Сигнальные ракеты

«Личность умирает не тогда, когда должна, но когда она может…» (Габриэль Маркес)

      Свет… Холодный и безразличный, слепящий. Он вгрызается в едва приоткрывшиеся глаза с остервенением настоящего хищника. Больно смотреть на него в ответ, в этой никем не оглашенной борьбе свет выходит безоговорочным победителем. Девушка зажмурилась, отвернулась, силясь понять, где находится. Понимание приходило с опозданием. Спасибо и на том, что приходило вообще. Мысль за мыслью. Размеренно, как стук шасси по рельсам. Чу-чух-чу-чух. Чу-чух-чу-чух. Телом Тиамат ощутила движение, движение сливалось воедино с этим повторяющимся «чу-чух». А затем свежая идея прочистила заплывшую, заржавевшую черепную коробку и крикнула: «Тебя куда-то везут, очнись, родная!». И вслед за ней по измученному телу прокатился ток: Тиамат вздрогнула.       «Что происходит?» — Хардман попыталась пошевелиться. В ушах зазвенело при первой же попытке повернуться. Любопытство граничило с подкрадывающимся ужасом, Хардман зашевелилась снова. Суставы Тии заскрипели, почти слышимо заскрежетали. Все ее несчастное тело будто было вывернуто наизнанку. Замерла. Вновь зажмурилась. Движение, зависившее не от Тиамат, тоже закончилось, а источник света застыл над ней искуственным солнцем. Вдох. Выдох. Кто-то маячит на периферии. Попробовав нащупать пальцами хоть что-то, школьница почувствовала холодную металлическую поверхность, попыталась поднять руку и застыла. Запястьем Хардман ощутила плотную кожу ремня. Организм проснулся как по щелчку, и Тиамат с новым вдохом хлебнула силы, рванув уже обеими руками, а затем и ногами. Тщетно.       — Черт!       — Ого, как быстро ты очнулась! — послышался саркастичный… почти что упрек? Она тут же повернула голову на звук, едва ни свернув себе шею, а после, сощурившись, увидела человека в белом халате. Врач? Тиамат получила в ответ на свое удивление хитрую улыбку — ядовитую. Как змеиный оскал. На одежде мужчины была красными нитками вышита эмблема: кинжал в круге. От вида эмблемы в груди закипала желчь и к горлу подкатывала тошнота.       — Где я?       — О, дорогуша, ты внутри нашего подземного комплекса. Совсем ничего не помнишь? — его голос был склизок, навязчиво заботлив. В глазах перестало двоиться, и Хардман снова взглянула на того, с кем говорила. То был высокий мужчина с длинными руками, узловатыми тонкими пальцами он перекладывал на медицинском столе какие-то инструменты. Его сальные черные волосы были гадко зализаны, длиной доходили до середины шеи, а черты лица преобладающе являлись азиатскими, но невнятными. Мужчина-доктор в целом был в некоторым смысле невзрачен, его выделяла из общей массы лишь жуткая широкая улыбка. Она казалась по-настоящему дьявольской. Врач стоял в отдалении от единственного источника света, тени выразительно ложились в каждую складку его неприятного лица, искажали облик незнакомца, пугали. Мужчина был невообразимо безобразен. «Это не реальность. Это ночной кошмар» — девушке отчаянно хотелось верить в это. Тиамат отвернулась.

— Живо! Они пришли!

      «Что?!» — вздрогнула Хардман, когда в ее голове начали всплывать ужасные картинки вчерашнего дня. Сейчас они были какие-то блеклые, нереальные. Девушке все еще казалось, что она спит. Что этого ничего не было. Но… «Хватит тешить себя глупой надеждой» — это настолько внезапно появилось в мыслях Тиамат, что она прикусила язык от неожиданности и крепко сжала челюсти после, дернув пальцами от неприятных ощущений.       — О, кажется, вспоминаешь, — ехидно смеется человек, не отходящий от Тии и анализирующий все изменения в её поведении. Однако после принявшийся копошиться на одном из множества столов, ровненько выставленных у серой стены с темной металлической дверью посередине. Правда, увидеть, что именно он делает и куда все время уходит, было невозможно из-за креплений и неудобного положения.

— Беги!

      — Мама… — одними губами произнесла школьница, тупо глядя в потолок. Резко перед слезящимися глазами встала последняя картина: на полу лежит ее отец и смотрит на дочь мертвыми опустевшими глазами, в его голове огромная дыра, мерзкая, черная, отвратительная, пугающая сознание юной девушки, потом громкий крик, снова выстрел, удары, удары, мама… Женщина падает на пол, пачкая стену алой гадкой жидкостью. Большие багряные капли стекают на линолеум. Вопль… Такой дикий и страшный, что волоски на коже встают дыбом. Ругань, удар, слезы… темнота.

— Поздравляю тебя с днем рождения!

      Картина… Золотящиеся от солнца деревья, аккуратный чистый сад, милые лавочки, спокойная радость. Это произведение сверкало, пускало добрую глубокую энергию счастья, заставляло улыбнуться, убаюкивало в море своих теплых оттенков душу. Однако шокированное сознание Тиамат снова сбоит и сквозь помехи ей чудится темный коридор, обдающий своим холодом все существо, выломанная дверь, кровавый линолеум и холст… который был продырявлен выстрелами и измазан в чьей-то крови. Картина, оставшаяся навсегда в том доме, вместе с панкейками, горячим чаем, какао, кисточками, руганью за плохие оценки и звонким смехом… Вся та семья, состоящая лишь и трех человек, навсегда застыла во времени, махая рукой девушке, которая лежала сейчас на железном столе и ожидала своей участи.

— Я дома!

      И Тиамат рвется вперед, всеми силами пытаясь сесть, хотя бы приподняться, крича что-то, что сама не слышит, а находящийся в помещении человек почему-то не вмешивается, просто смотрит. Смотрит, как на цирковое представление, наслаждается, не отрывая взор. Реальность снова кажется Хардман картонной и игрушечной. Паника целиком застилает рассудок, а ощущение полной незащищенности сводит с ума, откручивая последние винтики. Нет больше дома. Нет больше семьи… Нет счастья. Нет теплой картины. Есть только щемящая боль в груди, которая заставляла Тиамат плакать, кричать, рваться куда-то. Но вот куда? Больше нет смысла в этом. Теперь девушка осталась одна наедине со своей душой и в кромешной тьме. Что делать дальше?       — Что делать… — неосознанно произнесла она, буравя взглядом серый облупившийся потолок и не замечая, как слезы текли по ее щекам, как руки сжались в кулаки, а окровавленные запястья от недавних вспышек ярости и отчаяния горели от ран.       — Об этом не беспокойся, — прозвучал неподалеку от Хардман уже успевший стать ей ненавистным голос врача. — За тебя уже все решили, тебе больше не придется думать. Хах, какая ирония, отец поставил собственную дочь на кон! Покер — явно не был игрой твоего папаши.       «Крыса» — подумалось Тиамат.       — Поставил… на кон? — эхом повторила его слова девушка, боясь пошевелиться. Грудь вновь сдавило то неприятное ощущение. Страшная картина не желала отпускать Тиамат, хватая за горло снова и снова. А смех продолжал зловеще звучать, отражаясь от серых стен и проникая в подсознание школьницы, которая переживала катастрофу снова и снова и с каждой секундой все больше погружалась в тесный ящик горечи без воздуха. Она хотела что-то сказать, но, кажется, забыла, как говорить.       — О-ох, ладно, нужно возвращаться к делу, — произнес мужчина, и после этого в комнате стало настолько тихо, что можно было слышать даже шуршание ткани белого халата. От этой же тишины хотелось удавиться и решить все проблемы этим, но, увы, данную задумку было невозможно выполнить, да и Тиа боялась боли, не достигнув еще пика потерянности. Но мысли такие, определенно, были и мерзким шепотом роптали на ушко о безвыходности положения, заставляли тело девушки вздрагивать и не позволяли отступиться от «милого» пунктика, гласившего: «У тебя ничего больше нет».       — Сейчас будет горячо, — восторженно произнес врач, поднося к и без того перепуганной школьнице раскаленную железку с какими-то символами. Зрачки Тиамат сузились, сердце в ужасе билось о грудную клетку, рёбра болезненно заскрипели от напора.       — Нет! Не надо! Умоляю! — закричала она, но только вертела головой, а не рвалась всем телом, ибо боялась, что снова заденет запястья. Эскулап* приближался к ней с сумасшедшей улыбкой, поднося к девушке горячее тавро. Сейчас Тиа могла разглядеть на железяке своеобразную фигурку круга, в нем кинжал, что и было вышито на одежде людей из этой организации. Она не хочет быть «помеченной». Она не хочет ввязываться в это. Она даже понимать не желает, что здесь происходит, потому что это означало самой лишить себя малейшего шанса на нормальную жизнь.       — Не надо-о-о-о! — из последних сил заорала Хардман, глотая соленые слезы, вкус которых стал ей таким знакомым за последние сутки. Горло снова заболело, мышцы напряглись до предела. Девушка удивлялась как она вообще еще остается в сознании, ибо вся нервная система пылала животной паникой. А в следующую секунду… тыльную сторону правой ладони пронзила адская боль. Запахло жженой кожей… Крик заполнил помещение, Тиа не узнавала собственный голос, который уже повторно сорвался и сейчас походил на какое-то странное громкое хрипение, которого обычный человек бы точно испугался. Одна секунда ей казалась вечностью, мало ей было душевных мук… Кожу сильно прижгло, верхний слой отделился вместе с железякой, оставленный отпечаток нещадно горел. Боль не проходила… Тиамат больше не кричала… Она лишь громко всхлипывала, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. От переизбытка кислорода, потрясений и боли голова начала кружиться и звенеть. Девушке хотелось спать, но расслабиться ей не дали.       — Оу, ничего, это скоро заживет, — отмахнулся медик, снова куда-то уходя. Школьница ничего не ответила, лишь продолжала негромко плакать, непроизвольно подвывая. Она слегка повернула голову, желая посмотреть на то, что сделали с ее рукой. Взгляд уперся на красную окровавленную плоть с отвратительным ожогом. По телу побежали мурашки от такого зрелища, тошнотный комок застрял где-то в глотке, Тиа захотела отрубить себе кисть, лишь бы на ней не было этого поганого отпечатка. Отвернувшись, Тиамат зажмурилась, пытаясь хоть как-то погрузиться в спасительную тьму, все еще лелея хрупкую надежду на то, что это все идиотский сон и ее богатая фантазия.       — А вот и вторая, — снова подал голос врач, подходя к закрывшей глаза Хардман. Она все слышала, страх снова пронизывал ее тело тонкой иглой, будто прошивая каждую клетку своеобразной нитью, но Тиамат упорно молчала, самоотверженно пытаясь скопировать поведение героев книг в похожих ситуациях. Но она не герой, пусть и не хотела показывать свою слабость… Удивительно, но получалось. Люди могут меняться годами, а могут за одно мгновенье… Сжав челюсти, школьница старалась ни о чем не думать, не вспоминать, а просто нырнуть в черную воду и не всплывать. Не видеть свет. Не жить.       — Вот так, — после этих слов, в левую руку впилась клещами такая же боль, которая несравнима ни с чем, что когда-либо до сегодняшнего дня испытывала Хардман. Хотя Тиамат почему-то казалось, что это похоже на укус змеи. Сначала вспышка, а потом яд медленно расползается по всему телу, заставляя тебя шипеть и извиваться, биться в агонии, словно бабочка в паутине. Жаль, что Хардман познакомилась с этими ощущениями в столь раннем возрасте. Обычно, четырнадцатилетние девушки плачут из-за того, что их бросил парень, а Тиа плакала из-за того что ее бросила жизнь… Причем закинула в самую глушь, практически в ад.       — Ну вот, мы и закончили, — звонко хлопнул в ладоши мужчина и снова отправился к столу. Вернулся он буквально через пару секунд, а в руках держал какую-то склянку и моток бинта.       — Как любезно с вашей стороны, — язвительно фыркнула девушка ужасно осипшим голосом, более-менее успокоив бурю внутри, блокирующую ранее речевые способности. Красные от слез глаза предательски слипались, но Тиа держалась из последних сил, не позволяя себе отключиться. По крайней мере, здесь. Через мгновение она почувствовала покалывание в правой руке. Не став смотреть на изуродованную конечность, Хардман снова уставилась на лампу над ней. Хотелось протянуть руку к этому свету, будто он мог забрать ее отсюда, помочь перестать испытывать боль. Да просто вернуть все как было.       — Мама… — прошептала Тиамат, закрывая глаза и, наконец, погружаясь во тьму, о которой так мечтала.       — О, надо же, уже отключилась, — почесал затылок врач, убирая медикаменты. Оставалось пронумеровать и все будет готово. Медик искренне радовался тому, что школьница наконец потеряла сознание, потому что ему нужно было поставить еще одно клеймо, про которое он чуть не забыл. Оно бы располагалось за ухом и представляло из себя порядковый номер до ста с буквой. С этого дня… Тиамат Хардман станет объектом под номером 073d…

***

      Бывает, люди просыпаются и радуются тому, что наступил новый день. Им кажется, что сегодня они узнают что-то новое и им будет весело, их, может быть, охватят ярчайшие впечатления. Вот только… не всегда «что-то новое» приносит радость… Что будет, если человека лишить цели в жизни, сломать все надежды, разбить личность, разбить самого человека? Он практически перестанет существовать, находясь в этом мире лишь физически. Жизнь для него станет навязанным неприятным обстоятельством. Захочется поскорее вогнать себе нож в печень, дабы заглушить болью вопль его души, раненой еще ранее, но никак не подлатанной. В тот момент человек уже не слышит тех слов, что пытаются донести до него другие люди, в таком состоянии человек не понимает, что хочет и может слышать вообще… Так произошло и с Тиамат. Она проснулась совершенно опустошенной.       — Где я? — спросила она у тишины, просто чтобы спросить, осматриваясь и понимая, что это не то серое помещение, где она была прикована к столу. Хотя, да, стены были точно такого же цвета… Но комнатка была в разы меньше, чем-то странное место, которое, вероятнее всего, являлось медицинским кабинетом. Окон здесь не было, только одна большая странноватая люстра, которая достаточно хорошо освещала эту… камеру. Тиамат лежала на металлической скрипучей койке, на которой был небрежно свален старый грязный матрас и рваное одеяло. Кроме данного предмета мебели тут ничего не оказалось, а подушек здесь, наверное, не водилось.       Дверь резко распахнулась, заставив девушку вздрогнуть, та инстинктивно напряглась и испуганным взглядом посмотрела на пришедшего. На пороге вырисовался высокий мужчина крепкого телосложения, с грубоватыми чертами лица, неопрятной щетиной и длинными блондинистыми волосами, заплетенными в хвост. Он был в черном пальто с той самой ненавистной эмблемой на груди, вот только капюшона не было… как вчера… Школьница узнала его по силуэту и взгляду, который словила еще в своем доме перед тем, как отключиться. В этих ледяных туманно-серых глазах не находилось и намека на сопереживание, в них не было ни злости, ни жизни, только абсолютное ничего. Спокойная, пугающая трясина. Рано расслабляться. Как говориться: «В тихом омуте черти водятся…»       — Тиамат Хардман? — уточнил он, сверяясь с каким-то списком, который достал из кармана. Девушка сдавленно кивнула, сжимая руками матрас, дабы обрести хоть какую-то уверенность.       — Следуй за мной, — строго сказал мужчина и, не дожидаясь Тии, вышел из помещения. Немного помедлив, девушка встала на ноги, отметив для себя, что голова уже не так сильно болела, да и глаза не застилала темнота, сейчас только немного царапало горло и пощипывало руки, но это было неудивительно. Тиа неуверенно вышла из комнаты, наткнувшись в коридоре на проводника. Он стоял и поджигал сигарету спичкой, не обратив никакого внимания на Хардман. Здесь было гораздо темнее, чем в ярко освещенной комнатушке, что противоречило логике.       — Идем, — холодно произнес он, делая затяжку, а затем повернулся и пошел. Шаги у него были довольно-таки широкие, поэтому уставшая Тиамат еле поспевала за ним, иногда делая короткие перебежки. Хмурясь, Тиа опять погрузилась в пучину своих размышлений, которые, наверное, все же стоило разложить по полочкам хотя бы немного. Хардман ощущала усталость и раздражение, сверля спину чужака взглядом. Она не знает его имени и, наверное, надеется не узнать, но ненависть сейчас неистово жжет ее сердце, ведь именно этому человеку Тиамат смотрела в глаза в тот момент, когда он стрелял в ее мать. Возможно, он же застрелил и отца. «Тиамат, ты серьезно считаешь, что в этих жутких людях есть хотя бы стыд?» — гаденько проворковало сознание. Тиа немного тормозит, ощущая странную пульсацию в висках, ладонях и на кончиках пальцах. Возможно это от ран, возможно это ей просто мерещится. С усилением пульсации огонек ненависти распалялся все больше и жарче.        Взыграла ранее зажатая в дальний укромный уголок ярость, обида, обжигающая ядовитая желчь распространилась от центра груди по всему телу, отключая все мелкие рычажки самосохранения и здравого смысла в голове. Рациональное соображение откинуто куда-то в темную чернь и было обречено тонуть в глубоком океане появившихся эмоций. Сжав руки в кулаки, насколько это позволяли бинты и довольно болезненные ожоги, Хардман подбежала к впереди идущему мужчине и, что есть сил, ударила его по спине. Киллер даже не покачнулся, лишь остановился, ожидая дальнейших действий девчонки. Тиамат сжала его плащ, стиснув зубы, дабы подавить всхлипы, рвущиеся наружу и, глубоко вздохнув, она начала говорить:       — Зачем?! Для чего вы убили их?.. Что вам нужно от меня?! Какого черта вообще?! Почему вы оставили меня в живых?! — истерика клокотала и билась внутри не хуже проснувшегося дракона, и тормозов не было. Хардман не знала, как в себе это выключить. Блондин молчал, но девушке почему-то казалось, что сейчас что-то будет. И это «что-то» явно не пойдет ей на пользу. Свет в сознании постепенно начинал снова включаться. За ребрами колыхнулся разбуженный страх. Секунда. А после ее правую руку хватают за запястье и больно сжимают, почти до хруста, вжимая Тиамат лицом в стену, не давая возможности вывернуться. Хардман жалобно пискнула от перепуга, коленки задрожали, а язык она теперь держала за зубами.       «Что я сделала?!» — подумала Тиамат, но ничего не сказала, не став просить прощения перед ее потенциальным патологоанатомом, ибо просто не успела опомниться.       — Слушай сюда, маленькая дрянь, говорю один раз! Твои родители спутали наши планы примерно семнадцать лет назад, и твой отец благополучно вякнул о том, что если мы отпустим его и твою мать, то он отдаст нам свою дочь! Но этот идиот и не думал, что у него все-таки появится та самая дочь! А так же проклятый документ, который он подписал, возымеет силу! В итоге, по контракту, ты официально принадлежишь нашей организации! По контракту черного рынка, разумеется. Мы можем сделать с тобой все что угодно! Изнасиловать, отправить на ринг прямо сейчас, избить, разорвать на части и ставить опыты — выбирать тебе! Если будешь пай-девочкой, может условия твоего проживания здесь улучшатся, если же будешь рыпаться, тебя ждет все вышеупомянутое, усекла?! — прорычал он ей на самое ухо.       — Угу… — пискнула Тиамат, корчась от боли в плече. Хватка ослабла, еще немного помедлив, мужчина все же отпустил девушку. Тяжело дыша, та сползла на пол, упираясь горячим лбом в холодную стену. Кажется, у Хардман поднялась температура… Тихие всхлипы эхом разнеслись по коридору. Тиа зажала рот рукой и испуганным, полным непонимания взглядом сверлила дыру в полу.       — Хватит нюни распускать, у тебя нет на это права! — недовольно фыркнул блондин, хватая девушку под руку и встряхивая ее. Испугавшись, та быстро пришла в себя и, шмыгая, утерла слезы, дабы не провоцировать человека перед ней. Ее так же резко схватили за плечо и развернули, толкая при этом вперед. Объяснения, что делать, не нужно было. Школьница послушно потопала в указанном направлении.       Чем дальше по коридору они шли, тем отчетливее были слышны вопли, крики, брань, удары и еще множество разных звуков, которые были весьма противны и непривычны для уже шаткой психики четырнадцатилетнего подростка. От такого шума хотелось зажмуриться, зажать уши и убежать. Куда? Да хоть куда-то! Но впереди был лишь темный коридор и где-то в его конце дверь. Что это вообще за здание такое? Где оно расположено? Так много вопросов и никаких ответов. Хотя больше всего Тиамат огорчал тот факт, что родители ее в буквальном смысле продали, пусть и любили на протяжении всех четырнадцати лет. «Но пытались же спрятать, верно?.. Могу ли я вообще винить их? Я даже не знала, что они работали в каком-то подобном дерьме и я вообще не знаю, что это за дерьмо!» — она вздрогнула, сквозь пелену расслышав голос проводника.       — Мы пришли.       Тиамат резко затормозила и вскинула голову на мужчину. Он стоял лицом к одной из множества дверей. Не став задавать лишних вопросов, Тиа молча подошла к своему сопровождающему. Тот, окинув девушку равнодушным взглядом, надавил на ручку двери и открыл путь дальше. Привыкшую к темноте школьницу ослепил яркий свет ламп, заставляя зажмуриться и закрыться рукой.       — Заходи быстрее, — ее толкнули в спину, дабы шевелила ногами. Охнув от неожиданного тычка в поясницу, Тиамат забежала в помещение, останавливаясь неподалеку от выхода. В середине данного, как выяснилось, зала, стоял мужчина средних лет. Как он выглядел Хардман не успела толком рассмотреть, ибо быстро отвлеклась на осмотр комнаты, однако запомнился он ей высоким широкоплечим силуэтом с зализанными темными волосами, глаза, кажется, были зелеными, но из-за отблесков девушка не увидела точно, взгляд веял холодом, а неприятная на губах растянулась неприятная усмешка.       — Приветствую тебя, Тиамат, — весьма дружелюбно начал он.       — З-здравствуйте…       — Меня зовут Джозеф Уилкинсон, но ты меня можешь звать просто Джозеф, ну или если тебе не нравится мое имя, то называй меня сэр, — продолжил он, изучая взглядом сжавшуюся школьницу.       — Хорошо, сэр.       Мужчина дернул бровью.       — Я являюсь заместителем главнокомандующего, если тебе не было известно, хотя, вряд ли твой бестолковый папаша рассказывал тебе хоть что-то. Называется наша организация «Кровавый клинок». Кто мы такие, ты поймешь позже, тебе все объяснят. Я ждал тебя не совсем для того, чтобы рассказывать тебе про наше устройство и идеалы.       «Глупейшее название…» — думала юная Хардман.       — Не называйте так моего отца, — Тиа приподняла голову. Теперь мужчина более-менее мог рассмотреть школьницу. Тиамат была среднего роста, на вид ей можно было дать четырнадцать-пятнадцать лет, хотя полную характеристику этого составит медик, когда нужно будет оформлять документы. Джозеф всматривался в черты лица поступившей в организацию девушки. В голове заместителя мелькнула мысль о том, что группа ярусом выше ей бы тоже подошла… Группа, отнюдь, не киллеров. Желтые глаза красноречиво говорили о наличии способности, осталось лишь только понять, насколько плохи со способностью Хардман дела. Джозеф мысленно молился лишь бы Тиамат не оказалась метисом.       — Красивая. Жаль, что мелкая еще, — Уилскинсон усмехнулся, хотя это больше было похоже на оскал.       — Чего вы от меня хотите?       — О, ничего особенного. Просто запомни то, что твое будущее уже определено, и ты принадлежишь нашему боссу, ты — его собственность по контракту.       — Я это уже слышала, — огрызается. Заместитель снова глухо и насмешливо фыркает, взгляд проходит Тиамат насквозь, как бы читая всю ее суть и все ее мысли. Это пугает.       — Твой папаша совсем ничего о мире тебе не рассказывал? Ты знаешь, почему у тебя желтые глаза?       — Что?.. — Тиамат снова теряется. — Нет.       — О, ясно. Хорошо, у меня маленький подарок для тебя! — мужчина зарылся рукой куда-то под свой плащ, а после внезапно протянул девушке маленького рыжего котенка, которого держал за шкирку. Хардман неуверенно взяла в руки животное, которое мило цеплялось за край ее рубашки коготками… *Эскула́п или, правильнее, Эскулапий (лат. Aesculapius, из греч. Ασκληπιός) — древнеримский аналог Асклепия, древнегреческого бога врачебного искусства. Почитание этого бога проникло в Рим в начале III века до н. э.