36

      Утром я просыпюсь с будильником. Половину ночи Женя надрывался, но потом устал и уснул. Голос его охрип и он едва может говорить, когда я спускаюсь к нему утром. Выходит только хриплый шёпот: - Слушай, это реально не смешно! - Доброе утро, Женя. - Мягким голосом здороваюсь я. - Так нельзя! Ты хоть понимаешь, что ты творишь?       Я игнорирую его слова и прикрываю за собой люк. У меня на руках поднос с кашей, тостами и кофе. Здесь отличная кофеварка, я уговорил родителей привезти. - У тебя плохой голос, сегодня принесу тебе мёд. - Засунь в жопу свой мёд! - Рявкает он на последих крохах оставшегося голоса и снова переходит на шёпот. Его дыханье хриплое и тяжёлое. Я решаю пока с ним не говорить и ставлю поднос перед ним. Опускаюсь на одно колено. Здесь я приготовил цепь с замком. Пока немного, но если закрепить замок на звеньях, то Женя не сможет никуда убежать - другой конец цепи я прицепил к прутьям кровати. Стул, на котором он сидит, прибит к полу. Чуть поодаль стоит железная кровать, убраная и полностью готовая, но пока что он на ней спать не будет. Он дёргается и пытается отстраниться, когда чувствует, как я обворачиваю цепью его ногу. - Отвали! Убери от меня руки! - Кричит он, но я игнорирую его. Может, он и вырывается, но мне это не сильно мешает - его ноги по щиколотку привязаны к ножкам стула. Он и двинуться не может, только вертеться и ёрзать, но я спокойно закрепляю замок на его щиколотке и придвигаю маленький столик к Жене. - Здесь завтрак. Если хочешь, я дам тебе ложку и ты съешь его сам. Если не съешь сам, то я накормлю тебя. - Пошёл на хуй! - Пытается закричать он сорванным голосом и всё ещё брыкается. Ясно, сам он есть не будет. Я зачерпываю ложку каши и беру его за подбородок. Он начинает вырываться, но только его голову я не привязал, поэтому он легко уворачивается от ложки до тех пор, пока я больно не сдавливаю его нижнюю челюсть кончиками пальцев. Он вздрагивает и издаёт что-то похожее на стон. Чувствует ложку на своих губах, жмурится, морщится, сжимает зубы. - Женя, пожалуйста, - говорю я тихо. - Тебе нужно поесть. - Пошёл к чёрту! - Я должен уехать на несколько часов, я не хочу, чтобы ты остался голодным.       Он принимает ложку каши, но стоит мне чуть отстраниться, он плюётся ей в меня. Игнорирую это и зачерпываю ещё ложку. Сжимаю его подобородок чуть крепче. Может, он что-нибудь всё-же проглотил, но большинство он снова выплюнул и выругался. - Перестань, - говорю спокойно. - Тебе надо поесть. - Убери от меня свои грязные руки, тварь! - Снова хрипит он и это почти похоже на рык. Он сплёвывает теперь слюну и попадает мне на рукав смесью слюны и овсянки. У меня портится настроение, я утираю кашу с руки и замахиваюсь. Он как будто знает, что я собираюсь ударить его и чуть сжимается. Какая-то тупая обида саднит где-то в горле и вспыхивает на несколько секунд фонтаном ярости, который тут же требует выхода. Я чуть не вскрикиваю, но вовремя успеваю задержать свою руку и отдёргиваю, как от огня. Что я только что собирался сделать? Чёртов идиот, я чуть не ударил его!       Женя выпрямляется и всхлипывает. Около минуты он просто молчит, а я смотрю в тусклый свет лампочки, соображая, как бы мне заставить его поесть. Ярость, вспыхнушая, как стог сена, так же быстро затухает, не оставив после себя и дымного облачка. Это самое последнее, что я могу сделать в данной ситуации. Я ни за что не должен сейчас его бить. - Почему ты это делаешь? - Шепчет он теперь спокойнее. Я кладу ложку обратно в тарелку. Молчу. - Ответь, что тебе от меня нужно?       Действительно, что? Что мне ему ответить, как объяснить? Я абсолютно точно знаю чего я хочу, но я не могу сформулировать это. Я сажусь на корточки рядом с ним и сцепляю руки замком. Опускаю взгляд. Как бы мне объяснить ему, чтобы при этом не выдать всех своих планов на его счёт? Если я скажу, что хочу забрать себе его душу, как какой-нибудь демон или хочу отнять его тело, как паук хочет отнять тело таракана, то он сначала до ужаса испугается, а потом решит подыграть мне, пока я не потеряю бдительность. Нужно быть осторожнее. Первый шок у него пропал, теперь он будет медленно собираться с мыслями и пытаться привыкнуть к тому, что он теперь пленник. - Что тебе от меня нужно? - Снова спрашивает он, теперь чуть громче. Без голоса это звучит не угрожающе, но я всё равно чуть вздрагиваю. Через несколько секунд молчания он снова находит несколько крупиц голоса в своём хрипе - Отвечай!       Я поднимаюсь с корточек и смотрю на него сверху вниз. Он чуть задирает голову, словно тоже смотрит мне в лицо. - Несколько часов меня не будет, - говорю я ровным и тихим голосом. - Когда вернусь, приготовлю тебе обед. - Что? Жри сам свой чёртов обед! - Снова рявкает он, но голоса нет и это больше похоже на кашель. Теперь это обычная сухая истерика, ужас, непонимание. Всё становится действительно слишком реальным, как в фильмах ужасов, вот только я, пусть и придерживаюсь определённой, умеренной тактики поведения, всё-же должен проявлять характер. Теперь он пытается снова выругаться, сыпля проклятиями в том направлении, где должен стоять я, и совершенно не ожидает, когда чувствует хлёсткий удар на щеке, глухо отразившийся от стен. Его голова дёргается следом за моей ладонью, он застывает, в непонимании и шоке уставившись чуть левее от меня. - Пока меня не будет ты можешь кричать столько, сколько тебе угодно, - Говорю я ледяным тоном, прямо как с надоедающими мне людьми. - Тебя не услышит ни одна живая душа.       Я разворачиваюсь и выхожу, оставив его сидеть и непонимающе смотреть в темноту. Завтрак будет стоять перед ним и он сам виноват, что не стал есть. Когда вернусь, выброшу его и приготовлю обед.       На парах я не могу слушать, я всё время отвлекаюсь и думаю о том, как дела у Жени. Маме я отправляю СМС о том, что решил пожить немного в деревне. В выходные мы с ней встретимся, чтобы как следует это обсудить, но до тех пор у меня ещё есть время, чтобы хорошенько обдумать, что я собираюсь ей говорить. Учителя говорят расслабленно и тихо, им и самим не хочется работать. Девчонки пилят ногти, парни играют в игрушки на телефонах, за дверями шумят и бегают первогодки, прогуливающие пары, отовсюду слышится скрип кроссовок о натёртый пол, где-то внизу возвращаются с пробежки студенты во главе которых наш физрук, посвистывающий в свисток. Стучат двери, гремит посуда в столовой. Это настоящая пытка, слушать дурацкие лекции, когда дома тебя ждёт некто, чьё существование сейчас всецело вверено в твои руки.       Быстро со всеми распрощавшись, я отправляюсь в строительный магазин. Там заказываю тёплый линолеум и ковёр, его обещают привезти вечером. Укладывать я буду сам, улыбаюсь и жую жвачку. Говорю, что мне будут помогать ребята. Далее заезжаю в магазин, набираю продуктов, хотя и понимаю, что первое время он всё будет выплёвывать. Но что-то ему всё-таки нужно есть.       По возвращении я слышу, что внизу слишком тихо. Быстро спускаюсь, зажигаю лампочку. Женя сидит, свесив голову на плечо и почти не реагирует, когда слышит, что я здесь. Я коротко провожу пальцами по его щеке. От него исходит тепло спящего и дыханье такое тихое и ровное. Мне даже на секунду захотелось коснуться его губ, только, боюсь, он откусит мне пальцы. - Ты спишь? - Спрашиваю я шёпотом, чуть наклонившись к нему и обдавая дыханьем его губы. Он не отвечает, а я чуть улыбаюсь. Так рад снова его видеть. Не могу удержаться и чуть скольжу пальцем по его нижней губе. Губы он поджимает и чуть морщит нос, отворачивает голову. - Обиделся на меня?       Он глубоко вздыхает, но всё ещё не отвечает. Точно обиделся. Я выпрямляюсь. - Будешь обедать? - В ответ снова молчание, так что я продолжаю будничным тоном. - Я приготовлю пюре с котлетами. Готовлю я, правда, паршиво, - чешу затылок. - Но я научусь.       Получилось, конечно, не то, чтобы очень. И я дважды обжёгся, а ещё умудрился порезать палец, но смог приготовить вполне съедобно. Пообедал по-быстрому сам, быстро запил чашкой чая и спустился к нему. Он всё ещё молчит и не реагирует на моё появление. Я тщетно пытаюсь заставить его есть, но он отврачивается и всё продолжает молчать.       Вечером привозят линолеум и с помощью степлера я креплю его по всему полу гостиной. После чего вырезаю кусочек для люка и его тоже пришпиливаю. Работа довольно лёгкая, но очень долгая. Позже я укладываю сверху ещё один большой и красивый пушистый ковёр. Теперь, чтобы попасть вниз, его нужно будет откидывать, но звуки и так не проходят. Выход вентилляции я забросал землёй и заставил досками в форме шалаша, под которые натолкал стекловаты, так, чтобы её не было видно. Воздух поступает, но звуков нет. К тому же внутри стало теплее, так что теперь обогреватель стоит на самой малой мощности. Вечером я снова спускаюсь к Жене, он продолжает молчать. И отказывается есть. Сижу с ним до глубокой ночи, пытаюсь разговорить его, изредка касаюсь пальцами его руки, но он никак больше не рагирует, даже не вздрагивает. Ночью я просыпаюсь в холодном поту и что-то заставляет меня стремглав броситься вниз. Какое-то жуткое леденящее предчувствие, словно вырывающее из меня внутренности крюком. Горло сдавливает, я несусь вниз в одних трусах и распахиваю люк. Слышится какой-то тонкий звук, как будто скрипят трубы, но когда спускаюсь, понимаю, что это плач. Женя тихо плачет, поскуливая, глотает слёзы и они всё сочатся из под его повязки. Я ничего не говорю, просто сажусь рядом. Я знаю, что он не станет мне отвечать. Сажусь у его ног и кладу голову на его колено. Он ненавидит меня и я почти физически это ощущаю. И ничего не могу с этим поделать. Он всё плачет и содрогается от новых и новых слёз, а я могу только сидеть рядом и дышать запахом его джинс. Через какое-то время обнаруживаю, что уснул головой на его колене. Он больше не трясётся и не плачет. Я шумно вздыхаю, поднимаюсь и выхожу. Можно было бы подумать, что он спит, но его голова не лежит на плече, просто опущена и он как будто смотрит в пустоту. Я приношу из кухни стакан воды и вставляю в него трубочку. Прижимаю её к его пересохшим губам. Сначала он никак не реагирует, но когда я шепчу ему: "Попей", он решается и обхватывает трубочку губами. Пьёт сначала неуверенно, медленно, с недоверием, но потом понимает, что даже если здесь есть цианид, выбора у него всё равно нет, так что он осушает стакан и я бегу за другим. Когда он осушает и его, он слабо говорит, почти неразборчиво, так что мне приходится вслушиваться в его слова: - Отведи меня в туалет... - Я не могу, - делаю глубокий вдох. - Не могу тебя отвести. - Тогда что ты собираешься делать? - Всхлипывает он. - На твоей ноге цепь... и ты можешь, - я делаю вдох. - Я могу принести тебе биотуалет. Ты можешь ходить туда, когда тебе захочется, но на твоих руках будут наручники, а ключ от замка на цепи на втором этаже, так что даже если ты попытаешься что-нибудь со мной сделать, то освободиться ты не сможешь. - Я снова вздыхаю. Мне трудно это говорить. Я боюсь, что мог не всё предусмотреть, хотя, когда я размышлял об этом на лекциях, всё выглядело довольно продуманно. Но дать ему понять, что я не уверен в своих словах, я не могу. Мой голос такой же ледяной и твёрдый, как был до этого. - Отсюда тебя никто не услышит, но если ты будешь хорошо себя вести, то я отвяжу тебя от стула и ты сможешь передвигаться по подвалу. Здесь позади тебя так же есть кровать. Ты сможешь как следует выспаться.       Он молчит. Кажется, он уже не знает, что думать насчёт всего происходящего. Видимо, он просто решил играть по моим правилам какое-то время. Это не может не радовать. Когда я показываю ему где стоит туалет, а потом отвожу к кровати, я осторожно спрашиваю: - Женя, ты хочешь есть?       Он качает головой и ложится, отворачиваясь. - Завтра я куплю в секс-шопе маску с замком, но до тех пор света здесь не будет, так что моего лица ты в любом случае не увидишь. Так что маску можешь снять и поморгать немного.       Пусть стены и идеальные, но свет всё же откуда-то просачивается. Трудно понять откуда, но освещение всё-таки есть и здесь не абсолютный мрак, так что он даст глазам отдохнуть от вечной слепоты, а когда я приду, то просто спрячу лицо. - Утром я принесу тебе завтрак, - я чуть поёживаюсь. - Посуда, разумеется, одноразовая, так что никаких глупостей ты натворить не сможешь.       Я отправляюсь в гостинную. Первый этаж нашего дома похож на студию. Она поделена на две части, но между ними большой проход в две двери, а в качестве разделения книжные полочки. В одной части небольшая кухня со всем необходимым, в том числе вытяжкой и посудомоечной машиной, а рядом небольшой стол, диванчик на троих и кресло. Во второй части гостинная с диваном, на котором я сплю, журнальный столик перед мягким креслом, камин и над ним телевизор. В дальней части, рядом с кухней, душевая и туалет. Прямо по середине первого этажа люк, ведущий к лестнице, спускающейся в темноту. По ходу лестницы, где-то на четвёртой ступеньке, нужно протянуть в темноту левую руку и дёрнуть за верёвочку, чтобы включилась маленькая лампочка и осветила пространство приятным мягким светом. В этом помещении нет картин или календарей, только маленькая картинка с натюрмортом позади дивана в кухне, а ещё огромный цветочный горшок в углу гостинной, с торчащими из него могучими зелёными листьями, похожими на оголённые мечи.       Диван, на котором я сплю, стоит прямо над Жениной головой. Я лежу, подложив руки под голову, долго гляжу в окно и пытаюсь представить себе его, клубочком съёжившегося на тонком голом матрасе, и у меня в голове всё крутятся мои собственные слова: "Посуда, разумеется, одноразовая..." Слова доносятся словно из под вороха ваты, какие-то чужие и отдалённые словосочетания голосом, очень похожим на мой, но какой-то надменный, отвратительно острый, словно во мне даже не сталь, а заряженный свинец. "Так что никаких глупостей ты натворить не сможешь".       Даже если он что-нибудь натворит, сейчас я не стану причинять ему вред. Сейчас я даже не стану кричать на него. Ему нужно время, чтобы привыкнуть. Я должен быть мягок и ласков с ним. Как будто только что усыновил ребёнка из неблагополучной семьи и стараюсь расположить его к себе. Не натворит ли он глупостей? Нет, не натворит. Ему двадцать восемь, он уже взрослый человек и сможет справиться со своим страхом. Я приложу все усилия, чтобы он смог мне доверять. Я сделаю всё возможное, чтобы... Мысли застревают на половине, мои глаза слипаются, мягкой лапой меня накрывает сон.       На следующий день он снова отказывается есть и не хочет со мной говорить. Когда я приношу ему немного воды, он выпивает чашку, но позже почти даже не слезает со своей кровати. Я стараюсь быть терпелив, а потому не спускаюсь к нему слишком часто, только спрашиваю не хочет ли он есть и не нужно ли ему в душ. Вечером он снова начинает кричать и плакать, так что я вынужден снова спуститься. И как бы мне это не хотелось, но снова пришлось его ударить. Это его успокоило. Это и угроза того, что я снова привяжу его к стулу. Тогда крики становятся тихим плачем в углу, на полу его подвала. Он звал меня, говорил что-то о том, что у него есть деньги, когда я спускался, но даже по его интонациям было слышно, что он не верит в собственные слова. Он говорил, что может взять кредит, может продать свою машину, может взять сколько угодно денег, что его родители могут помочь и заплатить мне столько, сколько я хочу. Он обещал, что никому не расскажет, обещал, что даже под пытками никогда не опознает меня, а я сидел у приоткрытого люка, обхватив колени и жмурясь. Было ужасно обидно от того, что он вот так рассматривает своё положение. Словно он длинноногая кукла, которую я забрал только чтобы потешить собственные извращенские фантазии. Хотя, если я не расскажу ему что именно мне от него нужно, то он и не поймёт... Мне нужно сказать ему то, что будет передавать не всю правду, но будет при этом достаточно правдоподобно, чтобы его успокоить. Чтобы он понял, что я не собираюсь его пытать или убивать. И над этим я думаю весь день. Дела валятся из рук, ничто не отвлекает мои мысли от обдумывания слов, которые я должен ему сказать. Они должны быть краткими, но ёмкими, должны быть выделены особой интонацией, чтобы раз и навсегда впечатались в его память, как печать или клеймо. Что угодно он может блокировать в своей памяти, может постараться забыть всё, что случится здесь, в стенах этого подвала и дома, забыть даже меня, но именно слова, которые я скажу ему, должны будут въесться в его мозг, как паук. Вползти через ухо, прорыть лапками дорогу к мозгу и, хорошенько напрягшись, эти слова должны будут отложить в его мозгу крохотные яйца. Мелкие и невзрачные, в тепле моей заботы и его собственных мыслей растущие, после чего со звуком лопающегося попкорна эти яйца треснут, чтобы из них выползли тучи мелких мыслей, подобных крохотным паучкам с очень длинными ногами, которые большой чёрной массой начнут с хлюпаньем пожирать его разум. Эти слова должны его обезоружить, лишить возможности сопротивляться. Я не убью его сознание, мне не нужна живая кукла. Я так же не хочу уничтожать его личность, я только должен поглотить его, как хищник поглощает жертву, переварить его в собственном теле, растворить в кислотах на крохотные частицы, чтобы он сам превратился в меня, в мою часть. Чтобы даже желая, он не мог сопротивляться мне. Конечно, я не волшебник и даже не отличный психолог, чтобы придумать что-то подобное, однако, сейчас он помещён в такую среду, где всё в его голове перемешано и даже самые глупые слова, слетевшие с моих губ, он будет обдумывать теми долгими часами, проведёнными в абсолютной темноте, с одним лишь звуком работающего обогревателя. И именно в таком эмоциональном состоянии, в такой атмосфере каждые слова усиливаются его мозгом троекратно. И в зависимости от того, как долго он здесь пробудет, слова, которые я произнесу ему прямо на ухо, будут иметь эффект больший, чем если бы он услышал их в другой ситуации.       Вечером мы не общаемся, а ночью он спит. Он уже двое суток ничего не ел. Это даёт ему почувствовать, что он ещё жив. Конечно, он хотел отдохнуть от работы, но, когда делать вообще нечего, это становится невыносимым. Особенно, когда нет уверенности, что человеку, шагающему над твоей макушкой, не взбредёт в голову завтра сварить в кипятке твои руки. Здесь, часами глядя в ничто, у него есть слишком много времени на размышления. Если бы здесь были часы, у него бы хоть было представление о времени. Он мог хотя бы знать, что оно всё ещё идёт. Что здесь оно идёт в миллиарды раз медленнее, чем в остальном мире, но идёт. Но в темноте и почти абсолютной тишине ему начинает казаться, что времени вовсе нет. Сначала он долго размышляет о понятии "время". О том, как люди решили измерять реальность в отрезках. О том, как дни сменяли ночи, луны росли и старели, деревья росли и становились старше люди. Сейчас он был бы рад даже наручным часам. Своим наручным часам, которые ему подарила мать - обычные, довольно симпатичные и удобные наручные часы, которые тикали. Тикали! Это тиканье преследовало его везде. Сначала он слышал его ночью, так что приходилось убирать руку под подушку, потом он слышал тиканье, когда держался за поручень в транспорте, потом он слышал тиканье в пробках и на лекциях в аудитории. В туалете и в кухне, когда мимо шумят машины и люди, ему казалось, что он всегда и везде слышит чёртово тиканье, так что батарейку из часов он вынул и сложил их в коробочку в ящик своего стола. Сейчас он был бы рад даже этому тиканью, но единственным доказательством того, что время идёт, являются появления этого человека. И его собственный голод. Не будь он голоден, то точно не был бы уверен, что время действительно идёт. Но его желудок сдавливает всё сильнее, а это значит, что организм его работает, что что-то в нём меняется, а меняется потому, что время всё-таки ведёт отсчёт. Над головой слышатся шаги. Приглушённые, почти неразличимые, но здесь в тишине отчётливые, как тиканье наручных часов. Стук, стук, стук, стук... Разрывая реальность на краткие отрезки его собственного исчисления. Это другая реальность. Может, они и находятся ещё на планете Земля, но это другая реальность и времени здесь нет, как нет и многого другого. Это страшное и пустое место никак не меняется и не изменится никогда, потому что время не действует на то, что существует вне времени. Это отдельный безвременный мир, некая чёрная дыра, неясно откуда взявшаяся вдруг в его, Жени, привычном мире, которая поглотила весь свет, звук и даже время.