36

      Я подхожу к дивану. Женя всё ещё лежит, прикрыв глаза рукой, и размеренно дышит. Наверное, думает. Может быть, думает обо мне. Здесь, в солнечном свете, его волосы сияют, как золото. И сам он в распахнутой рубашке и без трусов, такой тонкий и бледный, как фарфоровый. Я опускаюсь перед ним на колени и беру в руки его ладонь. Такая маленькая и лёгкая ладонь, тонкие пальцы, совсем не похоже на руку взрослого человека. Кожа такая тонкая, как бабочкино крыло. Мне кажется, если я сейчас отравлю его, то смогу отследить под его кожей, как частички яда ползут по вене к сердцу. Прижимаюсь к его руке губами, но он всё ещё не убирает левой руки от глаз и никак не реагирует на моё появление, только грудь медленно поднимается и снова опадает. Изредка из под края рубашки виднеется розовый сосок. Опускаюсь по коже к пальцам, целую отдельно каждый, а затем погружаю один в рот. Женя ещё не убрал руку, но я слышу, что его дыханье стало более шумным и он наверняка сосредоточился на ощущениях. Облизываю его указательный палец, погружаю его себе в рот, выпускаю и снова облизываю. Он весь мокрый и с него стекает моя слюна, отражается в свете солнца, засиявшего на улице после этого бесконечного дождя. С указательного переключаюсь на средний и чуть втягиваю его в себя, как будто отсасывая, обволакиваю внутренней стороной щёк, щекочу у основания языком. Женя действительно реагирует. Вижу, что его, до этого мирно лежавший член, теперь чуть подрагивает и снова поднимается. Как будто цветок, распускающийся под солнцем. Боже мой, как же сильно я тебя люблю... Мне даже дышать становится трудно, от мыслей о том, что тебя возбуждает даже такая мелочь. Не может, человек просто физически не может ощущать в себе такую любовь, как я. Это невыносимо. Облизываю безымянный. Медленно, втягивая воздух носом и стараясь запомнить его вкус. Как следует почувствовать его тепло, пропустить в себя и в собственных внутренностях утопить, чтобы оно никогда меня не покинуло. Тепло его пальца. Чуть сдавливаю зубами, ему это нравится. Его член действительно начинает твердеть и я кладу на него правую руку, поглаживаю, словно успокаивая и давая понять, что он в безопасности. И когда в моей руке он снова расправляется и набухает, а Женя начинает тяжело дышать, я сжимаю зубы ещё сильнее. И ещё сильнее. Сначала мягкая кожа пропускает меня ближе, но затем я упираюсь зубами в кость. Женя подскочил с дивана и вцепился левой рукой в моё плечо, но это меня не останавливает. Его член всё ещё твёрдый у меня в руке, а сам Женя испугался: - Что ты делаешь?       Сжимаю так сильно, что уже сами зубы начинают болеть, а Женя начинает кричать и вырываться, но я схватил его руку обеими своими и не выпускаю. Он брыкается, пинается, ёрзает у меня во рту, пытается впиться безымяннм пальцем в язык, надавить, но от боли не может им пошевелить, а я достаю из-за спины инструмент и с улыбкой подвожу его между его средним пальцем и мизинцем. Металл касается его кожи рядом с моими зубами. Ещё несколько мгновений, пока я примеряюсь, а он всё кричит и вырывается, но уже поздно. Щёлк.       Всё случилось, пока он спал. Когда проснулся от наркоза всё было, как в тумане. Такое странное, тягучее состояние, голова набита ватой, звуки слышатся плохо и краски слишком яркие. Не скоро он понял, что у него снова открыты глаза. Он вообще не понял, что не спит, всё происходило словно в кино, не с ним, так что моргать и пытаться всё рассмотреть не было желания. Да и сил, чтобы поднять голову и увидеть лицо человека перед ним у него не было. Он только видел руки в перчатках и чью-то ещё руку на столике перед ним. На белой скатерти, залитой кровью. Зрелище не сильно пугало, как из фильма ужасов или документальной съёмки. Ничего ужасного, на этой руке просто не хватало безымянного пальца.       Остро пахло спиртом, рядом в миске для еды лежал какой-то инструмент, что-то похожее на кусачки для металла, а ещё большая игла с куском окровавленной лески и несколько кровавых ватных тампонов. Какой скучный фильм, здесь ничего не меняется. Руки в перчатках подрезали торчащие кусочки лески и отложили ножницы. Достали какой-то спрей, нанесли, потом намазали розовый обрубок мазью и стали накладывать повязку. Два смоченных в растворе ватных диска, а сверху бинт, сначала на диски сверху, потом обогнули белой лентой руку, потом палец вокруг и всё это ещё несколько раз. - Ты проснулся? - Услышал он знакомый голос и, изо всех сил подавляя тошноту, поднял голову. В глаза ударил яркий свет, а тень на его фоне расплывалась и рябила, вокруг, словно божественный ореол, от этой головы расползались лучи света. Они грели кожу. Наверное, солнечные. - Ничего, сейчас снова уснёшь. - Снова слышит голос и через несколько мгновений засыпает. Последнее, что он помнил, это его собственная мысль, едва пробивающаяся через вату и мешающаяся с бредом в его отупевшем сознании: "Какой ласковый голос... Я так люблю этот голос...". Но и это воспоминание растворяется в его сне за несколько секунд.       Этот сон он не помнил, когда проснулся. А проснулся от острой боли. Тянущей, давящей, как будто всю руку до локтя вывернули наизнанку. Перед глазами стояла привычная темнота, так что он не сразу понял, спит или уже проснулся. - Дождь... - хрипло зовёт он. Тот отзывается сразу и берёт его за левую руку. - Да? - Спрашивает он - Я здесь. - Что с моей... рукой? - Всё хорошо, - шёпотом говорит он и наклонясь, целует за ухом. - Не обижайся на меня, ладно? - Что?.. - Смутное осознание тут же начало быстро наступать, как оглушительно ревущий поезд. Он боится услышать продолжение этих слов. - Я отрезал тебе палец.       Продолжение фразы он не слышит от собственного оглушительного крика: - ЧТО?! - Тише... - Что ты сделал?! - Тише, тише... - шепчет он, прижимая его к себе. Женя пытается отстраниться, но от каждого движения рука начинает болеть ещё сильнее. От этого бессилия, как по команде, из глаз брызжут слёзы. Это оглушает. Совсем ненадолго, на какой-то краткий миг ему показалось, что этот человек не так плох, как могло показаться ранее, а теперь... теперь... На один краткий миг Женя подумал, что может не бояться его. Как глуп он был! Пусть и миг, но он доверился ему, как тупая обезьянка циркача, как будто повёлся на эти его прикосновния, как будто всё дело только в том, у него давно не было секса и рядом оказался этот парень. Как собачонка, которая завиляла хвостом от того, что её погладили по голове. Женя всё плачет. Конечно же, всё не так. Он бы и не подпустил его к себе, если бы не доверял. Не чувствовал бы себя так, в постели с человеком, который просто оказался хорош в сексе. Тупой доверчивый ребёнок. Тупой, тупой, тупой... - Зачем? - Стонет он сквозь слёзы. Чувствует губы на своей щеке и, не в силах отстраниться, просто зажмуривается. - Хотел оставить память о себе. - Шёпотом говорит Дождь. Он зло. Абсолютное и запредельное зло, он дьявол из преисподней, но его голос успокаивает, как наркотик. Просто невозможно дальше бояться, когда рядом звучит этот голос. Женя собирает вою волю в кулак и перестаёт плакать, но больше с ним не говорит. Он ненавидит его. Ненавидит Дождя, ненавидит в нём всё, но внутри как будто засел какой-то сукин сын, который снова и снова, вцепившись рукой в его шею, ставит Женю на колени, заставляет подчиниться, заставляет отступать ненависть, за которую он хватается уже почти руками. Ему снятся какие-то жуткие сны по ночам и он просыпается в ужасе. Всё, что он помнит, так это что его ненависть вдруг обрела материальную оболочку и отступает, а он до хрипа в горле кричит, в отчаянии сжимая её руками, и всё желает заставить её остановиться. Умоляет не бросать его. Эта ненависть ему всё ещё нужна. Он потеряет себя, если она уйдёт. Но эта ненависть его не слушает. Что-то внутри прогоняет в нём злость, прогоняет отвращение. Какая-то мерзкая инородная опухоль, которая так ненавязчиво просочилась в его сердце и изгоняет из него его ядовитую злобу. Его единственную спасительную соломинку, которая удерживает его от падения в омут безумия. Только ненависть к Дождю не даёт ему сойти с ума.       Когда боль снова наступает Дождь даёт ему таблетки, которые он глотает, даже не задумываясь. На какое-то время у него не осталось сил ни на что. Ни чтобы злиться, ни чтобы жалеть самого себя, он погрузился в абсолютное безмолвие и даже звуки его голоса до мозга не доходили. Он повис в молчании, глядя на темноту, ставшую привычной. Конечно, он знает, что больше Дождь с ним такого не сделает. Он не станет физически над ним издеваться, это точно. Это заключение вовсе не то, о которых он читал, когда над жертвами измывались, насиловали, резали на кусочки, морили голодом и относились хуже, даже не чем к собакам, а к помойным крысам. Он сделал всё стерильно, умышленно, зная, на что идёт, и чем это чревато. Он планировал это и не желает Жене зла. Но страх от этой утраты и постоянная боль, иногда слабнущая, но часто хватающая его, словно за горло, и не дающая шевелить рукой, неустанно напоминала о том, что за него это решили без его ведома. Насильственно. Он не соглашался на это и, тем не менее, у него отняли часть его тела. Пусть и не самую важную, но часть. Это был шок. И с этим шоком он несколько дней просто не хотел говорить. Не хотел ничего, только избавления. Смерти. Казалось, теперь, кроме этого его уже ничто не спасёт. Он думал возобновить свои попытки перестать дышать, но мысль о другом мире стала вдруг ужасно его пугать. Это будет уже другая реальность, если она вообще будет. В этой реальности не будет ничего из того, к чему он привык. Ни радости, ни счастья, там не будет даже привычной ему тьмы и страха. Не будет шагов неподалёку и голоса, не будет тёплых касаний, не будет уже ничего, ни плохого ни хорошего. И даже просто осознать это ему не удавалось. Всё-таки слова о том, что они будут вместе даже по ту сторону жизни чётко отпечатались в его сознании, как догмат. Как всемирный закон тяготения - веришь ты в него или нет, он действует на тебя и будет действовать куда бы ты ни делся. Он вырезан на коре твоего мозга и тебе некуда от него бежать и негде прятаться. Дождь достанет тебя даже там. - Я обещаю не причинять тебе больше боли. - Говорит Дождь. В этот вечер он снова приготовил что-то вкусное и впервые за долгое время Женя даже почувствовал вкус еды. И вместе со вкусом до него дошёл и звук. Он чуть приподнял голову на этот звук. - Ты мне веришь?       Он снова опускает голову и тяжело вздыхает. Он уже не злится. Просто ужасно от осознания того, что если всё закончится, то это, оставив на нём отпечаток, останется в памяти навечно. И он будет вспоминать об этом каждый раз, занося руку и видя собственные пальцы. Снова глубокий вздох. Не тяжёлый, просто шумный. Это никогда не закончится. Ничто уже не будет прежним. Как говорил Мураками: "Когда буря закончится, ты выйдешь из неё другим человеком". Вот только он не учёл того, что эта буря может оказаться вечной. Это единственное, во что он теперь верит. Единственное, что навсегда останется неизменным - это никогда не закончится. И, уверенность хоть в чём-то, приносит некое удовлетворение. Некое убогое и извращённое удовлетворение. - Ты злишься на меня? - Спрашивает голос на самое ухо. Его рука соскальзывает с Жениной щеки и медленно, ненавязчиво скользит вниз. На несколько мгновений Женя концентрируется на этом ощущении, даже боль отступает. Да он и не может никуда деться от усилившихся чувств и, даже если захочет, не сможет не реагировать на прикосновения и мягкий тембр голоса. Теперь это всё, что есть в его мире - прикосновения и голос. - Ты злишься? - Его рука теперь уже у него на колене, тепло поглаживает, а дыханье ласкает ухо. - Н-не... ммм...       Зубы Дождя отчётливо ощущаются на самом кончике. Сейчас ему ничего не стоит откусить и ухо, но страха перед этим почему-то нет. Он даже попытался его вызвать, но что-то внутри отчётливо заставляет доверять этому больному маньяку. Этим жестоким рукам. Этому лживому грязному рту, покрывающему влажными поцелуями его шею. Ложка выскальзывает из левой руки Жени и со звоном падает на стол. Не может. Хочет, но не может бояться этого человека. Это ужасное чудовище, этот кислотный дождь, от которого выпадают волосы и слепнут глаза. Это возбуждение, эту сладкую пытку, это истязание, когда он так долго зацеловывает его тело, медленно извлекая из одежды и постоянно шепчет что-то, что мягко скользит по ушам, но никак не проникает в мозг, словно кипящий в черепной коробке. Он всё тщетно пытается пробудить в себе дремлющую ненависть, вызвать гнев, но уже собственное тело его не слушается. И мысли не слушаются, всё рассыпаясь и снова собираясь вокруг его мысленного образа этого человека, жужжа, вибрируя и зацеловывая каждый его, Дождя, миллиметр.       Ненависть ещё не ушла. Она ещё здесь. И он никуда и ни за что не отпустит её. Она его. В его тёмном и пустом мире она теперь единственное, что ему принадлежит. Внутри него как будто всё перемешали, провернули через мясорубку, а потом ещё взбили миксером. Внутри всё прогнивает, растворяется, всё перемешивается, всё встаёт с ног на голову, всё рушится и кажется, что уже ничего нельзя сделать. Ему не спастись. Всё внутри ломается, подчиняясь этому ублюдку, даже его собственные мысли, его чувства, воля, всё скрипит, как старая телега, и ломается под напором. Он и сам, как мелкая щепка, выброшенная в вулкан. Дождь поглотит его. Что бы он ни говорил, как бы не уверял, что любит, он просто не может его любить. Любовь не может быть такой. Дождь пленит его. Захватит, примет в себя, обнимет, сожмёт, сдавит со всех сторон, а затем растворит. Уничтожит. Сметёт со своего пути и выйдет на охоту за новой жертвой. Но мелкой частицей Женя останется здесь. Его ненависть, кристаллизованная и нерушимая останется с ним. Навечно.

***

      Выходные мы провели в молчании. И начало недели тоже. Мы с Мариной общаемся всё меньше, да и с парнями мне поговорить особенно не о чем, я всё чаще думаю только о Жене. Я даже беру с собой его телефон, чтобы он грел мне ладонь мыслью о том, что этот человек всё ещё в моей власти.       Мы сидим на лекции и считаем мух, пролетающих за окном, и счастливых первогодок, выбегающих из дверей универа на свободу. Лично я слежу за двумя несчастными второгодками, которые курят за углом, чтобы их никто не увидел. Они думают их там не видно. В дверь стучат, она открывается. Учитель поворачивается на звук, в дверях женщина полицейский. На самом деле в глаза мне бросилось не то, что она выглядит слишком красивой, чтобы это не походило на порно, а именно фуражка на её голове. Это сразу засталяет меня понять, что она здесь делает и почему. Всё ясно. Плакаты и так висят по всему городу, в газете объявление, но на этом всё. Люди слишком часто пропадают в наше время.       Она кивает и, с разрешения учителя, уводит нас по одному на беседу. Беседы выходят короткие, слишком недолгие, так что у меня аж сердце колотится. Атмосфера в аудитории изменилась, студенты стали тихо перешёптываться и переговариваться друг с другом, отовсюду слышится: - Я говорила с ним весь вечер, но уехала раньше. - А я сидел дольше, но он не выглядел пьяным, когда уходил. - Может, он решил свалить с этой дурацкой работы? - Его бы не стали искать. - А если убили? - Не говори глупостей, зачем кому-то убивать учителя? Да и воровать у него нечего. - Класс, а ну потише! - Громко говорит учитель, постучав кулаком по столу. Это её любимая привычка, чтобы угомонить нас, стучать кулаком по столу. Так и хочется изобразить воронёнка из мультфильма, который говорит: "Кто там?" Я сжимаю ручку, яростно записывая лекцию, и, кажется, даже начинаю потеть, а потом замираю на месте, уставившись в одну точку, а точнее в букву "и" слова "исторический". Что я за идиот? Чего мне-то бояться? Обвожу аудиторию глазами. Вызвали почти всех, осталось несколько человек. Все обсуждают вопросы, которые задавала полицейская, но никто под подозрение не попал. Да и вообще странно, что она пришла сюда, неужели они уже везде искали и мы последние люди, которые могли бы знать о том, где он? Мне нечего бояться, я ушёл гораздо раньше него, идти вообще не хотел, да и зачем мне, ученику, что-то делать со своим учителем? Я снова делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на доске, на которой записано: "Иван Грозный 1547 - 1584".       Полицейская наконец вызывает меня. Мы выходим и садимся в пустом кабинете экономики. Стулья уже стоят на партах, с доски стёрто, растения политы. Женщина говорит спокойным голосом, глядя в список учеников: - Вы у нас?... - Синёв. - отвечаю я, как-то слишком поспешно и, чтобы снова себя успокоить, делаю вдох и откидываюсь на спинку стула. В этом кабинете я блистаю. Экономика - моя волна. - Синёв, - повторяет она, ищя меня глазами в списке. - Вадим Сергеевич, - отмечает галочкой моё имя в списке, а затем поднимает на меня глаза. - Значит, вы с одноклассниками пошли с учителем в кафе. - Да, - я киваю, удержавшись от того, чтобы её поправить: "одногруппники". - Я не хотел идти, но ребята меня уговорили. Мы пошли, но мне было не очень интересно, - я гляжу ей в глаза, изображая открытость. - На самом деле это была идея девочек его пригласить, всё-таки он молодой. А мне как-то всё равно, что там за учитель, он у нас всё равно только заменяющий, так что ненадолго. - Что вы можете сказать насчёт него? - Спрашивает она, так же глядя мне в глаза. Как это людям так спокойно удаётся долго смотреть в глаза? Я вспоминаю Маринкину метафору про стену из трупов у меня в глазах и совершенно неосознанно отвожу взгляд. Смотрю на ногти полицейской. Как неожиданно светло розовый лак смотрится в сочетании с синей формой. Говорят, люди вроде полицейских становятся другими людьми, когда снимают форму, но мне слабо в это верится, когда я общаюсь с этой женщиной. Мне кажется, она полицейский, даже сидя на унитазе. - Ну, - пожимаю плечами. - Обычный дяденька. Симпатичный, скромный, не женат. Девчонкам, наверное, понравился. - Нет, лично вы что можете вспомнить? - Я... - я складываю руки на груди, как будто пытаюсь вспомнить. Вспомнить его сладкое "Дождь" мне на ухо, вспомнить, как он вырывается из моих объятий, но медленно поддаётся, как он иногда всхрапывает во сне или как он маленькими, птичьими глотками пьёт горячий кофе. Его чудесный запах, похожий на смесь цитрусовых и керосина. - Ну, неплохой учитель, уверенный, дружелюбный, - говорю спокойно, запуская руку в карман и снова смотрю в глаза полицейской. - Я вообще-то с ним не особенно общался, я в кафе переписывался. - Переписывались? - Переспрашивает полицейская. - С кем? - С моей девушкой. - Я чуть заметно улыбаюсь, как большинство парней в этом возрасте, когда удаётся похвастаться тем, что у них есть девушка. Тем временем тянусь пальцем к его телефону у меня в кармане и мягко очерчиваю его край. Почти любовно ласкаю его кончиком указательного пальца. - А когда вы ушли? - Ушёл почти сразу. Выпил два стакана пива и пошёл домой. - В кармане я опускаю на телефон руку. Прямо сейчас, найди она этот телефон в моём кармане и всё бы закончилось. Меня бы увезли в тюрьму, а Женю бы у меня забрали. Прямо сейчас она ищет пропавшего человека, телефон которого лежит у меня в кармане. И на секунду мне едва удаётся сдержать смех. Но полицейская, кажется, ничего не заметила. - Вы живёте с родителями? - Нет, живу один в съёмной квартире неподалёку отсюда. - Значит, вы не знаете, что с ним могло случиться? - Наконец спрашивает она. - Нет, не знаю, - качаю я головой. И просто, чтобы порадовать себя маленькой порцией адреналина, добавляю - Может, он попался какому-нибудь извращенцу? - Извращенцу? - Она опустила было голову, но на мою реплику отреагировала и снова посмотрела мне в глаза. - Я слышал, их сейчас много, - киваю в сторону окна. - По весне.