Колыбельная мёртвым детям

      Помнишь ли, милый, те поздние сливы,       Что я, улыбаясь, домой принесла?       Тогда я неделю ходила босая,       Грошовый доход за плоды отдавая;       Но ты улыбался, и я б за те сливы       Не обувь, родимый — себя продала.       Дети — две девочки и мальчишка, млад млада младше, жались друг к дружке на кровати и робко, пугливо посматривали на мать. Она — немолодая, сутулая, с тусклыми рыжими волосами, водянистым васильковым взглядом и некрасивым деревенским лицом, одетая в такие же бедные да уродливо вылинявшие шаль и платьице, — расхаживала по комнатушке и тщетно баюкала заходившегося плачем младенца. В Нью-Глушвиль давно вошла ночь, промозглая и рывками холодного ветра проникавшая через сквозящее оконце.       По стране пугливо, точно едва не застигнутый вор, кралась зима. Дышала стужей в холодные щели, обнимала продрогших во сне людей и совсем не боялась печного тепла — едва-едва ворковало в ней пламя. Уголь кончился неделю назад, а получаемых в «Концерне Ловкача» грошей не всегда хватало даже на хлеб и кислое в послевкусии молоко.       Сегодня пошёл первый снег; у самой набережной канал прихватило тонким ледком, чудными узорами разрисовала изморозь окошко за порвано-грязной занавесью…       Ребёнок плакал давно, совсем измотал мать и сестрёнок с братом, умирал. Это понимали все, даже самая младшенькая, но мать ещё надеялась на что-то несбыточное, запредельное. До самой темноты ходила по Глушвиль-Сити в поисках лекаря, который согласится лечить его пусть не бесплатно из простого человеческого сострадания, но в долг. Наконец нашла. Чтобы заплатить хоть что-то, продала единственные нарядные туфли — подарок покойного мужа, последнее оставшееся о нём напоминание, кроме собственной нежной памяти. Лекарь посмотрел, прислушался и сказал: «Умрёт». Ушёл, не прощаясь, и тихонько затворил дверь. А деньги и надежду забрал с собой.       Мать не плакала, только бродила из угла в угол, покачивала тесно спелёнатого сына и тихонько, себе под нос пела о поздних сливах. Неказистую песенку сочинила сама, когда хоронила первенца.       Была зима, очень похожая на замершую у ступенек крыльца. Закончился уголь и не осталось еды, страшно болел её супруг, и скарлатину подхватил их трёхлетний сын. Слабел на глазах, иногда забывался ненадёжным, прерывистым сном и постоянно звал мать.       Там, в цехах «Концерна», она ежечасно слышала неразличимо-тихое «Мама!» в стуке станков, треске рвущейся по недосмотру ткани и приглушённом шепотке подруг. В себе, в душе, в сердце, и сразу рвалась домой, когда колокол возвещал окончание дня.       Краткие вечера заполнялись домашней работой, но сына во всякий свободный миг старалась обнять, пригладить влажные волосы и заглянуть в лихорадочно-тёмные глаза. Услышать не в шепотке и гаме, а из его по-детски пухлых уст то самое просящее «Мамочка, не уходи».       И мамочка не уходила, пока могла. Разрывалась между заботами о нём и о муже, ночами сидела рядом с маленькой постелью и дремала совсем немножко, пока не услышит нового зова, пока не сожмёт слабую ручонку и не шепнёт, что она рядом.       Однажды нашла на рыночном прилавке сливы. Мятые, тронутые морозцем и попорченные, они были любимы её ребёнком, но стоили непосильно дорого. Торговка, растроганная её отчаянной радостью, сбавила цену, однако, чтобы купить крохотную корзинку сласти, всё равно пришлось продавать башмаки.       Но сын смеялся, горящими радостно глазками смотрел, как она промывает мягкие плоды, впивался в любимое лакомство и жадно слизывал с губ капельки сока. Женщина и её муж сами радовались, стирая липкую влагу с подбородка сына полотенцем, и в тот вечер были почти счастливы. Засыпая, ребёнок притянул к себе мать, нежно и трепетно чмокнул в щёку и тихонько проговорил, что чувствует себя, наверное, лучше. Скоро они втроём смогут играть в снежки.       Первенец умер в полуночном мраке. Задремал в материнских объятиях, не отнимая маленьких цепких рук, и больше никогда не открыл глаза.       Весной она, беременная другим, но по-прежнему сломленная утратой, закопала в саду детского дома те косточки от слив и всегда ухаживала за деревцем, видным из их лачуги.

***

      Малыш наконец-то перестал плакать, и женщина улыбалась. Переминаясь с ноги на ногу, поджимая замёрзшие босые ступни, она стояла возле мутного окна, неровно дыша на стекло, и размазывала копчёную грязь краешком завшивевшего платка.       Женщина улыбалась страшной, мучительно искривлённой ещё не прорвавшимся плачем улыбкой, боясь отпустить холодеющий свёрток.       Но ты улыбался, и я б за те сливы       Не обувь, родимый — себя продала.       Снег ровным пледом устилал город, и ей казалось, будто белая слива снова цветёт в саду.