Сигнальные ракеты

«Человек умирает столько раз, сколько теряет дорогих ему людей…» А. П. Чехов

      — Ты правда сейчас уйдешь? — несколько забито произнесла подруга. Два больших зеленых глаза с надеждой смотрели на меня, будто норовили дотянуться до самой души. Глупо… Надеяться теперь на что-либо глупо. Мы и так были на самом дне, ниже некуда, а всплыть не получиться. Мы погибнем.       — Да, — коротко ответила я, подходя к металлической двери и начав копаться в карманах, в поисках еще одной металлической резной пластинки.       — П-почему? — дрожащим голосом спросила она, делая неуверенный шаг в мою сторону, — Почему ты бросаешь меня?! Снова! Ты снова бросаешь меня! Сначала Элайотт! Теперь ты! Вы все бросаете меня! — у нее начиналась истерика, рыжеволосую затрясло, а дальнейших слов было не разобрать из-за судорожных всхлипов.       — Прекрати ныть! Я не бросаю тебя! Я предлагаю идти со мной! — закатила глаза я, раздраженно всплеснув руками. Как же меня достали эти сопли, — Ты киллер или кто?! Хватит нюни распускать! Смерть друга не должна мешать нам! Поэтому нам запретили чувствовать! — я повысила тон.       — Почему! Почему мы не должны чувствовать?! Тиа! — провыла она, тщетно пытаясь вытереть бегущие ручьем слезы и текущие из носа сопли. Я зажмурилась, отворачиваясь к стене и прижимаясь к холодному лбом. Не отрицаю, мне самой было больно, но я топлю это в своей сквозящей в душе дыре, поглощающей все и закрывающейся лишь при нескольких людях.       — Потому что мы — убийцы, Сэм, — прошептала я, приоткрыв глаза и смахивая с ресниц одинокую слезинку. Девушка ничего не ответила, лишь тихо подвывая, как ошпаренная собака, закрыла лицо руками и мелко вздрагивала.       — Я боюсь, Сэм… Боюсь мафии и Кровавого клинка, — я чуть повернула голову к подруге, поджимая губы.       — Ти… Они обещали… Обещали защитить нас… Я им верю… Тебе тоже стоит поверить, — прошептала она, садясь на колени и глядя на меня.       — Я не знаю, как это, верить кому-то. Я боюсь боли… Эдвард никогда не скупился на удары и на колкости, которые впивались в душу. Черт, этот урод жестоко насиловал мой мозг все эти годы! — я нервно усмехнулась, ударяя кулаком все по той же стене, — Я просто устала радоваться глупейшей иллюзии свободы. Нас отправили сюда, выпустили из того ада, но лишь для того, чтобы мы попали в другой. Мы все однажды умрем. Закончим, как Элайотт. А я просто хотела быть свободной…       — Сделай то, чего боишься больше всего, и обретешь свободу, — громче произнесла Кроссман, серьезно смотря мне в глаза. Смысл слов подруги не сразу дошел до меня. Замерев на месте, будто парализованная, я переваривала полученную информацию, безотрывно глядя на собеседницу и лихорадочно пытаясь придумать холодный и отстраненный ответ, но… внутри будто все скрутило.       — Ч-что? — спрашивая скорее себя и не понимая, что за реакция такая на меня обрушилась, вскоре в горле просто застрял широкий болезненный ком, а я готова была поспорить, что в сердце что-то оборвалось. Болезненно, с каким-то странным звуком. Это что-то упало где-то внутри, закрывая собой пепелище моего прежнего внутреннего мира. Безжизненного, пустого, такого темного, что дальше кончика носа ничего не видно… И так страшно… Одиноко… Это нечто разбилось на осколки, оглушая меня звоном. И… стало так невыносимо больно, что захотелось выть…

Свобода…

      — Я… — слезы побежали по щекам, как в тот день, когда Элайотт наговорил мне гадостей, как в тот день, когда Джозеф избил меня, как в тот день, когда я потеряла родителей…

— Я дома!..

      Я хочу домой… Господи, как же сильно я хочу на нашу теплую кухню… Я все еще храню воспоминания о теплых вечерних посиделках… В голове все еще слышен звонкий смех мамы и папины шутки. Потом приятный запах вкусных блинчиков с вареньем, моя комната, забитая картинками и холстами… Я банально хотела получить D по химии, хотела снова услышать мамины упреки в том, что я слишком много времени провожу за рисованием и совершенно не думаю об учебе, хочу услышать папин смех на это, забаррикадироваться в своей комнате…

Багровые брызги… Выломанная дверь… Холод… Холод… Холод…

      — Я… — всхлип… Громкий всхлип, разрушивший гнетущую тишину, отражающийся эхом от этих бетонных серых стен, болезненный настолько, будто я вогнала себе в сердце собственный кинжал, лезвие которого было обмазано кислотой. Хочу жить… Боже, как же я хочу нормально жить. Видеть лазурное небо, необъятные просторы которого так манят к себе птиц. Убегать рано утром в поле, когда мы с родителями ночевали в старом домике на даче. Хочу купаться в той речке, вода которой настолько чистая, что можно разглядеть дно, усыпанное мелкими камушками. Верните мне это… Верните мне счастье…

Верните…

      — Тиа…       — Мама… Мама говорила… Н-никогда не вешай носа, иначе не увидишь звезд… — почему-то вспомнив только сейчас эти слова, я рукой начала вытирать мокрые щеки, но слезы не останавливались, наоборот, текли все обильнее. — И я жила. Ради родителей. Боже, Сэм, я так любила их… Так любила… А потом они исчезли… навсегда. Я тогда пыталась утонуть в темноте, во сне, в дремоте. Не помогало… а потом я утонула в боли… Физической… Я сломалась, Сэм. Боже… Какой же я ужасный человек… — я упала на колени, все еще опираясь одной рукой о стену, а другой зажала рот. Больно.

Мама… Я люблю тебя, мамочка…

      — Тиа, ты вовсе не ужасный человек! — Кроссман подбежала ко мне и сжала в крепких объятиях.       — Нет! Не ври! Я убила кучу народу! Я убила мистера Брауна! Я выпотрошила его, как куропатку, которую будут готовить! Я почти вырвала ему хребет! Я ужасна! Я ненавижу себя! — кричала я, глотая слезы. Почему сейчас? Почему я так вот сорвалась? Пять лет прошло… Надо же…

Маска дала трещины…

      — Мамочка… — едва слышно прошептала я. Голос будто пропал, язык не поворачивался, в горле все пересохло. Говорить было невозможно. Хотелось, чтобы меня просто кто-нибудь обнял… Боже… Хотелось почувствовать давно забытое тепло маминых рук. Они немного шершавые, чаще всего влажные после мытья посуды. Они пахли моющими средствами, но нельзя сказать, что этот запах был мне неприятен. Спустя столько времени я бы все за него отдала… Но в воспоминаниях всплывали лишь грубые мужские руки, которые делали мне больно, которые пахли смертью… Они всегда были холодные, немного потные, особенно после тренировок. Эти ладони не успокаивали, пальцы не щекотали. Они сжимали, почти до хруста костей, до синяков…       — Я боюсь Эдварда! Боюсь! Я не хочу погибнуть! Я хочу жить! Хочу научиться! — новые всхлипы и завывания затопили помещение.       — Ты за эти пять лет не проронила ни слезинки, а как в Японию нас перевезли, так ты… стала… Надо же…       — Я знаю! Знаю! Знаю…       — Все, Ти, мы вместе…       — Я не уйду… Я хочу, чтобы меня защитили… Я хочу жить как нормальный человек! И Элайотта мне очень жаль! Мне так жаль! Я его не успела спасти! Сэм! Он сказал… он просил передать, что любит тебя… А я… Я завидую! Завидую так, что хотелось тогда подлететь к нему и наорать, дать затрещину! Я… так виновата… — я сжала челюсти, скрипя зубами. Одежда подруги уже пропиталась влагой. Рыжеволосая замолчала, а потом вздрогнула и тоже заревела. Еще пять минут назад я бы сказала, что мы тут развели болото и глупо поддались эмоциям, но сейчас я кое-что поняла. Чувствовать никто не может запретить, кроме нас самих. Я сама вырыла себе эту яму и… спасибо всем тем, кто помог мне из нее вылезти… Мы сидели так еще около двадцати минут. Позже, я начинала успокаиваться, да и девчушка тоже.       — Я все расскажу завтра про нашу организацию… Я хочу… остаться здесь… Поможешь?       — Хорошо…       — Сэм, я думаю нужно еще кое-что сделать… — хрипло произнесла я, отстраняясь.       — Что? — она внимательно начала следить за моими движениями. Я ощупала себя, ища руками оружие. Кинжалов не было, видимо, агенты предусмотрели это. Черт… Легкое раздражение неприятно царапнуло внутри. Я почти никому не позволяю прикасаться к своему оружию… Благо, несколько маленьких ножиков все еще находились в ботинках. Я достала один и показала его девчушке.       — Я хочу избавиться от кое-чего… Хочу хоть чуть-чуть почувствовать вкус настоящей свободы… — заворожено зашептала я, завязывая волосы в небрежный хвостик.       — Ти? — Кроссман, кажется, начала думать, что я сошла с ума, но это было не так. Я поднесла лезвие ножичка к уху, а сама ухватилась пальцами за мочку, чуть оттягивая ее. Выдохнув, я подумала о том, что это не так больно, как мне было все эти годы и… резким движением, я отрезала себе кусочек плоти…       — Тиамат! — в страхе воскликнула подруга, я же оторвала небольшой кусочек ткани с одежды и зажала им ранку из которой уже бежала кровь, стекая вниз по щеке и падая с подбородка.       — Это… Это твой номер?! — шокировано произнесла подруга. Я молча кивнула, вытирая рукой кровь с лица. Разведчица замолчала и в упор глядела на меня, будто боясь отвести взгляд. А затем, резко подалась вперед, чем заставила меня вздрогнуть, схватила оружие и осторожно ухватилась пальцами за мочку уха.       — Не боишься? — хмыкнула я.       — Нет, — твердо сказала она и резким движением руки отсекла себе точно такой же кусочек плоти.       — Элайотт был бы доволен, — ободряюще улыбнулась я.       — Ага… — выдавила из себя подобие улыбки девушка, зажимая вспыхнувший огнем порез. Потом мы просто… легли спать… На полу… Забились в самый дальний угол, будто боясь завтрашнего дня. Мне было страшно… Страшно переступить через себя и шагнуть в неизведанное. Но думаю, это того стоит… Надеюсь…

***

      Нас разбудил громкий скрип двери, петли которой явно давно не смазывались. Затем послышались шаги нескольких человек. Глаза открывать совершенно не хотелось, да и, наверное, после вчерашнего они красные и припухшие. Кровь на мочке уха запеклась, поэтому сильно болезненных ощущений я не чувствовала. Подруга тихо сопела рядом.       — Как она освободилась? — нервно и серьезно спросил один. Этот голос был не знаком мне. Он не принадлежал ни вчерашнему старшему мужчине, ни тому парню с каштановыми волосами. Это несколько пугало. Неужели нас нашла мафия?       — Сэм, — я начала тормошить девушку, дабы та просыпалась. Я очень нервничаю… Моя рука сильнее сжала плечо рыжеволосой, и, кажется, это было болезненно, потому как девчушка тихо застонала, размыкая тяжелые веки.       — Тиа, ты чего? — пробурчала она, щурясь.       — Кто-то пришел… — прошептала я. Кроссман распахнула глаза, пытаясь в темноте разглядеть что-то помимо света, который лился из дверного проема, буквально разрывая в клочья привычный мрак этого сырого помещения, чем-то напоминающего камеру пыток.       — Отсюда сбежать они не могли, Хаяси-кун, — спокойно заверил второй голос. Это был как раз тот самый… Осаму, вроде бы. Я облегченно вздохнула, чуть расслабившись.       — М-мы тут, — неуверенно подала голос подруга.       — Я же говорил! — весело сказал шатен.       — Как ты освободилась? — строго спросил подошедший высокий мужчина в очках, который был сильно напряжен. Суровый взгляд эмоционально приплюснул меня к полу, заставляя тело сжаться. Блондин смотрел мне в глаза, и выражение его лица говорило о том, что парень давно бы пристрелил меня, как паршивую овцу на скотобойне. Меня ненавидели… Не удивительно…       — Я…       — Я ей помогла, — тихо сказала рыжеволосая, становясь рядом. Я едва ли не дрожала. Никогда, черт возьми, никогда, кроме как на тренировках с Эдвардом, мне не было так страшно. Ноги стали ватными, ладони потели, а глаза бегали то на Дадзая, то на, как выяснилось, Хаяси. Первый был еще не так враждебен, а вот второй буравил меня презирающим взглядом. Я готова поспорить, что у него руки чешутся выхватить сейчас пистолет из-за пояса и нажать на курок.       — Ти, — подруга обратилась ко мне, чуть толкая вперед. Сердце бешено колотилось в груди, не давая сделать мне и шагу. Вот ведь…       — Я… в-все расскажу… — чуть слышно произнесла я, забитым взглядом окидывая детективов. На этом мой словарный запас иссяк. Я совершенно не знала, что нужно говорить и когда. Боялась, что сейчас меня начнут бить, что отдадут полиции, застрелят или удушат. Теперь я боялась смерти, ведь глупо было бы умереть сейчас, только начиная жить.       — Тиа, а дальше? — подталкивала Сэм. Я только открыла рот, чтобы договорить, но поняла, что не могу. Просто не могу. Чувствую себя маленькой школьницей, не знающую материала, которую вызвал к доске учитель-тиран.       — Защитите и ее тоже, — этим Кроссман ввела в ступор всех находящихся в помещении, в том числе и меня. Она так просто это говорила, будто не я убила больше сотни человек, а кто-то другой. Будто не я, разрывала людей, как дикий зверь. Будто не я… Тиамат Хардман.       — Я хочу помогать агентству! — внезапно выпалила я. С места в карьер… Хотелось самой себе влепить не хилую пощечину, крикнуть «Опомнись!», но глупая надежда на лучшее, впервые появившаяся во мне, не давала мне этого сделать, заставляла верить. Я вовсе не хочу творить добро, вовсе не желаю спасать ничего не стоящие жизни жалких людишек, но, возможно, это единственный шанс спасти свою шкуру от преследующих организаций. Значит, придется переступить через свою гордость и вбитые в голову правила.       — Что?! — блондин был в глобальном шоке, а у Осаму, кажется, случился программный сбой. Шатен стоял и шокировано смотрел на меня, будто бы видел в первый раз.       — Я, Тиамат Хардман, киллер, убивший сто тридцать пять человек, тридцать процентов из которых составляли дети, двадцать процентов старики, сорок процентов обычные граждане и десять процентов высокопоставленные люди. И я ненавижу себя за это… И я… я… — неприятный ком снова сдавил горло. «Женщины и дети» — крутилось в голове. Боже… Я будто проснулась от кошмара, но это не сон и мне придется пожинать плоды всего этого. Мне действительно не хотелось спасать, но и убивать тоже. Сильное чувство вины заставляло меня говорить эти слова, проклятые слезы непонятно от чего лились. Мне не хотелось исправляться, не хотелось быть хорошей. Я желала лишь спасти свою душу, запертую глубоко внутри в той тьме, поглотившей меня и мою личность. Я мечтала стать свободной. Но если я буду на стороне зла, то не добьюсь цели. И я ненавидела себя за то, что вообще начала убивать, за то, что предала родителей, за то… что стала… этим…

Ненавижу себя за это…

      — Простите… — всхлипнула я, падая на колени. Слабые ноги все же подкосились. Я пока ничего не могла понять. Все происходило слишком быстро, слишком спонтанно, слишком странно для того, кто пытается выйти на свет спустя несколько лет нахождения во тьме. Я за одну ночь стала тем, кого презирала многие годы… Стала человеком… Хотя, последствия старого образа жизни, думаю, еще не раз напомнят о себе. Например, пошатнувшаяся психика, которая была изломана и «перенастроена» на то, чтобы я только убивала. Меня пугали перемены, но я… хотела верить Сэм…       — Ти, — подруга присела рядом, сжимая мое плечо.

Из сильного волка в пугливого кролика…

      — Я так больше не могу, — проскулила я, закрывая руками лицо. Оба детектива все это время молча наблюдали за происходящим. Хаяси вообще, кажется, потерялся в пространстве, а Осаму думал. Он достаточно много думал в последнее время о трех эсперах из Америки, но теперь, видимо, придется размышлять еще больше.       — Пойдем, — наконец очнулся блондин и схватил за руку Кроссман, уводя за собой. — Дадзай, на тебе вторая. Ее дело будет лежать у тебя на столе, — серьезно сказал детектив и скрылся с подругой за металлической дверью. Я же сжалась в комок, боясь поднять голову. Почему? Почему я боюсь? Почему плачу? Жалость… Жалко тех детей… Я же… только что твердила о том, что мне плевать на них… Неужели нет? Неужели я не настолько испорчена? Неужели мою душу можно спасти? Послышался шорох ткани.       — Так ты расскажешь о Кровавом клинке? — как-то мягко спросил детектив. Я подняла на мужчину изумленный взгляд. Он не собирался… унижать меня за то, что я сделала? Он не станет пытать и бить меня, просто за то, что я должна испытать на себе хотя бы малую долю боли, которую причинила другим. Я ведь… игралась с чужими жизнями. Убивала ради своего веселья, ненавидела все вокруг, включая себя. Так почему?.. Почему он так ведет себя со мной?       — Д-да…       — Начнем немного с другого. Как звали твою мать? — этот вопрос заставил меня впасть в прострацию. Зачем ему это?       — Аманда, — сиплым голосом ответила я.       — Твой отец состоял в Якудза?       — Я… точно не знаю, но мне говорили, что да.       — Хорошо. А теперь. Почему ты решила податься в агентство? — странно. Это никак не относилось к клинку. Это не похоже на допрос. Что вообще происходит? Но я… отвечу.       — Я не знаю. Наверное. Хотя нет… — я замялась, совершенно не зная, что ответить. — Я не хочу больше убивать и блуждать в кромешной тьме… в этом нет смысла.

В этом нет смысла…