Бутафория

— Тебе нравится? — Ева подводит меня к зеркалу, и я осматриваю своё тело в обтягивающем чёрном платье, которое мне одолжила подруга. — Слишком вульгарно. — Но оно же прикрывает колени! — не понимает Ева. — Руки и плечи открыты, мне не нравится. Некомфортно, — жмусь я. — Ладно, я посмотрю что-нибудь ещё, — моя подруга идёт в сторону шкафа, а я тем временем снимаю это обтягивающее, как латекс, платье и сажусь на кровать. Хватаю руками телефон, проверяя, не написал ли кто-нибудь. Никаких оповещений. Полный ноль. Глубоко вдохнув в себя воздух, я задерживаю дыхание на несколько секунд, и медленно выдыхаю. У Евы открыто окно, и в комнате пахнет свежестью. Знаете, такая осенняя прохлада, ради которой стоит любить сентябрь. Время так медленно тянется. С момента перехода на второй курс, мне кажется, будто я повзрослела минимум лет на пять. Это не моё тело, не мои похудевшие ноги и тоненькие, как иголки, пальцы на руках. Мне пришлось снять кольцо с большого пальца, потому что оно спадает. Все эти события, которые вихрем кружатся вокруг меня… такое ощущение, будто это происходит во сне. В кошмаре, в котором хочется побыстрее проснуться. Но, моргнув один раз, второй, третий, я понимаю, что не могу проснуться. На похоронах мне будет невыносимо. Я не хочу идти туда, не хочу прощаться с отцом. Ведь если приду, возьму горсть земли в руку, и брошу её на гроб, который уже находится в этой ужасной вырытой как для собаки яме, я прощусь с родным человеком навсегда. Это очень тяжело. Ведь после того, как я произнесу свою речь, или просто напросто скажу «я люблю тебя, папа. Мне очень жаль. Прощай» — это будет означать, что отрицать произошедшее уже не получится. Он действительно погиб, и это не сон. Сны так долго не длятся. Обычно человек просыпается, когда происходит что-то ужасное. Невыносимо ужасное. Ты открываешь глаза посреди ночи в холодном поту, например, как вчера ночью, и понимаешь, что ты проснулся от очередного кошмара. Но самый настоящий ад ждёт тебя наяву. И имя ему — осознание, что ты больше не спишь. А кошмар продолжается. — Идеально! — Ева подходит ко мне и протягивает шёлковое чёрное платье. Сначала я думаю о том, что эта ночная рубашка, которую обычно надевает проститутка после очередного клиента, мне не подойдёт. Но я ошиблась. Платье идеально сидит на мне, не обтягивает широкие бёдра, и я в нём не задыхаюсь. Чёрный шёлк не выглядит вульгарно, рукав доходит ровно до локтя, а дальше дизайнеры решили дополнить образ красивым кружевом, аристократично обтягивающим руки до кистей. Такое же кружево обрамляет круглый вырез в области шеи. Внизу платье карандашом устремляется вниз, не обтягивая ноги, и идеально закрывая колени. Никаких кружев внизу, никаких вульгарных вырезов по бокам или сзади. Классическое и идеальное платье для… похорон. Тяжело вздохнув, я поворачиваюсь к своей подруге, которая, грустно улыбнувшись, тянется ко мне, чтобы обнять. — Я буду рядом. Ты справишься, — шепчет она мне на ухо. Сама едва сдерживает слёзы. Похороны начнутся через час. Мне следует позвонить маме. Сделав пару вдохов-выдохов, я слушаю гудки в телефоне, и после третьей попытки дозвониться матери, я говорю: — Ева, нужно заехать домой. Мне как-то не по себе. Мать не берёт трубку. — Я поеду с тобой, — незамедлительно отвечает моя подруга, хватая сумочку.

***

Возле двери мои ноги прирастают к земле. — Что случилось? — Ева обнимает меня за плечо, слегка подталкивая к двери, — мы опоздаем. Не мешкай. — Я боюсь увидеть что-то ужасное. Не хочу заходить, — мне вдруг становится стыдно из-за того, что я вообще решила съехать из дома. Ни разу не позвонив матери за эти три дня, чувство вины начинает царапать рёбра изнутри. — Ты должна. Это же твоя мама, — подруга даёт словесный толчок. Да, это моя мать, я должна войти. Ожидая худшего, я настраиваю себя на то, что могу увидеть внутри. Тихонько открыв двери, я захожу, инстинктивно принюхиваясь. Пахнет дешёвым алкоголем. — Мне зайти вместе с тобой? — Ева стоит в дверном проёме, не зная, что делать дальше. — Нет, я справлюсь, — мне необходимо доказать самой себе, что я не трусиха. Хоть это и очень сложно. Это моя мама, и я должна самостоятельно убедиться, что с ней всё нормально. Игнорируя разбросанную по паркету одежду, я медленно вплываю в спальню матери. Вижу, как она лежит на кровати, головой к стене. — Мам? — я сажусь рядом и начинаю гладить женщину по голой руке. — Ты спишь? Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы она действительно спала. Рука под моей ладонью начинает шевелиться. Мама медленно разворачивает тело в мою сторону, и мы наконец-то встречаемся взглядами. Её замыленные глаза едва могут различить, кто сидит рядом с ней. Моя мать не соображает, что происходит. Она пьяна. Или пытается отойти от очередной выпитой залпом бутылки. — Сегодня похороны. Мы должны пойти туда. Вместе, — настойчиво говорю я. — Я не могу, — мать начинает плакать. — Я виновата в случившемся. Я изменила ему. Он бросил семью из-за меня. Это я во всем… — блеет она. — Мама! — взрываюсь я. — Какая теперь разница? Он умер, понимаешь? Ничего уже не вернешь. Если ты останешься лежать здесь и не придёшь на похороны, будешь винить себя пуще прежнего. Ты должна пойти со мной. Вставай, я помогу тебе одеться, — оставляя мать наедине с мыслями, я подхожу к её шкафу в поисках нормального чёрного платья, или юбки с блузкой. Отшвыриваю на пол всё ненужное, в том числе блестящие наряды, в которых мать наряжалась, постепенно слетая с катушек после ухода отца. Всё это необходимо сжечь. Мама очень сильно изменилась. Теперь она в жизни не наденет на себя подобное. С горем пополам я нахожу то, что нужно, и возвращаюсь к матери. Та уже сидит на кровати, закрыв лицо руками. — Мама, — начинаю я, — ты должна сделать это. Попрощаешься с ним, извинишься. Папа простит. Он всегда прощает. Тебе это нужно. — Хорошо, — шумно глотнув слюну, мать берёт из моих рук одежду. — Я подожду тебя на улице, — обняв её на прощанье, я выхожу из комнаты.

***

После немногословных речей, которые сыпались на меня на протяжении получаса от знакомых моего отца, коллег и друзей, настала моя очередь. Я понимаю, что мне нечего сказать. Вернее, язык поворачивается произнести только одно слово. Медленно шагая к отцу, я смотрю себе под ноги, надеясь не упасть вниз. Взяв горсть земли в руку, я ищу взглядом свою мать, подругу. Вижу, как сильно постарела моя мама. Нахожу взглядом Еву, которая плачет. Вдалеке замечаю Сану и Вильде, которые решили прийти в качестве группы поддержки. Напоследок я ещё раз смотрю на маму, и она едва заметно кивает, со слезами на глазах. — Папа, — я падаю на колени, чтобы он услышал. Знаю, что не услышит. Но, вдруг? Мои уши режет громкий плач матери. — Прости меня за всё. Я очень сильно тебя люблю. И я так виновата перед тобой. Мне не хватало разговоров с тобой, и когда я наконец решилась набрать твой номер, мне не хватило смелости закончить разговор. Может, ты был бы жив, если бы я не струсила. Прости меня за это, — медленно поднявшись с колен, я бросаю последний взгляд на закрытый гроб, — прощай, папа. Ещё увидимся. Горсть земли летит вниз, и вместе с ней я отпускаю все свои мысли. В том числе и отца. Это никуда не денется. Я буду помнить, вспоминать чуть ли не каждый день. Просыпаться первый месяц от кошмаров. Я знаю это, но сейчас мне уже не страшно. За всю мою жизнь мне никогда не приходилось хоронить близкого человека. И теперь я наконец понимаю, что с каждым годом мы не становимся моложе. Трудностей в нашей жизни будет всё больше. С этим ничего не поделаешь. От этого не убежишь. Убегают слабаки. Я больше не трусиха.