36

      Вечером приезжала Марина. Мы долго пили чай, а я всё нервничал. Мне было понятно, что она приехала не для того, чтобы пить чай и уж тем более не для того, чтобы заниматься со мной сексом. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать, но никак не решается. И, наконец, меня это достало и я спросил в чём дело. Она сказала, что уверена, будто я отдаляюсь. Распускаюсь, как цветок, становлюсь красивее и притягательнее с каждым днём, но для неё становлюсь всё более чужим человеком. И трупы в моей двери вспухают и блюют личинками изо всех отверстий, они сыпятся вниз бесконечным хлюпающим дождём, продолжая в воздухе что-то глодать, обжираться гнилью и от обилия её разбухать и лопаться, пожирать друг друга в бесконечной склизкой кровавой массе, расти, обращаться мухами, своим непрерывным жужжанием напоминая гул электропроводов, отталкивая от двери всё живое. Марина тогда тяжело дышала, говоря мне всё это, а потом подняла глаза и посмотрела мне в самый центр мозга: - А если дверь такая, то что по ту сторону я даже знать не хочу.       Конечно, Марина больная. Все мы немного с придурью, нормальная девушка никогда не привлекла бы меня. И пусть я её никогда не любил, но Марина мне нравилась. Нравилось её безумие, нравился её чудной мозг. Нравилось, как после секса, играя рукой с моими яйцами, словно с игрушкой массажёром, она вроде как заставляла меня возбудиться, а потом начинала говорить обо всяких противных вещах, вроде дядьки на велосипеде, которого она видела утром и у которого рубашка задралась, открывая волосатую поясницу и пару самтиметров тёмной складки, разделяющей ягодицы. Это давало ощущение поездки на американских горках - никогда не знаешь, что эта девушка выкинет в следующую секунду. И вот она здесь, передо мной, в слезах и струящейся зелёной кофточке, сжимает кулаки и говорит, что и сама никогда не любила меня. Пытаюсь её обнять, но это всё только портит, она отталкивает меня, вырывается и говорит, что ей мерзко от того, какой я правильный. Говорит, что это бессовестно с моей стороны не давать ей даже повода на меня разозлиться. Мы не кричим, но в итоге начинаем, потому что это отношение бесит меня. Ей кажется, что со мной что-то происходит и в ходе этого процесса я превращаюсь в чужого для неё человека, что у меня в глазах какие-то двери и мухи и она вообще не понимает, какую чушь несёт? Ей кажется, что я отдаляюсь, а мне так совсем не кажется. Мне кажется, что девчонкам вечно слишком много кажется и это было последним моим аргументом, после которого она действительно разозлилась. Мы кричали, она пару раз топнула ногой, мы как будто были два быка, втягивающие огромными ноздрями воздух, роющие копытом землю и готовые броситься друга на друга. Но в итоге один бык развернулся, красиво взмахнув волосами и, громко ступая, ушёл. Ушёл из моей жизни навсегда. Настроение испортилось, так что мне и говорить не хочется.       Я спускаюсь к Жене в подвал с тарелкой еды и чашкой чая. Сегодня его любимый салат и стейк. Женя выглядит каким-то грустным, печально поднимает голову, заслышав моё приближение, и глубоко вздыхает. Ставлю тарелку на столик перед ним и сам сажусь напротив, перекинув ногу через стул и упершись грудью в его спинку. Гляжу на него, осторожно подносящего чашку к губам и делающего птичий глоток в несколько капель. Сейчас он учится пользоваться левой рукой, правую старается не напрягать. Я меняю повязки каждый день. Иногда ему снова больно и кровь идёт, кажется, не переставая, но я даю ему обезболивающие и меняю бинты иногда и по нескольку раз. Его палец я завернул в пакет из под чипсов, туго затянул леской и выбросил вместе с мусором. Мыши и прочая дрянь не доберётся до него, потому что он хорошо затянут, а закапывать его в землю не хочется. Конечно, я не суеверен, но меня пробирает озноб от мысли, что даже небольшая часть Жени гниёт в земле. - Я всё слышал. - Вздыхает он, разорвав мои размышления. - Что? - Спрашиваю, смутившись. Не может быть, ведь мне его сверху было не слышно, когда он кричал. Женя чуть улыбается. Как очаровательно выглядит сейчас эта улыбка из под маски, в тусклом подвальном свете, на удивление такая искренняя и открытая. - Я долго не вижу и теперь, кажется, мои уши компенсируют мне отсутствие зрения, - он убирает прядь отросших волос с уха. - Я теперь слышу даже как ты ходишь над моей головой. Слышу, как делаешь дела, как моешься в душе. И как вы ругались слышал, - он чуть покусывает губу, как будто собираясь что-то добавить. Барабанит кончиками пальца по лежащей перед ним вилке. - И твой голос я теперь слышу ещё лучше.       Это прозвучало так, как будто он признался в чём-то интимном. Я чуть наклоняю голову. - Что значит - ты лучше слышишь мой голос?       Женя отворачивается, как будто пряча глаза, и смущённо поджимает губы. Молчит около тридцати секунд. Он уже знает, что хочет сказать, но словно прожёвывает слова ещё раз, чтобы произнести их именно так, как это звучит у него в голове. - Я слышу все оттенки твоего голоса. Все интонации. Мне кажется, я даже могу понимать какое у тебя настроение по твоему голосу. - Он снова чуть улыбается. - Даже о чём ты думаешь, когда говоришь что-то. Как будто забираюсь в твою голову и вижу окружающий мир твоими глазами. И знаю всё о тебе, просто слушая твой голос.       Он вздыхает, а я смотрю на его маску. Не могу поверить, в то что он вдруг стал таким откровенным. Он никогда не говорил мне, что думает, а теперь вот говорит со мной так, словно я вовсе не Дождь, а какой-нибудь другой человек, близкий ему и способный понять, что он думает. Наблюдаю, как он ужинает, тщательно прожёвывая пищу и держа спину прямо, словно он в ресторане. И вилка в его руках превращается вдруг в серебряную, одежда его становится элегантным костюмом и он сам, сияющий успехом, как будто ужинает со мной в ресторане, положив руку совсем близко к моей, но он не догадывается об этом, потому что даже в этой фантазии на нём обязательно надета плотная чёрная маска. И снова протяжный звук, скользящий, как трамвай под холодны дождём, неумолимо возвращающий меня в топь моих фантазий. Мне снова негде прятаться.       Настроение после ссоры с Мариной всё ещё паршивое, а эта музыка ещё больше нагнетает. Я уношу грязную посуду наверх, после чего возвращаюсь и ложусь с Женей рядом. Теперь ему здесь уютнее, поэтому наверх он поднимается только по вечерам, чтобы посидеть на улице вместе со мной. Он чуть отодвигается, давая мне место, а я нарочно придвигаюсь ближе, чтобы чувствовать его тепло под одеялом и втягивать носом его запах. - Она твоя девушка? - Спрашивает Женя, прекративший попытки бегства. - Да, - вздыхаю, уставившись в темноту. - Мы с детства дружили. И родители говорили, что однажды женимся... В общем-то, грубо говоря, и выбора не было. - А ты её совсем не любишь? - Не то, чтобы совсем не люблю... Она как моя сестра. Я не могу её не любить, мы на один горшок ходили в детстве, знакомы, кажется, всю жизнь. Во всяком случае всю сознательную жизнь. Но я ни разу не смотрел на неё, как на что-то, что я могу потерять. Я мог потерять всё что угодно, одно в жизни оставалось неизменным - рядом со мной всегда была Маринка. - Тебе грустно? - он поворачивает ко мне голову, словно заглядывая мне в глаза. Я опускаю руки на его плечи и чуть прижимаю к себе. - Может и грустно, но ты отлично помогаешь мне забыть обо всём на свете.       Он ненавидит меня. Я знаю. Всё ещё ненавидит и это не изменится. Пока. Пока я просто бессилен. Но как же мне хорошо, лёжа с ним рядом и обнимая вот так, словно мы супруги, женатые уже тысячу лет.

***

      Женя сидит на диване по турецки, откинув голову на спинку, и мерно дышит, слушая шелест листьев и травы за окном. И сжимает принесённую мной чашку мятного чая. Эти листья за окном, этот слабый пасмурный свет, который он чувствует кожей лица, тепло чашки в руках, запах мяты и ощущение того, как только что прошедший дождь питает землю, проникает мелкими частичками в каждое растение, взбирается по его стеблю, мешается с его соком в самой сердцевине, обогащает витаминами само его нутро, этот холодный весенний дождь, принёсший с собой запах озона, сейчас с какой-то особой вибрацией проникающий в лёгкие, жадно втягивающие его через нос. Кончик его пальца медленно скользит по ручке чашки. Он чувствует на ней тёплую каплю и снимает её подушечкой пальца. Что-то внутри него говорит ему, что это не чай. Как будто само естество Жени, его сущность, рвущаяся наружу из сознания, говорит ему, что это не чай. Это капля Дождя. И Женя кладёт палец в рот, утягивая её внутрь себя, питая собственные клетки медным солоноватым привкусом этой капли. И от ощущения этой капли в желудке что-то внутри него сладко ёкает, как будто лаская его изнутри. Что-то дёргается у него в штанах, мысленно, подсознательно требуя присутствия рядом этого человека. Достаточно только его присутствия. Его руки. Одного его пальца. Пусть прикоснётся к нему... скорее, пусть он к нему прикоснётся... - Порезал палец, блин. - Говорит Дождь, заходя в комнату и, судя по звуку, тоже облизывает палец. - Что ты резал? - спрашивает Женя, поднимая голову. Дождь садится на диван рядом, почти касаясь его плеча своим. От ощущения тяжести его тела рядом и его тепла Женю чуть передёргивает. На языке, как в припадке вздрагивают вкусовые рецепторы, напоминая о том медном привкусе, который он только что проглотил. - Вот, бутербродики тебе. - Я с улыбкой беру его за руку и протягиваю его руку к тарелке. На ней бутерброды с тонким кусочком масла, размазанным по поджаренному хлебу, ветчина, кусок сыра и листик петрушки. Он ощупывает их, а потом решает отправить один в рот. Никогда не думал, что буду любоваться, как ест человек. Один бутерброд он растягивает, как будто смакует, отщипывая от него крохотные куски. Он пьёт маленькими глотками и ест маленькими кусками, каждый пережёвывая как минимум десять раз. Совершенно не задумываясь, на полном автомате, думая о чём-то своём. А я отупело пялюсь на его лицо, чувствуя, как снова напрягается что-то в штанах от мысли о том, в какую кашу он превращает попадающие к нему кусочки. Как своими острыми зубками отрывает от бутерброда один за другим его части, пока не поглощает целиком. Наконец, он отпивает чай, а я вспоминаю, что хотел поговорить. - Я слышал... хм... слышал ты живёшь с мужчиной? - Спрашиваю я. Он в непонимании поворачивает голову и несколько секунд на меня смотрит, хоть и не видит. - Так ты гей? - Почему ты спрашиваешь только сейчас? - Спрашивает он и на долю секунды мне кажется, что по его губам готова проскользнуть улыбка. - Да, я гей. - А этот парень значит... - заключаю я, но он меня перебивает. - Нет, это мой младший брат, Лёша. - Он делает глоток чая и отворачивается от меня, как будто задумавшись. Голос его стал вдруг тихим, невесёлым, как будто ему не хочется говорить об этом человеке и, мне кажется, я итак понимаю почему. - Он не живёт со мной, просто бухает где-то и я не вижу его неделями, а в один прекрасный день он заваливается домой. Иногда один, иногда с какой-нибудь потаскухой, всегда пьяный, иногда даже под кайфом. Единственное хорошо - его дома неделями не бывает. - Женя снова глубоко вздыхает и морщит нос. - А потом я вынужден приглядывать за этой свиньёй. - Почему вынужден? - Спрашиваю я. Он снова поворачивает голову ко мне. - Ну, он же мой брат. - Ты не думал начать жить самостоятельно? Тебе не кажется, что он твой эмоциональный балласт?       Женя молчит. Наверняка, он со мной не согласен, но говорить ничего не будет. Зря я вообще затронул эту тему, теперь он задумался о том, что ждёт его дома, так что я быстро увожу его мысли. - А твои родители? Почему они не ухаживают за ним? - Родители живут в Украине. Папа решил, что я умница, поэтому велел мне приглядывать за Лёшей, чтобы он тоже встал на ноги. Отправил нас сюда, сказал, что здесь лучше качество жизни, - он кладёт на чашку вторую руку, как будто хочет согреть пальцы. - Единственное, что изменилось, так это то, что теперь есть люди, у которых он может бухать бесплатно. Не знаю, как он находит таких идиотов, одно я знаю точно - мой брат очень нравится людям. Он действительно обаятельный человек, вот только располагает он своим обаянием не по назначению. И когда напивается, всё своё обаяние он растрачивает и в нём просыпается настоящий Лёша, - Женя вздрагивает и как будто глядит в окно. - Только я знаю настоящего Лёшу. - Он... кхм... - я откашливаюсь, чуть опустив голову. Стыдно такое спрашивать. - Он что-то тебе делает? - Не то, что ты подумал, - Женя снова откидывает голову на диван. - Он меня лупит. Именно за ориентацию. Когда мы начали жить отдельно, я стал приводить домой мужиков, но Лёша, конечно, всех их выгонял, а потом ещё грозил меня самого вышвырнуть из дома. - Он поднимает руку и трёт что-то под волосами, наверное, какой-нибудь шрам. - Страшно приводить людей в гости, зная, что может прийти это чучело, психануть, выгнать его, поколотить меня, а потом вырубиться - И ты до сих пор его терпишь? - Он же мой брат. - Женя снова тяжело вздыхает. Он полагает, что это его крест, который он вынужден нести. Но родственные чувства не оправдывают того, что он позволяет этому человеку рушить его жизнь.       Дома действительно Лёша. Решил, что теперь можно делать всё, что угодно, и притащил какую-то отвратительную помойную пьяницу, судя по длине волос это женщина, но волосы единственное, что выдаёт её пол. Я нанял на улице трёх подростков, уродующих стены. У одного на плече татуировка в виде свастики, у всех троих бритые головы. И каждому из них я хорошо заплатил, чтобы они помогли мне выволочь это животное из гнёздышка моего ангела. - Папаша, - говорит один. - Ты сказал одного мужика убрать. - Тихо ты, - оборачиваюсь к парню со шрамом на брови. - Разбудишь раньше времени.       Папаша... Мне не слишком больше лет, чем этим троим. Я бы даже сказал, что мягкие черты моего лица заставляют меня выглядеть младше. А если и нет, во всяком случае гораздо интеллигентнее, чем они. - Да он же пьяный в говно, - говорит тот пониже, с татуировкой. - Его из пушки не подымешь. - Вынесете бабу - я вам ещё заплачу. - Говорю я, снова поглаживая в кармане Женин телефон. Не знаю, зачем снова его взял. Кажется, для меня это нечто вроде талисмана. Он напомнает мне о том, что Женя мой.       Парни кивают и поднимают тело и выволакивают его наружу. Видимо, это существо было так пьяно, что даже не почувствовало, что его куда-то уносят. А теперь, валяющийся не на диване, а на полу этот кабан кряхтит и морщится. А я надавливаю ботинком на его ладонь и тогда он открывает глаза. На его лицо направлен пистолет, который замечают вернувшиеся в комнату ребята. - Ебать! Ты не говорил про это! - Верещит тот со шрамом, пятясь назад. - Да хорош, пистолета никогда не видел? - Спрашивает второй, со свастикой. - Он его попугать притащил. - Блять, Дэн, он нас сейчас может за нехер делать... - Да зачем мне это? - Спрашиваю, повернувшись к ним. - Садиться за то, что убил трёх незнакомых людей? Делать мне нечего. Помогите лучше от этого придурка избавиться. - Снова поворачиваюсь к нему. - Ты чё? - Спрашивает он. Голос его утробный, похож на рык, да и сам человек довольно внушительных размеров. Очень внушительных, так что я, стоящий над ним с пистолетом, выгляжу как дурак. - Новый Женькин ёбарь? - Как вам будет угодно, - улыбаюсь. - А теперь проснитесь и очистите от себя помещение. - Чё? - Злобно спрашивает он и пытается подняться с пола, но я делаю шаг назад и киваю навострившимся ребятам. Они похватали свои биту, металлический гвоздодёр и обломок трубы и принялись его поколачивать, кажущиеся тремя зайцами на фоне этого медведя. Хотя, дрались агрессивно, так что в один момент тот, что со свастикой, сделал им знак рукой, чтобы они прекратили, взяли Лёшу под руки и поволокли к выходу.       Очнётся он в переулке со связанными за спиной руками и пакетом, надетым на голову, но не затянутым. тогда он поймёт, что ему очень повезло, что он выжил. Обнаружит себя полностью голым и с вырезанной на теле надписью "Свали". подумает вернуться и разобраться с подонком, но обнаружит, что пока спал ему переломали ноги. Вероятно, начнёт влачить жалкое существование, питаясь отбросами. И, если когда-нибудь в этой оболочке от человека однажды вдруг проскользнёт толика разума, он попытается бросить пить и изменит свою жизнь. Однако, отныне этот человек больше никаким образом не относится к Жене и его дому.       Потом я до блеска надраил всё в его квартире, выстирал диван и даже выбил ковёр. Оплатил накопившиеся счета за квартиру и уложил всё так, как будто здесь никого не было с тех пор, как хозяин квартиры покинул её. А когда вернулся домой, то просто сказал Жене: - Я вышвырнул брата из твоего дома и выбросил на помойку.       Он поджал губы, но обижаться не стал. Кажется, он и сам глубоко внутри себя хотел, чтобы однажды это случилось, только сам на этот шаг не решался.