Время умирать

***

      Брагинский рядом, где-то в двух шагах, Людвиг будто слышит, как бьётся его сердце. В фиолетовых туманных закатах над замёрзшей рекой ему кажутся его чёртовы глаза. Берёза… Он прикасается широкой ладонью к белой коре, чудится, что она тёплая, как человеческая кожа. Едкий дым разъедает глаза — это догорает подбитый танк. Русских удалось сдержать, но потери того не стоили…       Слава, множественные победы, они походят на карикатуры агитационных плакатов, они пустой звук, за которым больше не стоит ничего, кроме жертв. Солдат Байльшмидт не имеет права сомневаться в приказах командования! И он не позволяет себе сомневаться, он выполняет их максимально точно.       Эсэсовцы уже побывали здесь, так что гарью несёт не только от орудий — в пределах видимости нет ни одного целого дома. Трупы, трупы… Повешенные и скинутые в яму. Здесь искали партизан. Испуганные глаза выживших, и перед взором всплывают охваченные ненавистью лица русских. Они похожи на зверей своей жестокостью в бою, они смотрят на солдат Вермахта, как на монстров. Ведь Вермахт и СС для них едины. Хорошо это или плохо?       Мальчишка с босыми грязными ногами украдкой выползает из погреба полуразрушенного дома. Размазывает слёзы по грязному лицу. Думает, что его никто не видит. Сколько ему лет? Лет двенадцать. Лет через пять из него выйдет прекрасный солдат, если внушить ему, насколько он исключителен. Такие как он, могли бы стать орудием. Нужно написать об этом брату.       Передышка оказывается не столь продолжительной. Обнаружив у мальчишки украденный Маузер, фельдфебель доложил лейтенанту, а тот отдал приказ расстрелять и не тратить попусту время. А после со стороны леса вновь начало грохотать. Это были русские. Привести в исполнение приговор не было времени, начался артобстрел. Людвиг понимал, что приказ должен быть исполнен. Гилберт бы не упустил момент, его рука бы не дрогнула. В глазах мальчишки уже нет страха, он думает, что спасён. Во влажных от ветра глазах мальчика стоит отражение Германии, но немец видит там Ивана. Людвиг убрал руку с кобуры и побежал за остальными в укрытие. Высшие силы решат судьбу этого щенка.       Это русские. Осенью 1941 года фюрер заявил, что с ними покончено. Казалось, так оно и есть. Осенью 1942 года он заявил это вторично, и тогда всё ещё казалось, что так оно и есть. Но потом произошло что-то необъяснимое под Москвой и Сталинградом. И вдруг всё застопорилось. Словно какое-то колдовство. Откуда ни возьмись, у русских опять появилась артиллерия. На горизонте начался грохот, он заглушал все речи фюрера, и уже не прекращался, и гнал перед собой немецкие дивизии в обратный путь. Никто не понимал, что происходит, но неожиданно разнеслись слухи, будто целые армейские корпуса попали в окружение и сдались, и скоро каждый уже знал, что победы превратились в поражения и бегство. Эрих Мария Ремарк «Время жить и время умирать»       Иван тяжело опирается о берёзу израненной рукой. Поднимает голову к кроне, но её нет, снесло снарядом. Обезглавили… Ствол ещё хранит тепло, будто чьи-то руки касались этой тонкой гладкой кожи. На самом деле всё раскалилось в этом бою — от дул танковых орудий до изрытой земли.       Людвиг был здесь. Иван снимает привязанный к ветке шёлковый платок. В углу вышиты инициалы. Брагинский прячет его в карман, выпрямляется и смотрит на сгоревшую деревню, помнит каждого убитого, каждого сожжённого заживо. Перечисляя всех поимённо, нет, не для молитвы, хотя чувствует, будто каждое имя вместе с их душами возносится куда-то вверх. И не для отчётности, те, кто ушёл, не требуют отчётов. Да и командир далеко, на другом фронте… Для памяти.       За что? Брагинский желает встретить своего врага и спросить, глядя ему прямо в лицо, что заставило его прийти сюда, чтобы остервенело убивать, ломать, жечь? Что это? Жажда крови? Страх? Материальный интерес?       В блиндаже сестричка перевязывает раненых, Иван бредёт туда, придерживая винтовку. Терпеливо ждёт своей очереди и садится рядом, слушая постукивания радиста. Бинты ложатся на промытые раны, скрывая обнажённое мясо. Иван, сжимая зубы, смотрит на девушку, повязавшую белую косынку на тёмно-русые косы, и вспоминает сестру.