бело-розовые лепестки. «Маргарет Аннабель Клэр Холмс 01.03.1971 — 29.10.1994. Холмс 29.10.1994». — Родерик Уильям Теодор Холмс, — прошептал Майкрофт. Так они с Маргарет собирались написать в приглашениях на крестины. Пальцы дрогнули, и он оперся рукой о черную мокрую землю под деревом. *** 28 октября 1994, Хаслемер — Похоже, твои ученики прислали рисунки и поделки, — Майкрофт присел на край постели и передал пухлый конверт в блестках и с отпечатками детских ладошек. В их спальне установили медицинское оборудование, и комната стала напоминать палату дорогой клиники; частная медсестра-акушерка, нанятая Маргарет через адвоката, поселилась в детской, а Майкрофт переехал в комнату для гостей, но ночевал там редко. Обычно он допоздна работал в министерстве и оставался в своей лондонской квартире. Он вообще чувствовал, что жена отдаляется от него. Словно боясь остаться с ним наедине, она практически постоянно находилась с медсестрой или отдыхала. Холмс полагал, что это от нежелания быть с ним и непрошедшей обиды. Самому ему было больно видеть Маргарет и не только не знать, чем помочь, но даже не иметь на это права. Пересекаясь с Даниэлой, он спрашивал о состоянии жены и ограничивался несколькими минутами беседы с ней самой. Акушерка, подчиняющаяся «при всем моем уважении, только миссис Холмс» отвечала односложно, и Майкрофт понимал, что его намеренно держат в неведении, так как жена подписала отказ от лечения, и единственными людьми, вписанными ею в доверенность на получение сведений о состоянии здоровья, были Даниэла и адвокат. За месяц его — их жизнь — не только полностью изменилась, но Майкрофт буквально чувствовал, как она рассыпается, обваливается осколками, и за пеленой перемен он уже не может различить не то что будущее, но даже вспомнить прошлое. Он, пожалуй, признавался себе, что иногда и не хотел вспоминать. — Спасибо, — она улыбнулась. — Надо будет послать им конфет и печенья на Хэллоуин. Или, может, Даниэла отвезет меня к ним? Как думаешь? — Посмотрим. Я все устрою с подарками, — пообещал Майкрофт. Жена кивнула. Он хотел спросить, как она сегодня, как ребенок, но это чувство отчужденности, непричастности и вины каждый раз заставляло его молчать. — Тебе нравятся? — Маргарет протянула руку и коснулась рукой белых цветов в старой фарфоровой вазе у изголовья. — Утром мы с миссис Стоун вышли пройтись вокруг дома и вот, собрали. — Нравятся, — признался Холмс. Он вспомнил, как жена сажала их, когда они только переехали в дом, а до этого они около часа провели в "Homebase", и он был готов скупить анемоны всех цветов и садовые лопатки любого дизайна, только чтобы поскорее вернуться домой и заняться с Маргарет любовью в их новой спальне в окружении нераспакованных коробок. — Они уже... Она не успела договорить. Рука дернулась, и во внезапно наступившей тишине Майкрофт услышал, как ваза ударилась об пол и разлетелась на куски. Лицо Маргарет свело судорогой, глаза остекленели, но, уже не видя, были по-прежнему обращены на него. Ее накрыл припадок, и это было самое ужасное из того, что приходилось видеть Холмсу. Он обхватил ее за плечи, прикрывая ладонью голову, которой она успела удариться о край тумбочки. — Помогите! — закричал он. — Скорее! Через несколько секунд, показавшихся Майкрофту бесконечными, медсестра вбежала в комнату, схватила Маргарет за ноги и попыталась удержать выгибающееся дугой тело, защищая живот. Спустя пять минут этот ад закончился. Его жена лежала на кровати, как сломанная марионетка, которую невидимый кукловод, за что-то рассердившись, со злости потряс и отшвырнул в сторону. — Что это было?! — не сдерживаясь, наверное, первый раз в жизни, рявкнул Майкрофт. — Отвечайте! Что это такое?! — Я всего лишь акушерка, мистер Холмс, — Майкрофт увидел, как у женщины задрожали губы, и понял, что перегнул палку. — Я обязательно свяжусь с больницей. Но сначала оботрите ей лицо, а я проверю ребенка. Майкрофт взял себя в руки и, намочив в ванной комнате небольшое полотенце, осторожно обтер лицо жены, смывая следы крови с прикушенной губы и убирая льняные пряди с лица. Он знал, что Даниэла не обычная сиделка или даже медсестра, а акушерка, и что она регулярно проверяет состояние ребенка, но он никогда не присутствовал при этом, чувствуя себя лишним. Сейчас же он, поглощенный только женой, внезапно услышал частый, громкий стук сердца — продолжение его жизни, рода и смертельная угроза для Маргарет. Майкрофт закрыл глаза и заставил себя успокоиться, но с тоской понял, что уже не сможет забыть этот звук. — Мои извинения, миссис Стоун, — Холмс, получив в ответ лишь понимающий кивок, тихо вышел из спальни. Одну за другой он выкурил три сигареты, даже не заботясь о том, чтобы уйти в беседку, а прямо под дверью собственного дома, скрючившись на ступенях. Когда от никотина и дыма стало почти тошнить, тихий страшный шепоток в голове отступил.

***

Маргарет проспала несколько часов и, проснувшись, казалось, ничего не помнила. Она только удивилась куда-то девшейся вазе, но миссис Стоун взяла вину на себя и пообещала принести других цветов. Приехавший из Лондона доктор ничего не смог сделать — Маргарет отказалась от осмотра, как отказывалась от всего, со дня, когда им сообщили о второй стадии Ходжкина. На протяжении шести недель единственным, что ее интересовало, был ребенок. Миссис Стоун брала кровь для анализов, делала УЗИ, проверяла сердцебиение плода и выполняла все указания Маргарет, а Холмс стал чужим в собственном доме. — Я останусь ночевать с тобой, — попросил он ближе к вечеру, когда пепельно-пенные [2] облака нависли над садом, и осенние сумерки обступили дом со всех сторон. Майкрофту казалось, что своим присутствием он сможет что-то изменить и, по крайней мере, надеялся, что самому ему будет легче, находясь с ней рядом и создавая иллюзию контроля. — Нет-нет, не волнуйся. Миссис Стоун побудет со мной, — возразила она. — Иди, отдохни, Майти. Маргарет положила руку на живот и улыбнулась, но взгляд ее ушел в себя. Она, казалось, прислушивалась к ребенку, и Холмс понял, что опять оказался лишним. Он уже поднялся, но это чувство непричастности, беспомощности давило на него. — Тебе нужно в больницу, — ни он сам, ни миссис Стоун не хотели пугать ее, рассказывая о приступе. Привези они Маргарет в клинику насильно, отказ от лечения не дал бы врачам даже пальцем прикоснуться к ней без согласия. — Врачи не сделают ничего против твоего разрешения, но там за ребенком смогут лучше наблюдать... — Майкрофт наклонился и нежно провел рукой по ее исхудавшему лицу. — Пожалуйста... — он почувствовал, что собственная улыбка выходит жалкой. — Договорились? — пальцы все еще помнили прежний овал лица, мягкость и упругость кожи и свет жизни и счастья, исходящий от нее. Ее улыбка расцветала, когда она слушала рассказы Холмса о поездках и смотрела на него с восторгом, а глаза сияли радостью от общения с детьми в школе, где она преподавала французский. Вся ее душа пела — Майкрофт был готов поклясться, что чувствует в воздухе легкий звон, когда она встречала его вечером, что-то рассказывала, показывала новые книги, давала попробовать кусочек пирога, разогретого к ужину, но каким-то образом вместо столовой они оказывались в спальне. — Хорошо, ты прав, — Маргарет чуть поморщилась. — У меня голова немного болит, и я даже не помню, как ты ушел и я заснула днем, — она тяжело вздохнула. — Завтра утром миссис Стоун все устроит. Я обещаю тебе. — Мы же можем поехать сейчас или вызвать машину из больницы, — стал настаивать Холмс, но по ее взгляду тут же понял, что это практически бессмысленное занятие. — Я устала, Майти. Завтра.

***

Несмотря на все волнения дня, как только голова Холмса коснулась подушки, его утянула вязкая трясина тяжелого, перемежающегося сумбурными образами, сна. Такие состояния были редки для него. Только в периоды наивысшего напряжения он спал как убитый. Его не смог бы разбудить ни гром, ни стуканье дверей, ни крики. В детстве Шерлок был особенным ребенком, часто путающим день с ночью, активно и весьма шумно доказывающий родителям преимущества ночного времени для игр и прогулок. Майкрофт уходил к себе, читал с полчаса и... засыпал так, что никакие крики мелкого не могли бы его потревожить. Но стоило уже под исход ночи услышать легкий вскрик Шерлока от кошмара или звук скрипнувшего паркета, когда утром брат пробирался в спальню Майкрофта, — он моментально просыпался. Теперь он проснулся от тихого, сдавленного плача и поспешил в комнату жены. А потом они шептали друг другу «Прости», и Майкрофт касался ее мокрого от слез лица, успокаивая и баюкая, а она цеплялась за него, всхлипывая и дрожа. «Пожалуйста, еще три недели, и он сможет выжить», — мысленно просил он куда-то в темноту. Холмс проснулся в четыре утра. Маргарет спала, Майкрофт осторожно выскользнул из спальни и ушел в кабинет, чтобы немного поработать. Все чаще ему приходила в голову мысль оставить должность в министерстве, но пока что у него были обязательства и он погрузился в работу. В семь он спустился на кухню, Маргрет, казалось, все еще спала, и позавтракал чаем и тостами с медом. — Мистер Холмс, — Даниэла зашла на кухню. — Доброе утро, миссис Стоун, — Майкрофт вежливо улыбнулся. Ему было неприятно, что вчера он не сдержался и накричал на женщину. — Мы едем в клинику. Пожалуйста, вызовите машину. — Вы уже видели миссис Холмс сегодня? Женщина, несколько раз просыпав гранулы, приготовила себе растворимый кофе и стала заваривать белый чай для Маргарет, чуть не разбив при этом чашку. Ее тон показался Майкрофту странным, словно она спрашивала о чем-то совершенно другом, но Холмс не мог понять, о чем именно. — Еще нет, — он присмотрелся: темные круги под глазами, покрасневшие и припухлые веки. Она очень устала, огорчена. Насторожена? — Что случилось? — Я думаю, — женщина потупила взгляд, — миссис Холмс хочет поговорить с вами. — Спасибо, — Майкрофт вопросительно посмотрел на миссис Стоун, надеясь по ее виду узнать что-то еще. — Я отнесу ей завтрак, — Майкрофт подождал, пока поджарятся тосты, взял поднос и пошел в спальню. Маргарет лежала, свернувшись на постели. Одеяло сбилось в ногах, и под ночной рубашкой торчали похудевшие плечи. При появлении Майкрофта она вздрогнула, но не повернулась. Все это совершенно не походило на человека, собиравшегося поговорить. Он видел, что истерика ночью подкосила ее. Все время Маргарет была сильна надеждой и уверенностью в правильности принятого решения, но что, если она вспомнила, что вчера был приступ, если теперь сожалеет, что не начала лечение... — Эй, что это ты? Холодно... — он накинул одеяло ей на спину, но Маргарет еще сильнее сжалась в комок. — Все будет хорошо, — наконец сказал он то, во что хотел, но почти не имел сил верить. — Я люблю тебя. Вас обоих, — Майкрофт обошел кровать и присел на край. — Все хорошо, — он погладил живот и посмотрел на капельницу с физраствором. — Зачем это сейчас? — Так... Это так надо, — она взяла его за руку, — я должна тебе сказать одну вещь... — Конечно. Говори. — Я... — она замолчала. — Можешь привести ко мне Гора? — попросила наконец Маргарет. — Ты собиралась сказать, что хочешь погладить пса? — недоверчиво спросил Холмс. — Ну да. Всего-то, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неестественной. — Он, наверное, спит где-нибудь в саду, сегодня такое солнце. — Я не хочу тебя оставлять, — он не поверил ни одному ее слову. Маргарет напугана и расстроена предстоящей поездкой и, передумав, захотела остаться одна и теперь отсылает его. Или, мрачнея, рассудил Майкрофт, она сожалеет о своем порыве и их примирении прошлой ночью. — Хочу его погладить, — упрямо повторила она. — Не волнуйся, миссис Стоун же в доме. Иди, пожалуйста, — уже мягче добавила она. Майкрофт наклонился к ней и, ласково проведя рукой по волосам, поцеловал в губы и потерся носом о щеку: — Ну же... Что ты? — голос невольно дрогнул. — Не бойся больницы. И тебе, и ребенку там будет надежнее. Она не ответила, только обхватила себя руками и закрыла глаза.

***

Безветренные солнечные дни были редкостью этой осенью, и утром сад казался иллюстрацией из волшебной сказки. Осенние листья еще не плотным ковром, а драгоценными желтыми топазами лежали на зеленом газоне, а настурция огненной лавиной спускалась из потрескавшегося керамического вазона. Стая галок взвилась из-за беседки, и их жалобные, нервные крики разлетелись над домом. Холмс позвал Гора, обошел вокруг дома, пробуя найти пса, но того нигде не было видно. Именно за огромный сад Маргарет и выбрала этот дом, а Холмс не возражал, но теперь найти их «petit vieux» [3] было практически нереально. Он мог быть где угодно, даже спать на кухне или уже пробраться в спальню, куда его, в общем-то, не пускали. Майкрофт посмотрел на деревья, подернутые дымкой червонного золота, — а в больнице, подумал он, Маргарет будет не хватать ежедневных прогулок, и ему пришла в голову мысль о том, что ничего не может быть банальнее цветов в палате, но жене может быть приятно видеть цветы именно из ее сада. Анемоны у дома, как он заметил, уже отцветали. Астры показались выцветшими, и тогда он подумал о гладиолусах. Он взял из беседки старые ножницы, пройдя через весь сад, обогнул небольшой пруд и у старой стены из грубо отесанных камней увидел клумбу. Он никогда не был силен в садоводстве, но прекрасная врожденная память позволяла с легкостью запоминать названия и особенности всех цветов, о которых, даже вскользь, рассказывала Маргарет. Эти она привезла сразу после свадьбы, из Франции, чтобы кусочек ее старого дома прижился в новом. Цветы яркими стрелами вырывались из влажной черной земли: нежно-розовые, пунцовые, кроваво-красные, желтые, темно-фиолетовые, белые, нежно-аметистовые — и он срезал их все. Майкрофт услышал вой Гора еще подходя к дому. Бросив охапку гладиолусов на землю, он взбежал на второй этаж и у дверей спальни почти столкнулся с миссис Стоун — ее лицо было бледно и взволновано. — Мистер Холмс, мне так жаль... Был еще один приступ, — она всхлипнула. — Миссис Холмс, она... мне очень-очень жаль. Он замер в дверях, не решаясь войти. В голове было пусто, и случившееся не укладывалось в понимание, не могло, не должно было быть реальностью. Они разговаривали меньше пятнадцати минут назад. Это не может быть правдой. Он видел ее. Он слышал ее голос. Он же слышал... А вчера, вчера же был еще другой звук... Майкрофт зажмурился. Одна часть его души умерла вместе с ней, а вторая уцепилась за надежду. — Ребенок... — у него похолодело сердце, — Господи, что вы стоите?! Спасите моего сына! — обернулся он к женщине и схватил ее за плечи. — Сделайте что-нибудь! Пожалуйста, спасите его! — Мистер Холмс... пожалуйста... — акушерка высвободилась и сама сжала похолодевшие руки Майкрофта, — плод погиб сегодня ночью. Миссис Холмс собиралась сказать вам... Он перестал слышать голос акушерки и даже вой и скулеж собаки, метавшейся в детской. Шатаясь, Майкрофт приблизился и осторожно опустился на край постели. У Маргарет были закрыты глаза, и это выглядело жутко неправильно. Холмс смотрел на нее и не мог понять, что перед ним. Он коснулся неестественно вывернутой руки. Такой теплой. Это тело. Его жены. Тело. А где она сама? Как и куда она могла исчезнуть? И зачем? Потом были врачи, показания в полиции, похоронное агентство, приезд ее семьи, опять похоронное агентство. Он находил какое-то извращенное, болезненное удовлетворение в обсуждении деталей: выборе оттенка шелка для обивки гроба, цветов для убранства церкви и катафалка. — Сторож? — Он мне кое-чем обязан, — объяснил свое появление в парке Шерлок. — Спасибо, что позаботился о них. — Когда ты нас познакомил, я... — Шерлок помолчал, — не знаю... — Влюбился в невесту брата, — грустно усмехнулся Майкрофт. Он сразу же заметил, с каким восхищением юный Шерлок смотрел на Маргарет. — Мне было тринадцать лет, — он пожал плечами. — Нет, это банально и пошло. Я захотел такого же счастья однажды и для себя. А потом, когда я увидел тебя на похоронах, то решил, что лучше никогда и никого не любить, чем испытать то, что ты. Майкрофт внимательно посмотрел на брата: — Я же сбежал из церкви. Как меня назвала ее мать, «бесчувственное чудовище»? Он мысленно вернулся в тот момент, когда через несколько дней после смерти Маргарет снова увидел ее перед церемонией прощания. В голове звучали слова заключения: «инфаркт миокарда, интрамуральное поражение с инвазией», «множественные метастазы в легких и головном мозге», «антенатальная смерть плода», а она лежала в жемчужно-сером платье. На тонких, исхудавших пальцах обручальное и помолвочное кольца, любимая подвеска с «лондонским голубым» в обрамлении из бриллиантов и жемчужин — подарок на первый год свадьбы. Холмс сделал заказ в Лондоне и ждал пять месяцев, пока найдут необходимый камень, огранят его и изготовят кулон. Майкрофт протянул руку поправить зацепившуюся за сережку тонкую прядку и коснулся кожи. Ледяной. Желто-восковой несмотря на старания гримеров. Крышку закрыли, и в этот момент он вдруг понял, что больше не является ни режиссером, ни даже актером в этой только что закончившейся пьесе. Он — только зритель, внезапно отделенный стеклянным занавесом. — Я бы вообще не смог прийти, — признался Шерлок. — Отправился прямиком к дяде Руди, — Холмс помнил, как последний раз бросил взгляд на маленький, не больше обувной коробки, гроб сына и вышел из церкви. Он добрался до дома дяди, не говоря ни слова рухнул на диван и после почти трех бессонных дней и ночей проспал двадцать часов. — Да, он уже в университете к тебе подбирался, но ты выбрал министерство иностранных дел и Маргарет, — Шерлок посмотрел на застывшие над парком облака и вновь опустил голову. — Мне жаль, Майкрофт, — и он взял брата за руку и тот впервые за двадцать два года почувствовал, что если боль и не ушла, то уже была разделена с другим человеком, и Майкрофт сделал то, что не позволял себе многие годы. Он развернулся и, закрыв глаза, уткнулся в плечо брата. — Я потерял так много времени, — прошептал он и почувствовал, как руки Шерлока сначала неловко, но потом уверенно и бережно обнимают его за плечи. — Я проводил в министерстве дни и ночи, — он зажмурился и вцепился пальцами в ткань пальто, — боялся, что мне не хватит сил все это вынести. И я был зол на Маргарет за то, что она не хочет спастись. Я был так зол... Господи, Шерлок, я отказался от возможности быть с ней столько, сколько отведено... — Эй... — Шерлок прижал его к себе, — я знаю, Майкрофт, знаю. Не наказывай себя за прошлое. У каждого свои причины. И у Грега тоже. — При чем здесь он? — Майкрофт отстранился. — С ним случилось два несчастья, — Шерлок наморщил нос, как в детстве, когда объяснял старшему брату «да ну это же элементарные вещи». — Первое — он заболел. Второе — давно влюбился в тебя. Или еще того хуже, — Шерлок кашлянул — откровений и проявления братских чувств хватило бы на год вперед. — Вы оба — идиоты, а мне с вами разбираться, — фыркнул он наконец в своей привычной манере и, резко развернувшись, быстрым шагом, почти бегом направился к выходу из парка. — Его оперируют завтра утром, — крикнул он, не оборачиваясь.