Лишь тьма

Джин вздрагивает и просыпается, хрипло хватая воздух. Она не сразу понимает где оказалась, но боль в спине напоминает ей, что она в комнате Логана и почему-то лежит на его кровати, хотя уснула на кресле. — Ты проснулась, — без тени сонливости говорит Хоулетт, сидящий в кресле, и Джин кивает. Она ощущает стрелки часов и понимает, что сейчас около шести вечера. Логан вздыхает и откладывает в сторону книгу: не говорить же девчонке, что он просидел два часа, слушая ее тихое дыхание. Наблюдая как, она легко дышит, как рыжие волосы лежат на подушке. Не говорить же ей, как хорошо, как приятно ощущалось ее тело в его руках. Все, что он ощущал было спокойствием. — Голова прошла? — заботливо спрашивает Джин. Ее голос слегка дрожит. Логан кивает: его обескураживает эта забота. Им повезло: летние вечера полны света, а медленно уходящее солнце, будто запутавшееся в волосах Джин, еще греет. Джин улыбается ему так, будто скинула с себя тонну веса и что-то внутри Логана переворачивается. Он будто встречает того, кого забыл, но знал когда-то давно. Откуда-то вкусно пахнет едой. Жареным мясом. Рот Логана наполняется слюной, а у Джин урчит желудок. С улицы слышен голос Ксавьера: — Давай, Дэвид! Подними меня в воздух, — черт знает, чем руководствуется сумасшедший профессор. Мальчишка едва солонку поднимает без происшествий, а тут целого мужика в инвалидном кресле. Логан тяжело вздыхает. — Папа, я не смогу! — ноет Дэвид. Джин встаёт и смотрит в окно с интересом. Чуть подальше от них Эрик жарит бифштексы на гриле, наблюдая за тем как Дэвид выставляет вперед руку, другую прикладывая к виску в жесте отца. Логан смотрит на улицу. Рейвен и Хэнк сидят на больших качелях и руки их в опасной близости друг от друга. Джин открывает окно пошире и комнату наполняет свежий воздух, пахнущий летом. Ветерок одновременно охлаждает разгоряченную с постели кожу и при этом Джин не холодно. Начинают издавать звуки сверчки и на душе у Джин так хорошо и светло, как никогда не было. Во всем теле ощущается пьянящая легкость. Она хочет пробежаться по траве, еще мокрой от недавнего дождя, окунуть ноги в озеро и, взглянув на Джеймса, она понимает, что они хотят одного и того же.       Не сговариваясь, они сбегают по лестнице вниз. — Решил устроить праздник, Чак? — спрашивает Хоулетт выходя из особняка, но по его голосу видно, что он доволен. — Почему бы и нет: мой сын приехал, — улыбается Чарльз, а затем говорит сыну, — Не стой столбом, Дэвид. Мальчик прикладывает усилия, его лицо краснеет, а тело дрожит от напряжения, но все, что ему удается сделать, это приподнять коляску на полметра над землей, а затем, не справившись с собой, с грохотом уронить ее на землю. Дэвид резко бледнеет, он отходит на шаг назад. Ошалевшие глаза смотрят на отца со страхом, но не его боится он, а себя. — Я же говорил, что не смогу, — шепчет он. Но Чарльз показывает ему, что ничего страшного не произошло. Он убирает закрывающие лицо пряди трясущейся рукой и мягко улыбается сыну. — Ты хорошо справляешься, Дэвид. Не думай, что сделал что-то плохое. Чарльз это, можно сказать, в некоторой степени и ожидал. Но Дэвид должен был узнать о том, что ему стоит поскорее научится управлять своей силой, иначе могут пострадать люди. — Но я сделал тебе больно, — мальчик начинает тихо плакать, шмыгая носом. Чарльз подъезжает к нему и обнимает своего сына. Дэвид робко обнимает отца в ответ. — Я знаю, ты никому не желаешь боли. Со мной все хорошо, — Чарльз гладит рукой спину сына. — Я никогда не сделаю тебе больно и другим не позволю, — горячо шепчет Хэллер. Отец и мать — все, что у него есть. В школе он никогда популярностью не пользовался: многие дети обходили стороной его робкую фигуру, а некоторые смельчаки даже задирали его, громко гогоча, будто гуси. — Я знаю, дорогой, — Чарльз отстраняется от сына и смотрит ему в глаза, — Иди, поиграй с Джин. Про ситуацию в школе Чарльз знает. Габриель объяснила ему, что сама в детстве была такой и это пройдет со временем. Но Чарльза одолевают сомнения: Габриель не телепат, и тем более не мутант — откуда ей знать, что это пройдет, а не перерастет во что-то более ужасающее?       Его рука дергается. Что было бы, если бы Дэвид поднял его на два метра и выше? Эрик бы спас… Нет, Эрик бы ничего не смог сделать, — напоминает себе Чарльз. Он корит себя за то, что иррационально надеется на бывшего друга. Возможно, он не должен этого делать, возможно, он должен был отдать Эрика ЦРУ, но что-то в его душе надеется на то, что Эрик лучше, чем показывает себя. Это что-то Чарльз безуспешно пытается искоренить в своей душе уже десять лет. — Не стоило тебе так на него давить, — говорит Логан, подойдя сзади и кладя руку на плечо Ксавьера. Тот слегка вздрагивает — Хоулетт перемещается практически бесшумно. Чарльз смотрит куда-то вдаль. — Если я не буду на него давить, то он в жизни ничему не научится. Он слишком боится навредить кому-то. Даже в ущерб себе. Внутри Дэвида скрыта огромная сила и, если он не научится ею управлять, пожалеем мы все. С Джин та же история. — Мясо готово, Чарльз, — говорит Эрик, — Мне нужны тарелки. Он напряженно смотрит на руку Хоулетта, лежащую на плече Чарльза. Джеймс, замечая это, смотрит на Эрика, мол, как можешь ты, Леншерр, предъявлять претензии на профессора Ксавьера, коли сам-то спишь с его сестрой в его обличье. Но Эрик не нуждается в маленьком сверчке, имитирующем совесть. Внутри он скалит зубы и рычит — наверное, именно потому у них и происходят ссоры с Логаном — звери ненавидят, когда посягают на их территории. — Пойду принесу их, а то у Леншерра мясо сгорит, — недовольно говорит Логан и уходит. Именно тогда-то Чарльз и замечает, что ни Рейвен, ни Хэнка на скамейке нет. Он моргает, будто надеясь, что они внезапно окажутся там, где и сидели. Но чуда не происходит. Оно никогда не происходит. — Озеро, — услужливо говорит Эрик. Чарльз переводит свой взор на него. Что-то здесь неправильно. Не сходится. Эрик уменьшает огонь в жаровне до минимума и подходит к Чарльзу на расстояние двух шагов. — Ты правильно сказал насчет обучения. Помнится, я сказал тебе то же самое примерно десять лет назад, — стальные глаза смотрят на него с какой-то мутной дымкой в глазах, — Лучше ты научишь его как защищать себя, чем потом люди убьют его. — Эрик, — предупреждающе поднимает правую руку вверх Чарльз. Но Эрик едва заметно улыбается. Что-то смотрит на Чарльза глазами Эрика. Эрик ощущает небывалую легкость, тело будто наливается силой, ровно секунду он ощущает металл в радиусе километра. — Я никогда не говорил тебе об этом, но я скучал по твоему голосу тогда, — на недоуменный взгляд Чарльза, Эрик поясняет, — Только ты произносишь мое имя так как надо. Эрик хочет вновь поцеловать Чарльза. Он хочет смеяться и плакать одновременно, пока… это чувство не пропадает также внезапно, как и появилось, оставляя после себя лишь стыд. Он в душе не чает, что это только что было. — Эрик, к чему ты это? — не выдерживает Чарльз. Он надеялся, что он и Эрик позабудут про недавний поцелуй. Это было спонтанно и неловко. Эрик так не считает. — Просто, если Дэвид попадет в руки к людям… Шоу, помнится, сказал мне как-то раз, что из самых добрых и ласковых детей, при должном обращении, получаются идеальные машины для убийств, — имя Шоу легко соскальзывает с языка. Монета. Месть. Мощь. Магнето. Эрик помнит, как в один из очередных походов в крематорий Шоу, сжав плечо Эрика до боли, сказал, указывая на тела: — Видишь, Эрик, вот он — предатель Родины. Отказался стрелять по врагам арийской нации. Скажи, что в таком случае нужно было с ним сделать? — голос Шоу обманчиво ласков. Эрик знает, что, когда Себастьян разговаривает с ним так, стоит ждать боли, смерти и слез. Тела раздеты, и Эрик знает, что одежду после них стирать не станут. Эрик смотрит на искалеченное тело с жалостью. Шоу видит это и бьет мальчика по щеке, отчего его голова поворачивается в сторону, а сам он едва не падает, но все-таки остается стоять на подкашивающихся ногах. Все его тело усыпано синяками, а иногда Шмидт заставляет Эрика раздеваться и с удовольствием в голосе считает выпирающие ребра. Щека горит, но вся боль блекнет перед голодом. Эрик хочет заплакать, но знает, что будет только еще больше боли. «Если ты будешь хорошо себя вести, то я дам тебе кусочек сахара» — сказал ему доктор перед походом сюда. Во рту набирается слюна при мысли о крохотном кусочке сахара. В животе уже не урчит, лишь тянет. Он слегка припух со вчерашнего дня. — Что с ним нужно было сделать? — спокойно повторяет вопрос Шоу, тогда еще Шмидт. На лице трупа застыла гримаса ужаса: почти беззубый рот открыт, а глаза, кажется, вот-вот вылетят из орбит. Все, кто находятся в лагере пострижены коротко или наголо, как Эрик. Шоу никому не доверяет стрижку Эрика, занимаясь этим самостоятельно. — Убить, — дрожащим голосом произносит Эрик и Шмидт удовлетворенно кивает. Эрик сглатывает вязкую слюну. Генрих достает из кармана корочку хлеба и с удовольствием медленно обсасывает ее перед мальчиком, заставляя путаться в словах. Шмидт с любопытством смотрит на разворачивающееся перед ним действие. Эрик смотрит на хлеб и ни о чем больше не думает кроме него. Теплый. Сладкий. Он не проронил бы ни единой крошки, все бы слизал с земли, если понадобится, если бы ему отдали этот кусок. Наконец, Генрих доедает хлеб, и Эрик с завистью смотрит на движение его челюстей. На то, как прожевав, он сглатывает. — А с вот этой еврейкой? — она слишком похожа на мать Эрика. Такая же уставшая, с поседевшими раньше времени темными кудрявыми волосами. Ее пальцы такие же тонкие, как у Эрика и ногти такие же погрызаные. — Убить, — повторяет мальчик. Рядом стоящие солдаты ухмыляются. Эрик хочет убить их всех, но доктор Шмидт, в ответ на такое заявление говорит, что Эрик может убить всех людей, абсолютно, но сначала он должен научится управлять своей силой. — Хорошо ты его выдрессировал, — говорит близкий друг Себастьяна — Генрих Цвейг, по совместительству именно он всегда «выбивает дурь» из мальчика. Леншерр ненавидит этот вздернутый нос и кривые большие пальцы, светлые волосы и карие, почти черные глаза. В голове Эрика мелькает шальная мысль, что именно его-то он и убьет сразу после Шмидта. — Почва была подходящая, — отвечает Шмидт, а затем показывает пальцем на мертвое тело другого мужчины и говорит с ухмылкой, — А вот его — арийца, опустившегося до роли женщины с другим мужчиной — тоже убить? — Да, — кивает Эрик и Шмидт поворачивает его лицом к себе, вглядываясь в бледные глаза. В них плещется страх, ужас живет там. Но что-то еще тлеет внутри мальчика — не былой яркий огонь, нет. Но даже тлеющие угли раздражают Шмидта. Он грубо проводит по свежему, едва затянувшемуся шраму на щеке Леншерра и говорит: — Ты же понимаешь, что находишься здесь живым лишь по чистой случайности, Эрик? Лишь потому, что я так захотел, — Эрик напряженно кивает, — Так будь благодарен мне. — Спасибо, доктор Шмидт, — на Шмидта смотрят бледные глаза. Шмидт удовлетворенно смотрит на зрителей этого маленького представления, мол, Эрик сдался, был сломан, но Эрик отворачивается, пока тот не видит, и упрямо стискивает зубы. Его не сломить. «Я убью тебя. Убью тебя. Убью! Я буду смотреть как из твоих глаз уходит жизнь, и мама будет отомщена!» — Эрик смотрит на трупы. Пусть лучше Шмидт будет думать, что разговоры достигли цели. Что ненавидит он тех, кто уже мертв. — Эрик, я не допущу, чтобы с Дэвидом что-то случилось, — серьезно говорит Чарльз. — Но ты не всегда будешь рядом, Чарльз, — возражает Эрик, но осекается, видя приближающегося Логана. Ему жаль, что Чарльз не воспринимает всерьез его слова. Потому, что Эрик знает об этом не понаслышке. Ощущал на себе, со всей болью и скорбью. Логан подходит и ставит стопку тарелок на стол. Он внимательно смотрит сначала на Чарльза, а затем, долго, на Эрика. Он пытается понять, что произошло пока его не было. Что Эрик сказал или сделал. Из дома выбегают дети. Джин, прибегает первой, оставляя Дэвида позади и говорит: — Профессор Ксавьер, у Дэвида получилось поднять меня! — взволнованно говорит она. Ей ничего не стоило научить Дэвида делать то, что прекрасно получается у нее самой. Джин понимает, что когда профессор Ксавьер откроет школу, времени на нее у него не будет. Это обижает, пусть она и понимает, что это неизбежно. Профессор Ксавьер — первый, кто захотел ее понять, подружиться с ней. — Это прекрасно, Джин, — говорит Ксавьер, пока Эрик и Логан раскладывают мясо по тарелкам. Дэвид с ревностью смотрит на папу и говорит: — Я твой сын! — так, будто это все объясняет. Джин тихо хихикает, отстраняясь от Чарльза. Чарльз улыбается Дэвиду и гладит его по голове. — Конечно, ты мой сын, Дэвид. Джин сказала, что ты научился поднимать ее в воздух. Ты молодец! — Дэвид обнимает Чарльза, крепко стискивая его в объятиях: мол, не смейте посягать на моего папу. Эрик не понимает этих детей. Их чувства мелочны, нелепы и иррациональны. Впрочем, своих родителей он не ревновал: некогда, да и не к кому было. — Мне показать? — спрашивает Дэвид. Но Чарльз говорит, что это необязательно. Откуда-то со стороны озера возвращаются Рейвен и Хэнк. Чарльз ничего не говорит им, лишь улыбается так, как будто знает какую-то тайну. Логан приподнимает левую бровь, но Хэнк лишь подмигивает ему. Обед проходит в приятной тишине, которая прерывается лишь словами Рейвен: — Завтра я и Хэнк уезжаем. Чарльз, не донеся до рта кусочек мяса, кладет вилку на тарелку и смотрит на Рейвен с удивлением. Затем отводит от нее глаза и тяжело вздыхает. И отчего-то на душе становится тоскливо. — Хорошей дороги, — пожимает плечами Логан, на секунду отрываясь от поедания третьего бифштекса. Чарльз смотрит на окрашенное красным небо и корит себя за проявленное по отношению к Рейвен малодушие. — Счастливого пути, Рейвен, — натянуто улыбается он, а затем говорит, — Хэнк, можно тебя на пару минут в дом? Я кое-что вспомнил. — Конечно, профессор, — недоуменно кивает Хэнк и встает из-за стола. Едва они входят в дом, Хэнк начинает плести цепочку оправданий почему он оставляет Чарльза, ходя взад-вперед по коридору, отчего у Чарльза начинает кружится голова и тот прерывает его: — Хэнк, я не в обиде. Поверь, позвал я тебя сюда не по этому поводу, — Хэнк останавливается около комода с ампулами и смотрит на Чарльза как на умалишенного. Зачем же ещё? Чарльз вздыхает и говорит: — Помнишь экспериментальную сыворотку номер двенадцать? Ту, что давала способность ходить? — Хэнк прищуривает глаза. Зависимость. Опять. Профессор обещал, что это не повторится, но, видимо, зависимость оказалась сильнее. Хэнк ощущает злость, растущую внутри него. Зверь хочет на свободу, хочет накричать на Чарльза, как следует встряхнуть, чтобы мозги на место встали, чтобы подобные мысли раз и навсегда покинули светлую голову Ксавьера. — Вы опять за свое? — гневно спрашивает он, — Вы хотите, чтобы ваш сын увидел вас в таком состоянии? Возможно, с помощью его сына удастся остановить его. Еще одного такого кошмара Хэнк не переживет. Как-то раз, взбешенный донельзя выходками пьяного Чарльза, Хэнк уехал, несмотря на пожирающую его совесть. Вернулся он на следующий день и обнаружил профессора, задыхающегося в собственной рвоте. Больше эксперимента он не повторял. — Номер двенадцать, а не тринадцать, Хэнк. Она оставляла телепатию, — в примирительном жесте поднимает руки Чарльз. Воспоминания в голове Хэнка заставляют его краснеть. — И боль тоже, — горько добавляет Хэнк. Эта сыворотка была, на его взгляд, одной из самых болезненных, но и самой действенной. Вполне возможно, по возвращению он продолжит поиски идеальной формулы, хотя, судя по расчетам, ее не существует. Хэнк хочет надеяться. — И боль тоже, — соглашается Ксавьер, — Она еще у тебя? Боль. Голоса. Каждый шаг причиняет боль. Лучше стоять. Не двигаться. Он не может спать. Кошмары съедают его подчистую. Он просыпается от криков в голове. «Не бей меня!», «Прошу, только не убивай!», «Не трогай ребенка!». Мужчины, женщины, дети — в его адской мясорубке, голове, кричат и стонут все. Он в Аду. Феникс смеется, подвывая. Детский, леденящий кровь смех. Иногда Чарльз смеется вместе с ней.  — Да, профессор, — кивает Хэнк, — Их у меня десять. Хэнк открывает средний ящик комода, и Чарльз видит ровно десять ампул и аккуратно лежащие рядом шприцы, спирт и вату. Знакомый до ужаса набор. Пальцы дергаются, дыхание учащается. — Дай-ка мне одну, Хэнк, — просит Чарльз, но Хэнк наполняет шприц и кладет его сверху на комод. Чарльз закатывает рукав и смачивает в спирту ватку, проводя ею по месту для введения сыворотки. — Разрешите, это сделаю я, — заботливо просит Хэнк и Чарльз кивает, закрывая глаза. Хэнк аккуратно вводит сыворотку и вытаскивает шприц, кладя его на место, чтобы потом выкинуть. Спустя некоторое время Чарльз ощущает покалывание в ногах. Сыворотка начинает действовать и через две минуты его нога дергается. Уже через десять Чарльз опирается о подлокотники кресла и встает. — Встань, и иди, — говорит сам себе Чарльз. Это все для Дэвида. Для маленького Дэвида, которому нужен полноценный отец, что может поиграть с ним в футбол, зайти к нему в класс, не позоря сына, прийти на выступления и концерты, а не просить Габриель, не ругаться с ней: «Объясни Дэвиду, что я не смогу сегодня прийти к нему», «Я сегодня не могу, малыш. Извини», «Я занятой человек, Габриель», «Дэвид, мне очень жаль», «Я знаю, что это его первое публичное выступление, Габриель!» и так далее. Изначально это было объяснимо, но затем, когда Хэнк создал сыворотку номер тринадцать, это уже сформировалось в привычку. Было легче отказать, ничего не объясняя. Напиться. Рассказывать первой встречной, оказавшейся в его постели и изрядно выпившей, как и Чарльз, что у него есть прекрасный сын. Он чуть не падает, но Хэнк ловит его и уже через минуту Чарльз может самостоятельно стоять. Он не понимает почему не использовал эту сыворотку раньше, пока не делает первый шаг. В ногу будто впиваются тысячи кинжалов, Чарльз закусывает губу. Хочется кричать, выть, стонать от боли. — Черт подери! — шипит Чарльз сквозь зубы. Это всё, что он себе позволяет. Еще, не дай Бог, Хэнк заберет сыворотку. Хэнк обеспокоенно кивает и идет выкидывать шприц в мусорное ведро. А затем, когда возвращается, Хэнк смотрит как Чарльз открывает дверь, и выходит на улицу. Он видит обращенные к нему взгляды и подходит к ожидающим его людям, сопровождаемый Хэнком. Больше всего его беспокоит реакция Эрика: его лицо потемнело, а глаза налились кровью. «Он не имеет право меня осуждать!» — напоминает Чарльз себе. — Опять, Чарльз? — вкрадчиво спрашивает Эрик, когда Чарльз садится за стол. Чарльз не хочет бури, что несет Магнето. Ксавьер поднимает полные боли глаза и смотрит на Эрика, а затем подносит руку к виску: — Моя телепатия при мне, — говорит он, делая это слышимым для всех. Рейвен удивленно смотрит на брата, а Джин ведет себя так, будто только этого и ждала. Дэвид и Хэнк единственные, кто остаются хмурыми. Дэвид любит своего папу любым, но боль, которую он себе причиняет сильно беспокоит и пугает его. Это не та цена. Логан хмурится. Отчего-то то, что Чарльз ходит не радует его. Наоборот, это кажется очень странным. Интуиция подсказывает ему, что это плохо, а она еще никогда не подводила его. — Но как? — встревоженно спрашивает Эрик. Он счастлив, хотя от него и не укрылось то, как переменились в лице Хэнк и Дэвид. На секунду ему кажется, что прошедших десяти лет не было. Не было ни Кубы, ни пляжа, ни Шоу. Одна сторона. Ближе, чем братья. Больше, чем братья. — У тебя свои фокусы, а у меня свои, — хрипло объясняет профессор Ксавьер, стараясь не шевелить ногами. Свои секреты он никому не раскрывает. Даже если их цена — страшная боль.