Лишь тьма

Эрик с любопытством смотрит на Дэвида, сидящего напротив него. Голубые глаза до боли знакомы ему. Тот же наивный взгляд. Но когда железная солонка переворачивается прямо во время обеда, Эрик удивлен. Мальчик сконфуженно смотрит на отца, и Чарльз ласково улыбается сыну. Джин старше Дэвида, но это не мешает ей скрывать смех. Хэнк смотрит на Рейвен, которая наблюдает за Логаном, который наблюдает за Эриком, который наблюдает за Дэвидом. Чарльз смотрит на них всех как на семью. Не как на клубок пожирающих друг друга змей, нет. Как на обычную семью. Наивность во плоти. — Ничего страшного, Дэвид, — говорит Чарльз, а Джин убирает соль на место по его просьбе. Сама девочка крайне горда, что при всех показывает свою силу, и даже несколько рада, что Дэвид не умеет контролировать свою силу. На его фоне она выглядит куда лучше. — Ты мутант? — спрашивает Эрик. Этот вопрос волнует его с тех пор, когда он узнал, что Дэвид сын Чарльза. Сам Чарльз либо переводил тему, либо шипел презрительное «Отстань от моего сына, Леншерр!» — Да, мистер Леншерр, — застенчиво кивает Дэвид. Даже интонация у них похожа. Возможно, если у него не получилось изменить позицию его отца, он вполне может переманить на свою сторону сына. — Эрик. Можешь звать меня «Эрик», — благосклонно говорит Леншерр, но его голос выдает его сходство с Шер-Ханом, готовившемся съесть Маугли, — Ты телекинетик? — Не совсем. Я… многое умею, — Дэвид пожимает плечами. Мужчина пугает его, а нервные взгляды отца лишь больше запутывают мальчика. Он знает, что несмотря на разрешение со стороны «Эрика», он в жизни не назовет его по имени. Слишком страшно. Многое, но что именно? Этот вопрос красной лампой мигает в голове Магнето. Где находятся пределы силы Дэвида и есть ли они вообще? Чарльз, судя по всему, телекинезом Дэвида не занимался, впрочем, оно и понятно: Чарльз плохой, откровенно говоря, ужасный телекинетик. Чему он может научить своего сына, кроме как телепатии? Но Эрик… Эрик может многому научить Дэвида. — Твоя мама знает? О твоих «особенностях»? — глаза Чарльза внимательно следят за Эриком. Он буквально слышит его «Держись подальше от моего сына!». Что ж, он всегда следовал наперекор ему. — Мама говорит, что это подарок Бога, — улыбается Дэвид улыбкой Чарльза. Сердце Эрика пропускает удар, — Она любит когда я ей помогаю. Когда я был маленьким, то долго не разговаривал и она была испугана этим. Но потом я заговорил. — Почему ты не говорил? «Твой Бог мертв, Дэвид. Мы можем стать новыми богами», — обращается Эрик в мыслях к мальчику, но они, похоже, его не интересуют. Его взгляд не меняется. Его дыхание не прерывается на секунду, а затем продолжается, слегка изменив ритм. Он не сжимает рукой вилку так, что белеют костяшки. В отличие от его отца. Потому что мысли быстрее слов, — раздается в головах присутствующих. — Неплохо, — удовлетворенно говорит Эрик. Дэвид поднимает в воздух металлическую солонку. Эрик улыбается. На секунду он представляет, что в Дэвиде есть и его кровь, что он сейчас в одной из бесчисленных вселенных и в этой вселенной Дэвид — также и его сын. Мистик, очевидно, рассказала бы ему про вариант переманить Дэвида на свою сторону. Девчонка думает, что умнее его, но пока она под защитой Чарльза он ничего не может с ней сделать. Эрик отметает этот вариант, пока Магнето задумывается. То, как мальчик выставляет вперед руку, как напрягается… Эрик знает этот жест. Узнает из тысячи. Потому что это его жест. И научить ему мог только один человек — Чарльз Ксавьер. Специально ли… Случайно ли… Эрику наплевать на это. — Дэвид, у нас обед, — напоминает Чарльз и этим прекращает дальнейшие расспросы со стороны пугающего «Мистера Леншерра», что делает жизнь Дэвида намного легче. В этот момент Хэллер как никогда любит своего отца.

***

Логан похож на преданного пса, когда видит Джин, думает Мистик. Дэвид похож на Чарльза больше, чем она могла представить и каждое слово мальчика похоже на удар под дых. Леншерр акулой кружит вокруг отца и сына, будто выбирая кого съесть первым, но Мистик знает, что Магнето лишь показательно щелкает зубами, заигрывая с ними. А выбор свой он сделал еще десять с лишним лет назад. А Хэнк… Хэнк стоит рядом с ней и выжидающе смотрит на нее. — Что-то не так, Хэнк? — Ты изменилась сильнее, чем я думал, — Хэнк смотрит в сторону, сфокусировавшись на стене. — Жалеешь? Мне кажется, именно так происходит эволюция, — Рейвен приподнимает бровь. Хэнк не понимает ее. Чарльз не понимает ее. Магнето не воспринимает настоящую личность Рейвен, но на ее брата он смотрит как на божество. Ее сын не помнит ее. Сын Чарльза видит в ней не тетю, а чужого человека. Логан смотрит на нее слишком неопределенно, чтобы что-то выяснить. Дом, в котором она прожила большую часть своей жизни, чужд ей. Всю свою жизнь она приспосабливалась, меняя облик. Но никто не любил ее настоящую. — Наверное, — пожимает плечами Хэнк и Рейвен рада, что хоть что-то в этом чертовом мире по-прежнему. Хэнк все такой же неловкий. — Твоя мутация… Ты больше не синий, — Рейвен говорит это просто для того, чтобы сказать хоть что-то. — Я научился контролировать ее. Быть мохнатым… очень неудобно. Клянусь, шерсть была повсюду! Как-то раз профессор пошел в ванную после меня, а я не успел вычистить ее после себя… Это надо было видеть! Его «Хэнк!» слышала вся улица! — шутит Хэнк и Рейвен смеется, представляя себе эту картину. Хэнк хочет продлить эти мгновения. — Рейвен, — робко говорит он, смотря в золотые глаза, — Мне очень жаль, что я не понимал тебя. Мне жаль, что нельзя ничего изменить. Мне жаль, что мы настолько разные. Я знаю, ты в обиде на меня за сыворотку. Знаю, что и близко не Леншерр. Но… Не могла бы ты дать мне ещё один шанс? Рейвен не знает, что сказать или что сделать, в кого превратиться, чтобы найти выход. — Мы уже слишком разные, — тихо говорит Рейвен и сердце Хэнка пропускает удар, — Но, может, это и к лучшему. Я дам тебе второй шанс. Хэнк улыбается ей и она улыбается ему в ответ. Рейвен готова к поездке, но, судя по всему, ей придется взять с собой ещё одного пассажира.

***

Голос Джин раздается в голове Чарльза, когда тот наблюдает за рисующим динозавров Дэвидом. Девочка звучит взволновано, когда говорит Чарльзу, что Логану плохо. Эрик наблюдает за меняющимся лицом Чарльза с осторожностью. Дэвид дорисовывает малиновому тираннозавру клыки. Его прототип сидит с ним за одним столом. Напротив. Дэвид ощущает исходящее от Эрика напряжение. Из любопытства он слегка касается его мыслей и тут же уходит из них. В мыслях Эрика много боли и чего-то красного. Но это красное разбавляется в некоторых местах синим, и на краях образуются фиолетовые сгустки. Карандаш падает на стол из пальцев Дэвида, и Эрик смотрит на притихшего мальчика. Грубое прикосновение к своему разуму он, конечно, почувствовал, но не остановил. Пусть знает, что в мысли некоторых людей нельзя лезть. Интересно, что он там увидел. Что так напугало его. Эрик не строит догадок: таких воспоминаний тысячи и более. Удостоверившись, что ничего дурного не случилось, Магнето переводит взгляд. — Что-то случилось, Чарльз? — спрашивает Эрик, вновь переводя взгляд на телепата. Чарльз смотрит на мужчину, будто просыпаясь. — Мне нужно поехать к Логану. Ему плохо, — тихо отвечает Чарльз, в мыслях своих, очевидно, прибывая далеко-далеко. Эрик кивает. Он думает, что даже не будучи рядом, эта псина все равно умудряется портить все. Он не идет с ним: не хочет портить себе настроение, пребывая рядом с собакой больше необходимого. — Я посижу с Дэвидом, — говорит Леншерр и Чарльз, даже не глядя на него, кивает. Он выезжает из комнаты быстро, настолько, что, думает Эрик, он будто только этого и ждал. Едва дверь за Чарльзом закрывается, Дэвид говорит: — Если вы хотите куда-то пойти, то путь открыт. Эрик смотрит на мальчика недоуменно. Неужто сын Чарльза не понимает, что пути к Чарльзу закрыты на железные замки? В сердце что-то кольнуло, будто игла встала. — Вы друг моего папы? — глядя куда-то в сторону спрашивает Дэвид. Эрик вздыхает. «Мальчик слишком много на себя берет», — думает он, не отрицая и не подтверждая слов. Дэвид замолкает, понимая, что ответа от мистера Леншерра он не дождется. Он вновь берется за карандаш. — Знаешь, когда я был маленьким, - начинает Магнето, когда молчать становится совсем невмоготу, — у меня не было карандашей. У меня не было бумаги. Но у меня были родители и это стоило больше. Как думаешь? — Дэвид кивает, — К сожалению, их отняли у меня, и я не смог ничего сделать. Знаешь, кто их отнял? — Злые люди, — отвечает мальчик. «Ты не видел боли», — думает Эрик, глядя в его наивные голубые глаза. — Правильно, — глаза Магнето загораются ненавистью, — Люди. Люди отняли их у меня. В этом голосе звучит неприкрытая ненависть, каждое слово, каждая буква горит ею. Мистер Леншерр источает застарелую боль и, кажется, сам ковыряет старую рану. Магнето рычит. Магнето скалит зубы. Но врага нет рядом. — Вы не любите людей, — тихо говорит Дэвид, будто сам себе. Эрик усмехается: «не любите» слишком слабое определение его чувств. Шоу смотрит как солдаты избивают Эрика с явным наслаждением. Эрику нужно это, — думает он, наблюдая как из носа течет алая кровь. Леншерр хрипит, вырывается, но двое солдат, скрутившие его, пока третий бьет, крепко держат его. Шоу вздыхает: сегодня Эрик держится дольше. Сегодня он не просит о пощаде, не говорит сквозь слезы «Пожалуйста, Доктор Шмидт, хватит!» Наверное, это из-за того, что после этих слов Себастьян приказал Генриху бить сильнее и бедный мальчик потерял сознание. — Стоп! — командует Себастьян. Эрика держат, но, судя по всему, это не так уж нужно: мальчик виснет как тряпичная кукла. Слезы смешиваются с кровью на его лице. Наверное, это больно, — думает Шмидт, поворачивая к себе лицом Эрика. Когда Эрика наказывают, Себастьян старается убрать все железо из помещения. Это давит на мальчика, но также заставляет его расширять диапазон его сил, находить и использовать железо на более дальнем расстоянии. — Люди делают тебе больно, Эрик? — Себастьян втирает соленые слезы в раны на лице мальчика, чтобы жгло больше. Эрик едва слышно шипит, а затем хриплым шепотом говорит: — Да, доктор Шмидт, — он плачет сильнее, его трясет, когда Шмидт поглаживает его по волосам как собаку. Пусть и невольное, принятие ласки от рук человека, убившего его мать ломает Эрика. Он загнанно смотрит на своего мучителя, как кролик смотрит на охотника. Именно охотник отдает команду собакам. Генрих стоит рядом, улыбаясь ровными зубами. — Но ты же сильнее их, мой мальчик, — ласково шепчет Себастьян, — Ты же не позволишь каким-то людям использовать и портить тебя, верно? Эрик все еще хочет возразить, хочет крикнуть «Вы убили мою мать, вы используете меня как боксерскую грушу! Едва я перечу Вам, ваши люди избивают меня!» и Себастьян видит это в его глазах, но горло Леншерра будто немеет, все, что выходит, это полузадушенный хрип. Другой рукой Шмидт будто случайно надавливает на нарыв на щеке, отчего Эрик дергается на секунду, а затем вновь обмякает, дрожа от боли. Себастьян удовлетворенно кивает и Эрика укладывают на деревянную кушетку. Эрик понимает, стараясь дотянуться до любого железа, в ней нет ни одного гвоздя. Солдаты уходят, громко захлопывая дверь. — Ты сейчас ненавидишь меня, Эрик, не так ли? — голос доктора Шмидта кажется усталым, — Думаешь, я зря поступаю с тобой так, зря пробуждаю силу в тебе? Но глаза Эрика закрыты, он хрипло дышит, но не спит. Он не в силах сказать хоть что-то, кроме жалкого хрипа. Доктор Шмидт подходит ближе и берет его болезненно худую руку в свою, осматривая ее. Он с любовью оглаживает цифры на запястье Эрика и говорит: — Ты должен был быть там, с такими же как ты, Эрик. Должен был откликаться на свое новое имя. Может мне тоже тебя им звать, «214782»? Нет, я знаю, что твоя кровь грязна, что ты — отвратительный еврей, но, мальчик мой, ты также был одарен великим даром, который люди не в силах принять! Твой дар нуждается в огранке подобно алмазу, и только я могу помочь тебе. Только я заметил тебя среди грязи и привел тебя к себе. Ты жив лишь по моей воле. Так будь на моей стороне, Эрик, и вместе мы станем новыми богами! — Они причинили мне слишком много боли. Слишком много плохого сделали, — четко проговаривает каждую букву Магнето. — Неужели Вы не встречали хороших людей? — с любопытством в голосе спрашивает Дэвид. Мистер Леншерр выглядит как страшная статуя: он замирает, глаза его темнеют. — Всех хороших людей, которых я встречал, а их было мало, убили или искалечили, — в голосе Эрика слышна страшная тоска, — Твой отец слишком доверяет им. Многие люди не заслуживают его доверия. — За это он уже расплатился, мистер Леншерр. Он сказал, что ноги — это его наказание за излишнюю доверчивость. Он сказал, что люди, порой, предают. Думаю, его предал очень злой человек, — Эрик едва заметно дергается, молясь чтобы у маленькой копии Чарльза было поменьше проницательности. «Очень злой человек» — что ж, такого определения себе он еще не слышал. — А если бы ты встретил этого злого человека, то чтобы ты сделал с ним? — нейтрально спрашивает Эрик, стараясь не выдыхать воздух слишком шумно. В глазах мутит, на секунду все заливается алым маревом, но затем видение исчезает, будто и не было его вовсе. — Я бы ничего не сделал бы с ним. Это не мое дело. Но мне крайне хотелось бы посмотреть этому человеку в глаза, — Дэвид не отрывается от рисунка и Леншерр следует его примеру. Где-то в глубине его души Эрик испытывает стыд. Но Магнето старательно прячет его внутрь себя. Так легче и так проще. Но Чарльз, пусть и старается забыть это, касался его ума. Видел все. Эрик Леншерр хочет вернуть все назад, тогда как Магнето движется вперед, снося все на своем пути, подминая под себя. Ломая. Управляя металлом, он, кажется, и сам стал железным и холодным.       Он чертит контур птицы. Эрик никогда не был художником, но, помнится, как-то раз он нашел уголь возле печки и попытался нарисовать кошку, что жила возле дома старого Иосифа. Мать, на секунду отвлекшись от готовки, тогда подошла к нему. Ее взгляд смягчился, а рука, с огрубевшей от стирки кожей, ласково погладила его по волосам, слегка отросшим и от того вьющимся. Она посмотрела на криво нарисованную кошку и сказала: — Хорошо выходит, — говорит Дэвид, от голоса которого Эрик выныривает из воспоминаний. — Что ты сказал, Дэвид? — переспрашивает Эрик, дорисовывая хвост. — Я, говорю, хорошо выходит. Это феникс? — спрашивает любопытный мальчик, но Эрик, скептично смотря на свой рисунок, кивает головой. По его мнению, этот «феникс» больше походит на красную курицу и в данном вопросе его руки растут не из положенного для них места. Но мальчику нравится, поэтому, в связи еще и с тем, что для рисунка, кроме мусорного ведра, он иного места не видит, Эрик притворно гордо говорит: — Да, это феникс. Дарю! Глаза Дэвида распахиваются в радости: сам мистер Леншерр подарил ему свое творение! В его глазах Эрик становится чуть ли не Богом. Он выхватывает рисунок и рассматривает его со всех сторон. «Какая плавная линия, какой цвет! Сразу видно, что мистер Леншерр — настоящий художник!» Эрик испытывает облегчение: отношения с Дэвидом налажены. Осталось наладить отношения с его отцом, а это, конечно, посложнее будет.

Десять минут назад.

Чарльз переводит взгляд на порог перед дверью и тяжело вздыхает: его слабости, кажется, решили сыграть с ним злую шутку. Будь у него ноги — Чарльз намеренно отводит себя от этих мыслей, он бы так много отдал бы за них! Из коридора доносится болезненный стон. Утихшая, было, головная боль вспыхивает с новой силой и Чарльз морщится. Ему стоит поспешить, но его руки от долгого безделья и резкого начала работы затекли и сейчас болезненно ноют. Но Чарльз преодолевает боль и подъезжает к комнате. Джин, ожидавшая его, открывает дверь. Глаза девочки блестят: казалось, она плакала совсем недавно. — Что с ним? — тоном заправского врача осведомляется профессор Ксавьер. Джин лишь махает рукой на лежавшего на кровати мужчину и говорит: — Ему очень плохо: он час назад начал жаловаться на головную боль, а потом, через полчаса, его так перекосило, что я подумала будто он умирает. Я хотела сама посмотреть: когда у моего папы болит голова, я всегда лечу его, но, похоже, вышло только хуже. Его голова попросту не впустила меня. — Так почему ты мне раньше не сказала? — Я думала, что справлюсь сама, — девочка смотрит в пол. Чарльз поджимает губы. Девочка чересчур самоуверенна. Ей, наверное, кажется, что у ее силы нет пределов. Возможно, это так, но пользоваться ими как следует она все еще не научилась. Их прерывает болезненный рык Логана. — Может вы уже подойдёте?! — Извини, Джеймс. Мне придется войти в твой разум. — Валяй, только не трогай там ничего лишнего. Чарльз подъезжает к кровати, с трудом заезжая в комнату. Рукой он прикасается к виску Логана и его накрывают чужие воспоминания и боль. Черный водоворот с проблесками жёлтого затягивает его, но Чарльз знает, как реагировать на защиту разума. Щелчком пальцев он перемещается в просторный коридор. Есть старые, полуразрушенные двери, проеденные термитами и есть новые, ещё блестящие своей яркой краской. Чарльз прикасается к стене, которая, кажется, дышит как живая и ищет причину боли. Его тянет вперёд, и Чарльз откликается на призыв, понимая, что это разум Логана ведёт его. Затем он сворачивает направо и видит перед собой странную дверь — она полупрозрачная, такая, что не сразу и заметишь. Чарльз с осторожностью подходит к ней и поворачивает ручку. За ней скрывается… совершенно пустая комната: голые стены, залитый бетоном пол, одинокая лампочка под потолком — единственные украшения этой пустой коробки. Чарльз прикасается к голой стене и его руку будто ударяет током — он отдергивает ее и прижимает к себе, в попытке защитить от боли. Чарльз озадаченно смотрит на все это, выясняя причину, перебирая всевозможные варианты, пока не останавливается на более, на его взгляд, вероятном: эта комната осталась после Логана из будущего и ее срочно нужно заполнить чем-нибудь. Чарльз приводит комнату в приятный глазам вид, но это еще полдела: остается заполнить ее. Однако, едва Чарльз переносит ближайшее воспоминание Хоулетта в эту комнату, как оно возвращается назад. Чарльз с тяжестью во взгляде смотрит на переделанную, буквально восставшую из пепла, комнату. — Не получается, — безнадежно говорит он, но от не заставленных стен эхом говорит его голос: «Получается» — раза два или три повторяется это слово. «Это», — думает Чарльз, — «Логан меня подбадривает». Чарльз аккуратно касается стены и тихо просит: «Появись». Сначала ничего не происходит и Ксавьер, было, думает уходить, но затем буквально из неоткуда появляются воспоминания. Сначала одно, затем другое — едва подсвеченными вещами они заполняют комнату: только тронь — узнаешь, что они скрывают. Чарльз спешит покинуть разум Логана, так как знает — свою работу он выполнил. Когда он оказывается в своем теле, то видит, что Джеймс спит, а Джин, подперев ладошкой щеку, заснула, съежившись на кресле около прикроватной тумбы. Чарльз вымученно улыбается им и тихо, стараясь никого не разбудить, выезжает из комнаты. В гостиной шумит телевизор, приглушенно смеется Рейвен, о чем-то говорит Хэнк. Чарльз ласково улыбается: и у него самого было нечто похожее. Габриель, красавица Габриель была лучиком света в его жизни. Чарльз с трудом открывает дверь и благодарит Бога за то, что она, как и остальные, за редким исключением, двери открывается от себя. Он въезжает в комнату и его тут же встречает восторженный крик Дэвида: — Папа, мистер Леншерр нарисовал мне картину! Глаза Хэллера светятся радостью, поэтому Чарльз куда подальше прячет свою усталость, напоминая, что отоспаться он и в гробу успеет. От этих мыслей почему-то веет спокойствием, будто смерть — именно то, чего он давно ждет. Иногда у него бывает ощущение, что он слишком зажился на этом свете. Попытка утопиться, помнится, ни к чему не привела: Хэнк вытащил его спустя секунду после погружения в огромную ванну. — Твой папа устал, Дэвид, — упрекает Леншерр. Чарльз дарит ему взгляд полный благодарности, от чего старший мужчина смущается, но внешне ничем не показывает этого. — Не стоит, друг мой, — Чарльз качает головой, улыбаясь. Свисающие пряди мешают, он лихорадочно вспоминает где лежат чертовы ножницы, — Для своего сына я всегда найду минутку. Дэвид протягивает ему рисунок и улыбка сползает с лица Чарльза. На рисунке изображен Феникс. Чертова птица никак не сдохнет, да еще и остальное с собою спалит. — Почему ты нарисовал это, Эрик? — Чарльз пытается скрыть тревогу, но что-то выдает его: возможно, это трясущиеся руки или едва заметная дрожь в голосе. — Это было первым, что пришло ко мне в голову, Чарльз.