Сигнальные ракеты

В конце концов, в мире столько хрупких вещей. Люди ломаются так легко. Так же легко, как умирают мечты и разбиваются сердца. Нил Гейман

      Теллерайд купался в лучах утреннего солнца. Природа кругом молчаливо дремала, лишь робкий шелест листьев нарушал сонную тишь. Мерно плыли облака, а люди спали в своих домах. Давно в городе не было такого спокойного рассвета, давно не стояло вокруг подобного беззвучия. Тиамат проснулась сама — без звонка будильника и без ворчания родителей, заворочалась, проглатывая холодный комок тревоги. Ей ничего не снилось сегодня — эта мысль вызывала разочарование. Тиамат смотрит на время. Почти проспала, однако в теле не находится сил даже на то, чтобы встрепенуться, Тиа только хмурится. День с самого начала был каким-то не таким. Позже Хардман обнаружит, что телефон ее выключился еще ночью, а автобус, если верить часам, уже миновал ее улицу. Опаздывать в школу в стиле Тиамат, и, пусть это и вызывало волнение, Хардман не была в ужасе от того, что проспала.       Поморщившись от солнечного света, Тиа пожалела о вчерашнем решении не задергивать шторы. Мысли в голове текли вяло и неохотно, а спина ныла, словно спала Хардман не все положенные восемь часов, а только час. Родные стены напряженно молчали. Все вокруг казалось странным, притихшим, притаившимся, будто готовилась для Тиамат какая-то хитрая подстава.       — Говно, а не утро, — красоту ленивого рассвета девушка не оценила и выпрыгнула из-под одеяла скорее.

***

      — Я дома! — крикнула девушка, оповещая родителей о своем появлении и кидая сумку в угол прихожей. День был пока что явно не их лучших, Хардман чувствовала сильную усталость и легкое осадочное раздражение. Игра в вежливость отнимала много сил, к тому же, Тие было тяжеловато справиться со своим вспыльчивым нравом. Она не была местной задирой, однако Хардман частенько влезала в драки. Многие из ее конфликтов имели под собой обоснование, девушка не искала ссор и стычек специально, но даже наличие причины не спасало ее в кабинете директора. К тому же, порой, проблемы сами настигали Тиамат, в силу того, что многие в ее небольшой школе не очень любили Хардман. Вздохнув, девушка подняла взгляд, оглядывая коридор. Настроение у Тиамат постепенно начало улучшаться, ведь начались каникулы, так что она еще несколько месяцев не увидит ненавистных одноклассников. Сладко потянувшись, будто наконец сбрасывая с себя тяжелую ношу, Тиа решила, что стоит заняться заказами. Но не сейчас… Не сегодня…       — Папа! С днем рождения! — весело закричала Хардман, бросаясь на шею отцу. Тот, не заметив, как дочь вбежала в кухню, почти подпрыгнул, рассмеявшись, а после крепко обнял школьницу в ответ, невысоко поднимая ее, из-за чего Тиа совсем по-детски взвизгнула. В доме было тепло и хорошо. Мать, поприветствовав Тиамат, выставила Алекса и Тию из своей кухни, так как ей нужно было место для готовки, а столпотворение не способствовало ускорению процесса. Отец сразу опустил Тию на пол, ероша волосы дочери под неразборчивое тихое ворчание, а затем быстрым шагом направился в погреб за джемом, явно желая успеть к столу первым. Данного рода соревнования у них в семье являлись нормой, а потому Тиамат также не собиралась давать папе фору.       — Я сейчас! — воскликнула Тиа и убежала в свою комнату. Залетев в помещение, она поняла, что родителей сюда пускать не стоит. Почему? Да потому что тут царил полный бардак, оставленный утром, когда девушка торопилась в школу. Хардман подошла к дальнему углу, где аккуратно были прислонены друг к другу холсты с рисунками. Среди этих работ был и пейзаж, который она нарисовала специально на день рождения своего отца. Тиамат редко работала в реализме, а последнее время пыталась вовсе перейти на цифровую графику, но любви к рисованию природы маслом у нее было не отнять. С какого-то момента в их семье стало некой традицией то, что Тиа рисует что-то в красках на какой-либо праздник. Некоторые картины они вешали в коридоре, некоторые в гостиной, изредка заменяли одну на другую. Алекс считал, что Тиамат очень хорошо видит жизнь и говорил, что от искренности нарисованных картин у него захватывает дух. Аманда же вздыхала и с улыбкой говорила нечто вроде «Она отличается от нас и это хорошо». Смысл этой фразы Тиамат никогда не могла понять, ибо отец и мать только переглядывались и на этом смолкали.       Тиа рисовала с раннего детства. Раньше, правда, это были пустые каракули, но родители и в те «темные» времена не скупились на похвалу. С каждым годом ее работы становились все лучше, вырабатывался свой стиль, улучшалась четкость, шлифовался навык, ну, а сейчас она уже подрабатывает художником, чему сама школьница была несомненно рада. Фрилансер — не самая известная профессия, да и доход оказывался отнюдь не крупным, но она большего и не ожидала, особенно в этом городе, а отправлять крупные картины по стране в другие города было весьма затруднительно и затратно. Потому стремление уехать в тот же Нью-Йорк было оправдано.       — Вот он, — обрадовалась Тиа, вытаскивая откуда-то из середины груды среднего размера холст. Снова пейзаж, на этот раз это был сад или парк, выполненный в золотистых красках, такого в Теллерайде не было, Тиамат рисовала из головы. В силу того, что у Хардман было художественное классическое образование, ей достаточно сложно сейчас переходить с банального копирования реальных видов на то, что могут породить ее мысли, а потому этой работе девушка в душе придавала особую ценность. Тиамат не знала, как назвать рисунок, давать название своим работам тоже было для школьницы проблемой, хотя бы потому, что то, что рисовалось с душой, никак нельзя было назвать от балды. Как истинный творец и любитель глубинного смысла Тиамат довольно часто пыталась дать какое-то простое название, но с подоплекой, которую можно сначала прочувствовать, а только потом заметить. Ей нравилась игра слов, цветов и эмоций. Именно поэтому она так любила искусство. Она считала саму жизнь искусством, что подтверждали живописнейшие виды родного города. Тиамат не была верующей, но для нее вся природа, вся жизнь, что представала перед ней в самых разных своих образах, была ни чем иным, как плодом божественного творения. Вздрогнув, девушка выплыла из гавани своих мыслей. Быстро окинув работу оценивающим взглядом, школьница кивнула сама себе и снова вылетела из комнаты, поворачивая картину пустой стороной и пряча за спину.       На кухне горел свет. Мать накрывала на стол, а отец сидел на небольшом диване и уже ел панкейки с клубничным джемом. Обычно Аманда не разрешала никому трогать еду, пока все не будет готово, но сегодня этот запрет был отменен. Алекс про что-то тихо шутил, Тиамат не могла расслышать, ибо говорили родители явно так, чтобы разговор остался только между ними. Аманда глухо смеялась в руку, иногда выдыхая и пытаясь вытереть выступившие от едва сдерживаемого смеха слезы, а после ерошила обеими руками волосы мужа, под его возмущенное ворчание и невнятный смех. Тиа невольно залюбовалась этой такой бытовой и милой картины, ощущая странную приятную дрожь под ребрами, вызванную увиденной нежностью. Увиденным спокойствием. Для Тиамат это было раем. Мирный тихий уголок, остров в мире, полном грязи и злости, ее отдушина, ее спасение и вдохновение. В такие моменты Хардман была готова петь и танцевать от счастья, радуясь каждому вдоху и прожитой секунде, она всем сердцем любила этот маленький прекрасный мир, внутренняя красота которого была доступна лишь его жильцам. И все же сейчас не время для философских размышлений, нужно было отдать подарок имениннику.       — Папа.       Мужчина отвлекся от еды и разговора, с улыбкой посмотрев на дочь. Тиамат ощутила себя немного не на своем месте и заволновалась, она не очень любила быть в центре внимания, однако глубоко вздохнув, школьница взяла себя в руки и развернула картину перед родителями.       — Поздравляю тебя с днем рождения! Желаю тебе все самого лучшего! Пусть твоя жизнь всегда будет такой же яркой, как эта картина, а мама тебе всегда готовит блинчики на завтрак. Я, конечно, не самая лучшая дочь на земле и у меня не очень хорошие оценки, однако для меня ты самый лучший отец на свете и всегда им будешь. Я… тебя люблю, — Хардман не умела красиво говорить, в такие моменты слова банально выветривались из головы, словно их и не было вовсе. К тому же Тие было сложно высказываться о чувствах. Наверное, дело было в том, что ей особо и не приходилось о них говорить или вслух рассуждать. Большую часть жизни она изливает эмоции на холсты, а в окружении близких все понимали друг друга беззвучно. Чуть крепче сжав картину в руках, Тиамат постаралась как можно более лучезарно улыбнуться.       — Спасибо! — отец оказался более чем счастлив, судя по тому, как сияли его глаза. Хардман почувствовала облегчение, а после ее внезапно сгребли в охапку и крепко сжали в объятиях. Глухо пискнув от неожиданности, Тиамат прижалась к мужчине в ответ и потёрлась щекой о его шерстяной свитер, пропитанный запахом дома.       — Ну, а я присоединяюсь к поздравлениям, — сказала женщина, снимая фартук и вешая его на стул. Мама подошла к обнявшимся и легонько ткнула пальцем спину мужа. Алекс сразу поднял голову и повернулся, с любопытством смотря на жену. Аманда улыбнулась (не менее смущенно, чем Тиа) и протянула ему наручные часы на чёрном ремешке с золотой пряжкой, внутри очень красиво отделанные. Мужчина глухо кашлянул, выпуская Тиамат из кольца своих рук.       — Они же стоили…       — Не важно, сколько они стоили, больно смотреть на то, как ты сверлишь в витрине дырку.       — О Боже… Романтики… — хмыкнула Тиамат, закатывая глаза и складывая руки на груди.       — Ты самое настоящее золото! — Алекс прижал к себе жену, плавно покачиваясь с ней и что-то мурлыча той в макушку, кажется, мотив какой-то старой песни, но точнее разобрать Тиа не могла. Повернув голову, мужчина прикрыл глаза, расслабленно и тепло улыбаясь, Алекс, кажется, забылся где-то в пучине своих мыслей, пригревшись в теплом свете желтых ламп кухни, овеянный запахом домашней еды и какао, абсолютно счастливый. Тиамат подхватило волнами исходящей от всего гармонии и унесло куда-то вглубь этих вод, она просто стояла и улыбалась, смотря на свою семью и думая о том, что счастливые люди — самые красивые во всем мире. Вскоре совсем засмущавшись, женщина принялась мягко выворачиваться, аргументируя это тем, что картошка остынет и все будут есть ее холодной.       — Давайте садиться за стол, — предложила дочь, уже заприметив весьма аппетитный салатик.       — Да, давайте, — кивнула Аманда и опустилась на стул. Мужчина же приземлился на диван. Все были счастливы, никого не волновали проблемы вне дома: Алекс отложил мысли о счетах и противных красных нашивках с прошлой работы (они и Аманде всегда не нравились), школьница позабыла уже о недавнем конфликте с одноклассницами, в целом прекращая тащить за собой осадочное неприятное волнение, вся семья просто наслаждалась моментом. Главное, что тебя любят и ценят. Тиамат обожала проводить время с семьей, ссоры здесь редко случались, а когда всё-таки кто-то ругался, это не воспринималось как катастрофа, ибо эти стычки не были бездумными перекрикиваниями друг друга, скорее, это напоминало деловые переговоры. Бабушек и дедушек у Тии не было, как и сестер или братьев, потому семью однозначно нельзя было назвать большой, Тиа даже не знала почти ничего о прошлом ее родителей. Или была в курсе только некоторых «кусочных» моментов. Но девушка особо никогда не переживала об этом. Ей с лихвой хватало любви от отца и матери.       — Мама, а как вы с папой познакомились? — как раз вопрос о прошлом и назрел в голове Хардман. Отец отчего-то поперхнулся, но, прокашлявшись, он сначала взглянул на дочь, а потом на жену, которая тоже насторожилась, заторможено убирая кухонное полотенце с плеча. Затем, мужчина подмигнул Аманде и перевел уже игривый взгляд на Тиамат. Такой контраст эмоций в лицах отца и матери не мог не броситься Тие в глаза, она инстинктивно занервничала.       — Это было холодной весной. Я возвращался с прежней работы… — начал рассказ Алекс, — по-моему это случилось в Японии, она в тот момент переходила дорогу — вот это отпечаталось у меня в голове на всю жизнь. Я помню, она была в черном свитере с высоким воротом и серых джинсах. Но самое главное, — он чуть посмеялся, — на ней были темно-коричневые армейские ботинки.       — Армейские ботинки? — засмеялась Тиа.       — Необычная обувь для девушки, не так ли? — хихикая, сказал папа.       — Ой, ну подумаешь, — отмахнулась женщина и отвернулась, старательно скрывая улыбку.       — Это сильнее всего выделялось на фоне остальных, так как другие девушки, которые переходили дорогу, были обуты в кроссовки или балетки. Во что-то легкое в общем. Так вот. У нее развязался шнурок, — вот теперь смех сдерживала только женщина, да и то, благодаря ладони, — и вот, она начала падать, причем прямо на дороге, да еще и в лужу… — дальнейшие слова потонули в хохоте, даже Аманда смеялась, правда, маскируя это под кашель и не вспоминая всего того, что Алекс маскировал под шутку.       — Ты ее поймал?       — Нет, — маленькую уютную кухню снова заполнил смех, — я ее мокрую домой к себе повел…       — Боже, — заливалась Тиамат, уткнувшись лбом в стол. Алекс принялся с большим весельем рассказывать подобные истории дальше, шутки про свою жизнь в Японии, говоря дочери, что работал кем-то вроде охранника там, но не уточнял. Далее семья просто беседовала обо всем, что придет в голову. Все дружно посмеивались или о чем-то спорили, но не ссорились. Кто-нибудь из этой троицы мог пожаловаться на что-либо. На ту же работу, машину, школу, людей, да банально на цены в продуктовом магазине, остальные обязательно поддерживали и с теплотой продолжали диалог. Каждый считался с интересами друг друга. Какой бы ерундой не маялась Тиа, никто не упрекал ее, скорее, иногда давали какие-то советы, а потом вместе шутили над ситуациями, в которые девушка попадала, обходя эти самые советы стороной. В таких маленьких пустячках и было самое большое счастье.       Внезапно, раздался оглушительный стук в дверь. Тиамат вздрогнула и повернулась в сторону коридора, мать напряглась и поерзала на стуле, думая о том, что никого они вроде бы не звали, а для доставщика пиццы или сюрприза соседей стук слишком грубый, отец поставил кружку с какао на стол и вышел из кухни. Теплая и уютная атмосфера вмиг стала очень напряженной и холодной. Тиамат очень испугала эта внезапно повисшая тишина.       — Папа, — хотела, было, встать дочь, но была остановлена жестом мужчины.       — Тиа, пойдем в комнату, — сказала женщина, беря девушку под локоть. Хардман испуганно посмотрела на мать, лицо той было хмурым и серьезным, что пугало еще больше. В животе Тиамат неприятно защекотало, оповещая о том, что что-то явно было не так. Сглотнув, девушка встала и вместе с Амандой прошла в самую дальнюю комнату в доме, окна которой выходили на задний двор.       Тем временем, отец посмотрел в глазок двери и сразу же отпрянул, выругавшись. На улице стоял небольшой отряд людей в черных плащах и эмблемой в виде кинжала, вышитой красными нитками на груди. Их появление не предвещало ничего хорошего…       — Алекс, я знаю, что ты здесь, — послышался грубый голос с легкой хрипотцой, но именно этот голос Хардман меньше всего желал услышать, — стоишь тут под дверью и прячешься как паршивый щенок, — главарь сей банды сплюнул себе под ноги. Мужчина сорвался с места и побежал к дочери и жене. Сердце бешено колотилось в его груди, на лбу выступили капельки пота, руки сами сжались в кулаки. Он резко затормозил у последней двери в коридоре и немедля распахнул ее. Девушка с матерью испуганно дернулись от неожиданности и посмотрели на него.       — Бегите, — прохрипел он.       — Алекс…       — Живо! Они пришли! — он еле сдерживался, чтобы не заорать. Аманда сразу побледнела и стиснула челюсти, губы напряженно поджались, глаза матери забегали с предмета на предмет, а в них сияли слезы, появившиеся от неведомого Тие ужаса. Откуда-то из коридора было слышно, как кто-то нещадно долбится в дверь, уже будто силясь сломать ее. Так же из этого потока весьма пугающих звуков можно было разобрать нецензурные выражения и угрозы, от которых все тело покрывалось мурашками, а во рту пересыхало.       — Я тебя не брошу! — дрожащим от страха и слез голосом воскликнула Аманда. Тиамат, вообще не понимая, что происходит, вертела головой, как несмышленый воробушек, пытаясь найти ответ в лазах родителей.       — Не будь дурой! Нужно спасти дочь! Я догоню вас! Открывайте окно и бегите! — прорычал он. Теперь Тиа со страхом поняла, что не узнает собственного отца, ведь она никогда не видела его таким. Вечно улыбчивый, добрый и нежный мужчина, готовый в любое время дня и ночи поиграть с маленькой дочкой растаял, на глазах. Сознание почему-то потеряло связь с реальностью на несколько секунд, Тиамат показалось, что это скорее какой-то неправильный и очень странный сон, ну или это галлюцинация. Даже за своими действиями школьница папу секунд наблюдала будто со стороны, словно кто-то перехватил пульт управления, позволяя услышать в буквальном смысле собственные мысли.       — Алекс…       — Живо! — он схватил жену на кофту и грубо поднял с кровати, подталкивая к окну.       — Папа… — по щекам ничего не понимающей дочери текли слезы. Она знала, неизвестно почему, но знала, что отец их не догонит. Щемящая боль не давала покоя, заставляла девушку шмыгать носом и дрожать, как жалкого кролика. На улице было уже темно и, кажется, шел дождь. Вся радость забылась. Она застыла во времени и осталась на вечно за кухонным столом под светом старых желтоватых ламп.       В этот момент, послышался оглушительный грохот и треск, и дверь слетела с петель. Отец сорвался с места и выбежал в коридор. Мать с дочерью же подошли к окну. Тиамат начала дергать ручку, рука с которой так безнадежно и жалко соскальзывала от волнения. Мать стояла позади и, опустив голову, жмурилась, изо всех сил сжимая кулаки. Окно заело. Поддавшись панике, школьница начала колотить рукой по стеклу, судорожно всхлипывая. Из коридора послышались крики…       — Мам, помоги мне!       — Тиа… Прости… — сказала женщина и посмотрела красными от слез глазами на перепуганную дочь.       — М-мама… — руки предательски тряслись, а сама девушка все больше походила на маленького перепуганного зверька. Ей казалось, что это лишь кошмарный сон, что сейчас прозвенит будильник, что она снова пойдет в школу, снова поссорится с одноклассниками, снова…

Только проснись! Проснись, прошу тебя!

      — Не уходи!       — Беги! Прошу тебя, беги, Тиамат! — крикнула женщина и исчезла в коридоре, последнее, что успела уловить Тиа — движения матери, переполненные странной решимостью. Той решимостью, которая наполняет человека в последние мгновения его жизни, когда пути назад не остается и человек просто принимает свою смерть как неизбежную страшную участь. Хардман не знала до этого, как выглядит такое чувство, а она художник, ей обычно удавалось воплотить эмоции в изображения. Но сейчас это жуткое осознание вонзалось Тиамат в грудь ядовитыми шипами. Внезапно послышались выстрелы, Тиа впервые слышала звуки стрельбы, зажмуриваясь, потому что это было очень громко и страшно. Брань, удары, стоны… Мир превратился в ад. Кто-то кричал о том, что нужно здесь все спалить к чертям, кто-то орал о заложниках, а еще кто-то затыкал их. Девушка развернулась к окну и снова попыталась его открыть.       — Не получается! — прокряхтела она, задыхаясь от собственных всхлипов. Хардман с силой ударила по раме, проклиная ее и этот день. Тиа устало опустилась на кровать и принялась просто плакать, дрожа всем телом. Тиамат отчаянно не хотела верить, что это реальность, она чувствовала, будто задыхается и не может разбудить себя. Она не религиозна, но она просила Бога о том, чтобы он спас ее, ее родителей. Чтобы все просто было хорошо… Этот день забудется, как ужасный кошмар.       Но все опять идет не так, как мы хотим. Вера, которой Тиамат учили родители, сейчас оказалась полностью бесполезной, даже надежды она в данный момент не могла дать, как бы сильно Хардман не пыталась поверить во что-то хорошее. Дом заполнил оглушительный, душераздирающий женский вопль, заставивший Хардман подорваться с места и вылететь в коридор. Она действовала чисто инстинктивно, не думая о том, чем будет чревато данное решение, последний ее порыв что-то сделать, поэтому оказавшись вне комнаты, она сильно пожалела о содеянном.

Ба-бах…

      — Папа-а-а-а-а! — на этот раз это был ее крик. Слезы ручьем текли по щекам, колени и руки дрожали, зрачки сузились от ужаса и невыносимой боли в груди, внезапно стало так тошно, будто Тиамат несколько раз мощно прокрутили в центрифуге, а неподготовленный организм совершенно не понимает, что с ним произошло, белое марево перед глазами слепит школьницу лишь несколько секунд. Громко всхлипнув, девушка опускается на колени, опираясь о стену свободной рукой, другой же она сжимала ткань рубашки, желая хоть за что-то ухватиться, думая, что это спасет, как спас бы надувной круг в ледяном океане отчаяния. Но не выйдет… Перед ней все еще была эта картина. Ее отец лежал в луже крови с продырявленной головой. Притом все было так, что он своими пустыми, бездушными и даже несколько безумными глазами смотрел на дочь, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом. И Тиамат тонула в своем собственном страхе, задыхаясь от рыданий.       — Тиамат, уходи!

Что?..

      — Стерва! — послышался чей-то разъяренный крик, а затем шлепок ладони о щеку и… выстрел…       — Мама-а-а-а! — вновь вскочила на ноги девушка, с ужасом глядя на то, как тело ее матери безвольной куклой падает на пол, оставляя на стене длинный безобразный кровавый след. Школьница рухнула вперед, опираясь о пол трясущимися руками. Ее почти стошнило, но Хардман сдержалась из последних сил. Горло неприятно садило. Она кричала… глаза стали бездонными, взгляд устрашающе опустошенным и потерянным, а слезы все еще капали на линолеум, смешиваясь с отвратительной кровью. А Тиамат продолжала кричать до хрипоты… Она не переставала звать кого-то, пока не лишилась голоса, закашлявшись и всхлипывая. Ее счастье было растоптано, под ребрами поселился болезненный жар, будто огонь охватывал сад когда-то особых и прекрасных чувств, безжалостно сжигая все дотла… Ужас с неприятным покалыванием окутал все существо, а пустой и страшный взгляд двух трупов, которые еще пару мгновений назад были ее родителями, навсегда отпечатался в памяти Тии… Она не верила. Она не понимала.

Помогите…