Сигнальные ракеты

Час рассеки на сотню тысяч миль, Свой путь свершай от света к свету в безднах, Весь неизмерный круг замкнув, не ты ль Очнешься вновь, живым, в провалах звездных?.. (Валерий Брюсов)

      Она точно не могла сказать, как долго падала, Рико вовсе думалось, что ее падение не кончалось даже после того, как темнота затащила ее в свою обитель. Руки были впервые настолько легкими, мышцы расслабились, в какой-то особый момент Ёкоте показалось, что она не умерла, а стала бабочкой. Маленькой легкой красивой бабочкой, что вылетит сейчас в разбитое окно агентства, если здание его уцелело, а потом полетит далеко-далеко к океану, прочь из Йокогамы, прочь из Японии. Прочь. Она была не против падать так и дальше, но светлее не становилось, а в темноте человеку страшно, а потом грузный страх опустился на спину и дышать стало больно. Сначала Рико не понимала, откуда взялась эта боль, чем она вызвана, и что конкретно у нее болит. Но грудь и лопатки прошивали неприятные спазмы от каждого вдоха, лишь через минуту девушка осознала, что дышит. Это осознание заставило ее попытаться шевельнуться, стоило Ёкоте просто двинуть ногой, как вдоль позвоночника пронесся разряд боли, заставивший Рико глухо заскулить.       — Вашу мать, ну хоть жива… — голова быстро потяжелела, а руки налились свинцом, мелкое покалывание в ногах говорило о том, что разведчица ничего не сломала. Обругав все живое, девушка подняла руку, пока не открывая глаз, а потом коснулась пальцами виска, тихо зашипев.       — Ну конечно, — ворча, Рико попыталась оглядеться. В воздухе летала пыль, щекоча разведчице нос, с потолка иногда сыпалась штукатурка с мелкими камнями, сама девушка лежала сверху глыбы из обломков арматуры и стен, на этот раз фортуна явно благоволила Ёкоте, так как она не поцарапалась ни об один вышеупомянутый кусок. В помещении было темно, в некоторых местах тоже обвалился потолок, окна были завалены, столы оказались половина раздроблены в щепки, где-то на проводах висела дорогая люстра, опасно покачиваясь и явно показывая всем своим вином, что долго не продержится. «Война началась» — прогремело в голове у девушки.       — Где Аяко?.. — сама у себя хрипло спрашивает Рико, пытаясь всмотреться в темноту. Глазам больно, в голову бьют странные импульсы, от которых начинает тошнить, руки снова слабеют и становятся немного легче, темнота желает забрать Ёкоту с собой снова.       «Нет… Нет, где Аяко?..» — разведчица упорно не сдается, сама не понимая, борется со сном или со смертью, все вокруг кажется сюрреалистичным, картонным, в какой-то момент даже хочется смеяться, но слезы опережают улыбку. И Рико плачет, нащупав рядом с собой тонкую ручку Аяко и сжав ее, дабы не потерять. Пульс есть. Миура жива, да это совсем не тот человек, за которого Рико стала бы беспокоиться искренне, но сейчас это было для нее самой спасением. Присутствие рядом кого-то живого придает Ёкоте немного сил, она больше не чувствует той бури, страх снова оседает пеплом на дно, позволяя девушке ощутить усталость. Она больше здесь не одна. И значит обязательно выживет. Расслабив все тело, Рико лбом падает на обломки, еще недолго всхлипывая, а потом засыпая…       Она притворится, что боится грозы, дабы лишний раз взять его за руку и придвинуться ближе. Дадзай наверняка поймет это, но ничего не скажет, подыгрывая, так как желает сохранить момент редкой для него близости. Он крепко, но не больно, сожмет тонкие пальцы Тиамат под одеялом, чуть приоткрывая глаза, чтобы заметить улыбку Хардман, а после вовсе обнимет. Тиамат хорошо это помнит и улыбается каждый раз, когда тепло от воспоминаний мягко разливается в груди. На самом же деле она никогда не боялась грозы. Но сейчас ей страшно от каждого раската грома за стеной и холодно от дующего из-под двери сквозняка. Потому что рядом нет Дадзая. Она морщится, но подняться уже не может.       Снова гремит, Тиа вздрагивает, ощущая, как по всему телу проходится легкая судорога с присущей болью, у нее совсем нет сил. Нет сил даже читать стихи. Она понимает, что находится в заточении, она все еще считает дни, высчитывает смены того юнца, с которым можно поговорить, и больше всего боится сойти с ума здесь. Эдвард уже давно не приходит. Ей кажется это плохим знаком. Тиамат никто не бьет, а истерзанное тело предпринимает очередную попытку исцелиться: раны покрываются корочкой. Ей иногда чудится, что даже жар отступает, в такие моменты Хардман может сесть, облокотившись о стену спиной, Тиамат придумывает план, все еще лелея жалкую надежду на то, что Дракон поможет ей выбраться.       Хардман перестала воспринимать Дракона, как зверя, что забирает свет у ее сознания. Теперь в ее понимании Дракон был олицетворением благородства, храбрости и защиты, но она не причисляла эти качества себе. Тиа размышляла о том, что ее же собственный дар ни разу не причинял ей боли, никогда не появлялся без причины, не нарушал границ личного пространства, Тие даже казалось, что Дракон в ней разумен. Она научилась использовать Его в качестве той же шины при переломах, иногда Он защищал ее внутренние органы, укреплял ноги при прыжках. Впервые по отношению к Дракону в душе Тиамат взыграла не обида, а благодарность. Ей стоило принять Его раньше.       Тиамат через силу поворачивает голову и смотрит на маленькое грязное окно, вделанное в стену у самого потолка. В сером небе красиво вьются птицы. Хардман безотрывно наблюдает, как маленькие фигурки вырисовывают невидимый узор, придавая безнадежно бесцветной бездне жизнь, девушка даже поднимает руку, пытаясь проследить их полет пальцами, дабы лучше запомнить, она многое из таких мелочей силится не упустить, чтобы думать о них в тишине, но рука лишь беспомощно дрожит. Тиа ощущает, что помимо слабости есть голод. В голове всплывали моти, которые готовили они с Осаму. Птицы внезапно прекращают свой полет, устало опускаясь на ветки видневшихся верхушек деревьев. «Пожалуйста, полетайте еще…» — тихо шелестит сознание, но вороны больше не поднимаются в высь, да, это точно были вороны. Тиамат с грустью закрывает глаза, позволяя себе провалиться в забытье.

«В чем смысл моей жизни?..»

      — Хотел бы я увидеть тебя в юкате, * — мечтательно говорит Осаму. Он не заходит в комнату, стоя в кухне, и прислоняется к дверному косяку. Тиа вздрагивает, девушка была не готова к тому, что ее заметят за ее затянувшимся рассматриванием себя в зеркале. Хардман совсем ушла в свои мысли, изучая острые четкие черты и пытаясь увидеть в них красоту, о которой так часто говорил ей Дадзай. «Безнадежный романтик» — мысль заставляет ее усмехнуться. Тиамат оборачивается на парня, пытаясь скрыть среди своих волос смущение и приглаживая уже отросшую челку.       — Не думаю, что мне подошла бы юката, — мягко улыбнувшись, она опять отводит взгляд.       — Не говори ерунды, — отставив большую кружку с кофе на столик, стоявший около дивана, Дадзай наигранно прихмурился, подошел ближе, встав за спиной Тии, и сам стал рассматривать ее отражение. — Тебе подходит почти вся одежда, которую я могу представить, а тем более подошла бы юката, — большие теплые ладони опустились на плечи Тиамат, согревая, парень положил подбородок девушке на макушку, давая ощущение защищенности и наблюдая за тем, как мило покраснели щеки одаренной. Ее реакция всегда забавляла его. Это вносило перчинку в его дивное обретенное благодаря Тие спокойствие, Хардман казалась ему родной. Внутренний теплый цветок цвел вечной жизнью, нежные лепестки крепли, нарастали вокруг легких и сердца, Дадзай думал, что цветок создан, чтобы защитить его душу от бед. Детектив и сам обязался оберегать его от зла.       — Ты так говоришь просто чтобы подбодрить меня…       Он говорит так, потому что нашел в Цветке свое истинное счастье. Он боялся думать о смысле жизни, так как больше всего страшился его потерять снова. Но ему казалось верным его суждение — смысл в любви. Все строится на ней, растет в ней и крепнет благодаря ее влиянию. Ученый любит свой проект, мать любит свое дитя, писатель любит свое творчество, даже если плохо о нем отзывается, а Дадзай любит Цветочек. Девчачий бред, глупые выдумки и наивный ропот, так это назвал бы Осаму вслух, но в душе все равно бы появились волнения. Люди слишком из многого сделали клише, и банальные истины стали постыдными, хотя все равно живут у каждого в сердце. Простота и сложность механизма вызывала у Дадзая усмешку и восхищение.       — Я так говорю, потому что ты очень красивая, — тверже произносит детектив, пытаясь поймать взгляд Хардман в зеркале. Вскоре он понял, что это безнадежное занятие. Осаму осторожно обвивает Тию руками, чуть крепче прижимает к себе и утыкается носом ей в плечо, опять испуганно вздрогнувшее. «Стучит как безумное…» — он хотел сказать это, чтобы подбодрить ее, но промолчал, лишь мерно покачиваясь. Он делал так довольно часто, потому это вошло в привычку. Качаться с Тиамат в объятиях было волшебно, Осаму снова забыл про отчет, откладывая его до следующей недели. Тэцуо, конечно, начнет орать, но это неважно. Сейчас все так неважно, кроме тихого голоса Хардман, он был словно маячок в темени сонного сознания, мелодично разливался по комнате, баюкал. Тиа выучила колыбельную, которую когда-то пел ей Дадзай, когда девушке было неспокойно.       — Летом мы пойдем на фестиваль, чтобы посмотреть фейерверки, — вскоре изрекает Осаму.       — Звучит восхитительно…

«Моя жизнь почти всегда была наполнена отчаяньем…»

      Девушка устало опустила голову на подушку, ей в прямом смысле было больно думать, сразу начинало неприятно тюкать в висках и лобной доле, стоило любой мысли раскатиться среди засыпавшего сознания. Все уже ушли, рабочее время вышло, даже Хаяси покинул офис. Внезапно Тиамат послышались шаги и хлопок двери. Хардман легко вздрогнула, но подняться не смогла, усталость брала верх, поэтому Тиа лишь приоткрыла веки, надеясь заметить пришедшего. Глаза слезились от надуманного жара, а веки то и дело слипались вновь, поэтому четким изображение для одаренной не оказалось, но по цветовой гамме она поняла, что это Дадзай. Осаму внимательно смотрел на нее, усевшись на корточки напротив. Тяжко вздохнув, она невольно напрягла плечи, словно готовясь прыгнуть в любую секунду, но не двигаясь: Тиа делала вид ей наплевать. Вот только сердце заколотилось быстрее обычного, словно пытаясь разбудить весь организм от спячки.       — Чего не идешь домой? — спросил парень.       — Не хочу, — ответ оказался максимально честным и емким, Тиамат как бы старалась обрезать все дальнейшие вопросы. В помещении было холодно. Девушку переставал согревать ее шерстяной свитер, легкий сквозняк залетал под рукава и неприятно проходился по всему телу, вызывая мурашки и легкую дрожь. С раннего детства Тиамат не переносила холод, поэтому довольно часто носила свитера и кофты, пряталась в них, как бабушка. С каждым своим вздрагиванием она чувствовала приливавшее к щекам смущение и стыд, она не хотела, чтобы детектив заметил ее слабость. Упорно сдерживая в себе порыв свернуться в комок, что точно бы согрело ее сейчас, Тиамат просунула руки в рукава, чтобы получилась своеобразная муфта, и принялась засыпать дальше, упрямо игнорируя Дадзая.       До ушей девушки долетел легкий снисходительный вздох детектива, затем уже ближе к ней раздался мягкий шорох ткани, повеяло шоколадом и кофейными зернами, Осаму только поднялся из кафе. Длинные теплые пальцы коснулись хрупких плеч, Хардман дернулась, как дергается маленькая бабочка, когда кто-то не слишком осторожно касается ее крыльев, Дадзай сразу извиняется, просовывая правую руку под бок одаренной и с легкостью отрывая Тиамат от дивана. Ее окатило волнением точно ледяной водой, Дадзай же тихо поразился маленькому весу Хардман. Диван прогнулся, а висок встревоженной Тии вскоре опустился детективу на колено, заменившее подушку. Веки перестали тяжело смыкаться, Тиа взволнованно оглядывалась на эспера, боясь столкнуться с ним взором, но желая убедиться, что то, что происходит, реально. Осаму ловко, как самый искусный фокусник, ловит ее взгляд, одаривая Тиамат ласковой улыбкой, а после накидывает на плечи девушки свое пальто, сосредотачиваясь, словно укрывает самое хрупкое существо на Земле, поправляет полы одежды, дабы ноги девушки также оказались под теплой тканью. Сквозняк сразу перестает беспокоить Хардман.       — А теперь спи, — тихо сказал парень, улыбаясь. Он не задал ей больше ни одного вопроса, по-дружески прекрасно понимая, что Тиамат пыталась этого избежать. Хардман спрятала улыбку в ткани сине-серого пальто, стесняясь своей реакции и мысленно благодаря Дадзая за понимание. Понятым быть приятно… Они не проронили боле ни одного слова, эспер смотрел на часы, висевшие на идеально белой стене, и размышлял о том, что назло Тэцуо эту стену можно было бы изрисовать или испачкать. В нем проснулся ребенок, которого из-за Тии теперь тоже клонило в дрему. Тиамат была теплая. По-домашнему теплая…       С тихим выдохом детектив со всей осторожностью запустил пятерню в рассыпчатые угольные лохмы, слегка откинув пару прядей пальцами с лица чуть-чуть прихмурившейся Хардман. Осаму начал мягко массировать затылок одаренной, подумав, что после столь насыщенного рабочего дня и навалившихся последних событий у девушки наверняка болит голова. Ее дыхание сбилось, но глаз Тиа не открыла, прячется. Его это позабавило. Дадзай еще несколько секунд наблюдал за девушкой, а потом, когда все мышцы лица Тиамат расслабились, откинул голову на спинку дивана. Волнение уходило на второй план, его забирала усталость. Тиа аккуратно и несмело переложила руку, касаясь пальцами колена эспера и начиная после этого засыпать.       — Тенью ляжет день на спины крыш, ** — раздался бархатный тихий голос Дадзая, певуче растягивавшего строчку колыбельной. — Ты от суеты ко мне бежишь…       Тиамат позволяет себе счастливо улыбнуться, мысленно отпуская какое-то чувство и позволяя ему воспарить в своей груди. Дышать стало непривычно легко, словно раньше легкие находились внутри тесного железного ящика и не могли расправиться, а сейчас этот ящик был уничтожен.       — Сердцем и усталою душой… — Тиамат считала его пение красивым. — Ты в любви моей найдёшь покой, — строки волновали нутро, подгоняя бабочек, но одновременно с этим приносили странное сладостное чувство успокоения.       — Ласкою в безмолвной тишине… — он прикрывает глаза и мягко гладит девушку по голове. — Отдых свой ты вновь доверишь мне…       Тиамат хотела бы начать ему подпевать, но она правда слишком устала…       — И твоё дыхание храня, — Дадзай опять смотрит на Хардман, начиная понемногу смиряться с тем, что, кажется, между ними вьется что-то большее, чем дружеское чувство. — Сладким сном укутаю тебя, — но он, наверное, был уже не против.

«Но благодаря Тебе она превратилась в сказку… Я бы хотела сказать «спасибо», но чувствую, что, кажется, не успею. Прости?»

      Она слышит, как дверь с противным скрипом открывается, хотя этот кусок покорёженного железа с трудом можно назвать дверью: его левая часть скреблась о каждую неровность бетонного пола камеры, правая же сторона была слишком высоко расположена из-за покосившихся ржавых петель. Будь у Тиамат силы, она бы смогла вынести эту дверь, прибегнув к помощи способности. Но она не может даже подняться, наверное, из-за ее ранений ее и поместили в одну из самых старых камер, так как знали, что Хардман точно не сможет ускользнуть. Раздается шаркающий шаг над ухом, девушка же пытается понять, сколько проспала. Ей плевать, кто к ней идет. Ей плевать, ударят ли ее или заберут отсюда, плевать, если будут о чем-то спрашивать. Она утратила почти весь свой огонь, жалея, что не провела эту жизнь лучше, жалея, что начала бороться так поздно. Наверное, каждый человек, когда умирает, понимает, что и где не успел, когда ошибся и просчитался. Но все это неважно. Все теряет смысл. Перед ней размыта реальность: глаза обильно слезились, и отекали веки, она видела чьи-то армейские ботинки. Ее трепали за плечо, что-то спрашивали, но для Тиамат любой звук был однообразным бульканьем. Она устала. И она слушает колыбельную Дадзая в своей голове.       Тиамат не сдавалась. Но и не рвалась больше в бой, не сопротивлялась. Шумы вновь становятся тише, Хардман кажется, что она просто плавает в теплых соленых водах океана, который качает ее, как ребенка, баюкает и иногда укрывает волной, дабы она не услышала звуков ужасного мира. Слезы текли совсем непроизвольно, Тиа не напрягала мышц лица, редко когда даже приоткрывая глаза, да и то лишь для того, чтобы убедиться, что она еще здесь. Еще не умерла.       Ее раны ужасны. Плечо сводило болью, но Тиамат ее то ли уже не ощущала, то ли привыкла к ней, то ли просто игнорировала. От грязных тряпок, прилипших к коже вместе с кровавой корочкой, пулевые ранения загноились и немного припухли. Особенно тяжело было ноге, пробитой дважды: сначала бедро, потом колено. Наверняка, сустав был превращен в крошево. Ребра покрывали синяки и гематомы, это иногда мешало дышать, но девушка вскоре подобрала удобное положение. Хардман не желала думать об этом и тем более представлять рентгеновские снимки, а вспоминала о боли только тогда, когда двигалась. Поначалу у Тиамат было много запала: она заставляла себя сидеть, покачиваться даже, думала, что боль ее отрезвляет, но потом слабость начала оплетать ее полностью, она надеялась, что угасать будет медленнее.       Корила ли она себя за то, что не продержалась дольше? Нет… Она поблагодарила свое тело и Дракона за то, что они позволили ей прожить дольше, чем прожил бы среднестатистический гражданский. Она хвалила себя за то, что не сдалась ни на допросе, ни во время побоев, уважала себя за то, что дала Эдварду отпор, была счастлива, потому что грела в себе любовь к Дадзаю, как самое ценное, что было у нее. И продолжала любить. До самого конца.       «Я… жива. И жива я только благодаря Тебе. Моя потерянная жизнь обрела смысл благодаря Тебе и Твоей любви. Любовь лечит, учит и созидает. Я была очень глупой, отрицая ее, ненавидя себя и обижаясь на мир. Мир не виноват в том, что его запятнали люди. Но спасибо, что показал мне и его чистые стороны… Я счастлива. И мне правда очень жаль, что я не могу сказать Тебе этих слов…»       Голосов становится больше, ее трогают какие-то руки, на нее смотрят какие-то люди. А Тиамат улыбается. Она не считала себя героем и не мнила свою смерть героической, ей не достанутся почетные лавры за выдержку. Она просто была счастлива. Плечо на секунду вспыхивает колкой болью, ей делают укол, а затем тьма опять забирает Хардман, укрыв, как родную. В голове все еще звучит колыбельная…       Он прибыл на базу первым. Министерство эсперов и Министерство иностранных дел обустроили детективам небольшой штабик неподалеку от лагеря американцев. Утром люди мафии прошерстили местность, а к девяти часам уже составили примерную карту, разложенную на сдвинутых старых столах. Дадзай стоял чуть позади Хаяси, вполуха слушая его рассуждения, Осаму знал, что из всех вариантов все равно выберут его стратегию, так что слушать звучавшие в помещении дебаты было совершенно бессмысленно. Последние дни он постоянно чувствовал усталость, его вечно клонило в сон, а тоскливость детектива уже вызывала у Аниямы вопросы. Дадзай увядал, как отцветший цветок.       — Дадзай-сан, вы вообще слушаете? — окликнул его Кайоши.       — Конечно, Ёсида-кун… — Осаму поднимает свирепый холодный взгляд на паренька, пресекая его желание спросить что-то еще.       — П-простите, мне показалось, что вы витаете в своих мыслях… — он неловко усмехается. — Мы пришли к выводу о том, что ваш план выглядит самым проработанным и разумным.       — Замечательно. Выдвигаемся сейчас.       — Подождите, что? Сейчас?       Однако ответа он не получил, Осаму быстро покинул помещение, собирая у здания небольшую команду из людей мафии и Хаяси. Команда же эсперов агентства должна была оставаться в штабе и защищать его. Участвовать детективы будут только в крайнем случае: кого-то из них вызовут на передовую, если враг будет наступать более уверенно, чем рассчитывает Дадзай. Этот покер детектив ненавидел, он смотрел в глаза людям, минимум половина из которых, скорее всего, отправится на тот свет, спасти всех невозможно. Хуже всего сейчас было бы придаваться скорби и сожалеть о чем-либо, а потому в целом апатичное состояние Осаму шло ему на пользу. Всегда.       — Где Ёкота? — этот вопрос вырывается прежде, чем эспер смог его осознать. Разведчицы и правда не оказалось сейчас в составе бойцов, хотя она должна была вернуться еще утром вместе с Аяко.       — Она не возвращалась со вчерашнего дежурства. Они с Миурой находились в здании детективного агенства.       — Я в курсе. Почему не отправили поисковую группу за ней? — голос парня снова выходил из-под его контроля и звучал сейчас как рычание, Дадзай этого даже не слышал. — Министерство иностранных дел предоставило вам в эксплуатацию спасателей всех квалификаций, как черта вы сидите ровно на задницах?!       — Осаму, — строгий голос Тэцуо его отрезвляет. — Я отправил сообщение Ёсиде, он сейчас же все организует. Не трать время на бессмысленную ругань. Легче от этого не станет ни тебе, не им.       Дадзай несколько секунд сверлит старшего детектива взглядом, не подав больше и признака на какие-либо эмоции, но потом мягко выдыхает, кивая. Хаяси был прав. Ему нужно собраться.       Это утро было поистине прекрасным. Безжизненные, оставленные людьми здания окружали команду, сохраняя свое вечное мудрое молчание, Дадзай уверен, эти дома переживут еще не одно столетие, если до них не доберутся крупные компании, которые найдут в этом тихом месте идеальную территорию для них. Лучи утреннего розового солнца лижут аккуратные фасады и теряются в рыхлостях листвы местных деревьев, не густо насаженных вдоль дороги. Свежий ветер приносит запах с моря, зарываясь своими невидимыми пальцами Осаму в волосы, густая челка щекотала нос, парень запрокинул голову, расслабленно улыбнувшись и смотря в голубеющее небо. Сейчас почему-то было так легко. Время перед какими-то серьезными событиями, вселяющими страх и волнение, всегда самое ценное и природа в такие моменты удивительна. Природа городов тоже.       — Будто все в мире пытается тебя успокоить… — шепчет себе под нос эспер. Он уверен, что его не услышат, все прибывают в похожих мыслях, наслаждаясь последними спокойными минутами. Группа немного замедляет шаг, Дадзай им позволяет, его план имел этот резервный карман времени, ибо Осаму хорошо знал, что чувствует человек, отправляясь в бой. Они проходят под затихшими эстакадами, дорога в этом районе также перекрыта, детектив же силится запомнить это место таким. Тихим. Он хотел бы, что Тиамат это тоже видела…       Эстакады ему казались чем-то удивительно красивым. Да, в градоустройстве их наличие имело существенные минусы, но с точки зрения художника они виделись Дадзаю бесподобными. Рядом с эстакадами Осаму чувствовал себя ничтожно маленьким, в особенности тогда, когда он проходил под ними. Однако в городской суете это трудно заметить, ибо шумы сподвигают тебя миновать это место как можно скорее, в утренней же тишине эспер мог в полной мере прочувствовать всегда плещущееся в нем ощущение. К тому же конкретно эти эстакады служили переходом на территорию людей Клинка, Дадзай словно проходил через своеобразный портал, зная, что, когда окажется на другой стороне, разверзнется ад. Он машинально сжимает пистолет, привычно находившийся в кармане в этот раз черного пальто.       Другая сторона видится ему мертвенно пустой. Кажется, будто даже ветер тут не хозяйничает, а розовый свет становится желтым. Хоть это и город Дадзая, ему все равно чувствуется, что он не на своей территории. Дорога, бывшая тропинка, раскатана тяжелыми шинами машин, где-то валялись какие-то бумажки, прочий мусор, эта улица не была критично загрязненной, но след чужака был заметен. По крайней мере, Осаму четко это ощущал и видел.       — Куда дальше?.. — тихо спрашивает его Тэцуо. Дадзай видит, что он тоже нервничает.       — Вперед по тропе. Не лезь вперед, мой друг. Передних в перестрелке задевают первыми, — эспер в привычной игривой манере усмехается, маскируя свое беспокойство. Хаяси же надеется, что волнение Осаму ему померещилось.       — Тихо… — старший детектив поправляет очки.       — Тишина обманчива. За нами следят. Как только мы выйдем на открытый участок — нас расстреляют, — совершенно спокойно и даже обыденно изрек Дадзай. Тэцуо сразу замедлился, позволяя другим себя обогнать. Осаму никогда не шутит на подобные темы в рабочее время, лишь маскирует правду под шутку, дабы ее легче можно было воспринять.       Эспер считает. Шаг за шагом. Сколько шагов осталось? Двадцать? Семнадцать? Меньше десяти? Дадзай ощущает слежку затылком, чувствует, в какую сторону будет уходить от пули, хорошо помнит расчерченную карту. Он спокоен и давит в себе волнение, от суеты движения стали бы менее четкими, а в его ситуации важно все рассчитывать с точностью до сантиметра. И ни в коем случае нельзя торопиться. Взгляд Осаму цепляется за несколько домов без стекол, а потом парень видит пустырь, на другом конце которого стоят грузовики и валяются мешки. Разведчики нарисовали все довольно точно. Гин открепилась от группы еще на полпути, следуя за одним из людей Дадзая. Сестра его давнего товарища, как и Тиамат, хороша в ближнем бою, но во время перестрелки бесполезна, разумно было поместить ее на левую, более узкую, но открытую сторону врага.       — Ложись!       Секунда. И Осаму уже слышит, как звонко рикошетит пуля от столба. Детектив успевает упасть на асфальт раньше, чем она его зацепит. Тишина была разорвана звуками начавшейся стрельбы, никто не успел опомниться, большинство чисто инстинктивно рухнули наземь, оттого и спаслись, но кого-то позади, судя по всему, новичка, уже ранило, Хаяси быстро оттащил парня в канаву за кустами, дабы того не изрешетили еще больше. Дадзай неуловимым движением легко скинул пальто, подбросив его и взметнув им пыль, чем сбивал с толку стрелков, а после сам закатился за столб, стреляя в человека, стоявшего неподалеку, неудачливый боец находился на балконе.       — Началось! Все по местам! — командует парень, не поднимаясь и оглядывая команду. — Когда первый обстрел кончится у вас будет десять секунд, чтобы пробежать первые сто метров! Пока бежите — стреляйте, не целясь! Насчитаете десять секунд — сразу вниз! Часть их бойцов вылетят вам навстречу, — перекрикивая гром стрельбы, говорил Осаму.       После его слов огонь сразу стих, с секунду еще слышалось эхо от отскакивающих от твердых поверхностей пуль, а потом группа Дадзая рванулась вперед, очень быстро набрав нужную скорость. Более тихие и редкие выстрелы раздались уже от них, когда как с другой стороны прозвучал первый вскрик. «Попали» — хмыкнул Осаму, сам иногда высовываясь, чтобы выстрелить в кого-нибудь, а также параллельно осматриваясь, в попытке заметить очередного снайпера близ себя. Он знал, что территорию с его стороны прочесывает Гин с разведчиком, но себе и своим чувствам доверял все равно больше.       — Семь… — шепчет Осаму под нос.       Около пяти человек, снаряженных в хорошую экипировку, перемахнули через серые, уже освященные солнцем мешки, и направились к людям мафии, все также стрелявших невпопад, хотя, как заметил Дадзай, кто-то даже целился. Он не осуждал своих за то, что они не продумывают, куда стрелять, эсперы сейчас на открытом пустыре, который через секунду снова будут расстреливать, а потому знал, что чаще всего мозг в такие моменты просто отключается.       — Восемь…       Из соседнего куста высунулась Гин, кивая детективу. Первичная зачистка закончена.       — Девять…       Эстакада, вдоль которой американцы и развернули лагерь, закрывала их от солнца. А потому стрелки могли не бояться, что назойливые утренние лучи помешают им. Стратегически выгодное место, Дадзай хмыкает, после снова съезжая ниже по столбу и махнув Гин рукой, дабы уходила за здание.       — Десять.       Кто-то из бойцов ловко хватает противника за бронежилет, разворачивая того спиной к снайперам, а после заваливаясь вместе с человеком на спину, ногами к стрелявшим, дабы уменьшить площадь поражения. Никто уже не целится, стрельба абсолютно беспорядочная, свои боятся попасть в своих, Осаму уже замечает кровь на асфальте, а после легкий ветер приносит ее запах. Прошло не больше пары минут.       — Граната! — клокочет меж домов чей-то голос с той стороны. Дадзай на секунду выглядывает, чтобы понять, что за граната.       — Закрыть глаза руками и лежать на месте! — а после командует, срывая глотку. Он предполагал, что американцы используют светошумовые снаряды, дабы быстро вывести противников из строя, а потому порядок действий обговаривал еще до выхода из штаба. Даже если его бойцы оглохнут на некоторое время, он знал, что они не остановятся, главное, чтобы не ослепли. Он слышит, как кто-то все равно отскакивает, так как человек вскрикивает, а раз вскрикивает, значит его подстрелили, а раз подстрелили так просто, значит защиты на нем нет, раз защиты нет либо ее мало, значит это его человек. Звучит громкий взрыв, Дадзай зажимает уши, приникнув к земле.       Он не был оглушен, но дальнейшие звуки боя для него все равно будто стихли, потонули. Командовать что-либо было уже бесполезно, наверняка, почти все сейчас слышали в ушах лишь адский звон. Часть команды выпала на полторы минуты, так как часть ее была менее подготовлена, Дадзай подстрелил пару таких же дезориентированных противников, что находились близко к гранате в момент взрыва. Те, что были по бокам, очнулись практически через двадцать-тридцать секунд и первые побежали к соперникам, начиная отстреливать всех, кого заметят.       Кровью пахло все сильнее, эспер все четче ощущал то, что он находился на войне, и ему не было радостно от этих чувств. Они навевали воспоминания о заданиях, что раньше давала ему мафия, о подобных перестрелках вспоминать было еще отвратительнее, потому как велись они еще более ожесточенно, да и под пули мог попасть любой, ибо мафия, а тем более те, кто пытался пойти против ее, не заботились о гражданских. Да, они искали место потише, но никого не беспокоило, что на тот или иной пустырь нечаянно забредет условный дедушка. В душе Дадзая скреблись кошки, сцарапывая уже, наверное, последний слой кожи в груди и легких. Он то и дело пытался высмотреть кого-то из командующих Клинка, видел мельтешащие силуэты вокруг мужчины, облаченного в черный балахон, но так и не разглядел точнее, кто конкретно это был. Знал только, что точно не Эдвард. Эти блондинистые волосы Осаму заприметил бы сразу.       Американцы суетились. Это было заметно по их постоянной нервной перестановке за баррикадой, у кого-то то и дело кончались патроны, кто-то не мог нормально застегнуть бронежилет, судя по всему, бойцы только проснулись. Нет, люди Клинка знали, что скорее всего этим утром агентство и мафия совершат на них нападение, но отвечавшие за это сражение командиры, видимо, были куда-то отосланы. Осаму с недовольством подумал, что скорее всего, раз главных осталось мало в лагере, другие получили еще какую-то информацию и отправились на разведку. В войне никогда не бывает все так просто… Детектив отправил в штаб сообщение, чтобы там все были готовы к чему-то и постоянно проверяли ближайшую местность.       Сейчас ситуацию на самом поле контролировали Тэцуо и Хирата, жестами четко показывая остальным, как двигаться, когда ложиться, за кем идти. Все работало как часы, и пока сторона Осаму несла минимальные потери — три человека, не считая того, которого подстрелили еще до начала боя. Тем не менее, асфальт был уже перепачкан алыми брызгами и перемазан грязью, несколько тел лежало в центре пустыря, солнце начинало подниматься выше эстакад, прохлада постепенно уходила, несмотря на то, что Дадзай иногда передергивал плечами от ветра. Отсчитав еще минуту, эспер кивнул Гин, чтобы она вылетала на поле, парень словно выводил очередную шахматную фигуру на доску, пытаясь поставить неизвестному королю первый шах.       Джозеф же по другую сторону поля ждал, когда выйдет ферзь. Уилкинсон был растерян лишь из-за того, что от халатности некоторых глав Клинка страдали пленные, которые должны быть живы и хотя бы приемлемо здоровы, как раз двоих главнокомандующих он послал обратно в дальний штаб, дабы уладили ситуацию. Эдвард все равно уехал оттуда, так что пленным в принципе ничего больше не грозило. Чуть позже американец получил еще одно сообщение и отослал еще пару людей, чтобы разведали ситуацию и помогли другим зачистить некое подорванное место. Джозеф прогадал с тем, что со вторым можно было разобраться в последнюю очередь, а торопиться совершенно незачем. Из-за своей спешки он оказался не готов к раннему наступлению, а потому нормальных стрелков из всех снайперов было процентов пятьдесят-сорок, остальные оказывались среднестатистическими бойцами Клинка. Уилкинсон поправил жилет, тяжело вздыхая и заряжая второй пистолет, эсперы начали применять способности, а значит он сам должен теперь принять участие в этом бою.       Постучав себя по груди и проверив наличие скрытого бронежилета под рубашкой, Осаму сипло вздохнул, ощущая, как по груди разливается все еще немного морозный утренний воздух. Страха не было, зато в глубине легких, может быть, чуть ниже, тлело неприятное щекочущее волнение, присущее таким ситуациям, но оттого не менее противное. Дадзай перезаряжает пистолет, немного жалея, что второй он отдал Хаяси. Судя по всему, Тэцуо в дополнительном оружии сейчас нуждался гораздо меньше. Осаму чувствовал нутром, что сейчас сам вступит в бой, потому как краем глаза успел заметить копошение на стороне противника: кто-то высокий пробивался на переднюю линию, Дадзай чуть позже узнал в нем Джозефа. В папке, которую ему давал Сэтору, было мало информации об этом человеке, даже не указано, эспер ли Уилкинсон вообще, в прочем, это было не столь важно, детектив все равно бы испробовал на нем свою способность. Парень вздыхает, тихо шепнув что-то о Тиамат, а после натягивает привычную фальшивую улыбку и покидает свое укрытие, правда в этот раз конкретная улыбка выглядит больше хитрой, насмешливой, нежели дружелюбной.       Вальяжным шагом направившись прямо к центру, эспер знал, что Джозеф заприметил его сразу, а потому Осаму был уверен, что люди Клинка целиться в него не станут. Они с Уилкинсоном пересеклись взглядами, одарив друг друга одинаковыми усмешками и поняв, что исподтишка стрелять ни один из них не собирается. За это Дадзай уважал Джозефа, еще при первой встрече разглядев среди его основной гнили осколки чести. Все же лучше, чем ничего. Они остановились в середине пустыря в десяти метрах друг от друга и еще с минуту сохраняли молчание.       — Интересные у нас с вами получаются переговоры, Дадзай.       — Самое главное, мирные, Джозеф.       — Тиамат жива.       — Ваше счастье. Надеетесь на благодарность?       — Не моими силами она оставлена в плену, Дадзай. Я голосовал за то, чтобы вернуть ее вам.       — Забавно.       — У меня нет перчатки, чтобы объявить вам дуэль по всем правилам, так что приношу извинения.       — Я тоже прошу простить меня за мою непредусмотрительность.       Их вежливость кажется комичной им обоим, ведь за спиной гремят выстрелы, разносится нецензурная брань, эхом отражается звон клинков, да и в целом кипит сражение. Наверное, их игра в интеллигенцию разбавляет напряжение, тяжелившее обоих. Осаму медленно достает пистолет при дуэлянте, сохраняя зрительный контакт.       — Зачем вы начали эту войну, Дадзай?       — По той же причине, по которой вы воюете, Джозеф.       — Тогда как на счет сделки?       — Я весь во внимании, — Осаму невольно усмехается, после вновь входя в образ утонченного аристократа и с трудом сдерживая ироничную ухмылку.       — Мы не будем стреляться насмерть. Тот, кто первый выйдет из боя, сдастся или окажется не способен к дальнейшему сражению, просто уйдет и примет свой проигрыш. Тот, кто выиграет, не станет убивать проигравшего.       — С моей стороны было бы глупо отказываться от такого предложения. Я согласен.       — Отлично, — Джозеф протянул ладонь для рукопожатия, делая пять ровных шагов к сопернику. Молча кивнув, Дадзай повторяет все его действия. Пожав руки, они разворачиваются друг к другу спиной и расходятся на десять метров.       Вздохнув, Осаму прикрывает глаза. Так как секундант здесь отсутствует, им обоим приходится рассчитывать исключительно на честность друг друга, интуиция эспера не кричит об опасности, он почему-то верит Уилкинсону. Джозеф эдакая крыса. Он умен, но с корабля побежит первым, если тот начнет тонуть. Дадзай видел в нем желание решить все мирным способом, Уилкинсон слишком трясся за свою шкуру, в принципе здраво оценивая шансы Клинка в войне против японской мафии и детективного агентства, плюс ко всему, сей адский союз поддерживают власти. Несмотря на подготовку людей Кровавого клинка, несмотря на их количество и процент эсперов среди них, Джозеф понимал, что война скорее всего будет патовой, либо будет проиграна.       Выстрел свистит совсем рядом, чуть стесывая кожу на левом плече и порвав рубашку, по ранке разливается неприятное сильное жжение, в прочем, его можно игнорировать. Выстрел Осаму же не задел противника вовсе. Уилкинсон гордо вскидывает подбородок, явно довольный результатом, Дадзай же едва сдерживает колкость, лишь про себя хихикая с шутки, сказанной в мыслях.       Джозеф видит в бою позерство со стороны Дадзая. Уилкинсон скинул плащ, совершенно не нужный в сражении, где важна маневренность, и выписывал рядом с Осаму мудреные пируэты, благодаря которым с ловкостью уходил от пуль, Дадзай в этом плане оказывался менее гибок: пластичностью его природа обделила, зато реакция у него была отменная. Даже лучше, чем у Джозефа. Эспер искусно уходил от выстрелов, звучавших все ближе и бьющих по ушам: единственное, что ему мешало, это звуки. Расстояние между дуэлянтами сокращалось с каждой секундой, совсем скоро они едва ли ни задевали друг друга руками, выстреливая в воздух рядом с головой противника: оба не пытались попасть, скорее просто пугая, силясь показать себя более ловкими, более изобретательными. Забавная импровизация, каждый вкладывал в нее весь свой боевой и жизненный опыт, Осаму старался держать голову холодной, продумывая каждое свое действие с филигранной и завидной точностью, Джозеф же больше полагался на скорость и грубую силу. Что ж, теперь Дадзай и сам находил себя позером.       Красивый, страшный танец привлекал внимание, битва за их спинами постепенно угасала, уже преодолев самый накал страстей, в прочем, обоим было плевать. Осаму знал, что сегодня они пришли на базу Клинка только с целью разведки, а не целенаправленно устраивая сражение на пустом месте, в прочем, потому и команда его была немногочисленной.       Он отвлекается, пропуская подсечку, но в последний момент все равно успевает прыгнуть, кидая хитрый довольный взгляд на Джозефа. Неудачно подворачивая ногу от немного кривого приземления, эспер почти падает, успевая сгруппироваться, отталкивается от асфальта свободной рукой, теперь думая, что все же хорошо, что он взял лишь один пистолет. По его расчетам свободная рука сейчас была ценнее двух с оружием. Уилкинсон не стреляет, опасаясь, что пуля срикошетит, а потому лишь резко отводит пистолет в сторону, дабы не потеряться в частоте своих движений, Осаму снова над ним насмехается. В отличие от Джозефа, детектив умел хорошо перестраиваться с одного счета на другой, больше всего боясь стать зависимым от ритма: если ты будешь только вальсировать, другие танцоры быстро поставят тебе подножку, когда ты скажешь «три».       Конечно Уилкинсон видит эти хитрые ухмылки, щурится на Дадзая, но поменять ничего не может. Он привык работать четко в такт, так его научили, сейчас он понимает, что это большая ошибка в системе Клинка, наоборот, нужно было учить и себя, и остальных не цепляться за мысленный счет. Да и среди наставников лишь единицы обладали данными умением, а из верхов только один Эдвард.       Нельзя сказать, что счет — это плохо, если человек имеет большой опыт сражений за плечами и умеет подстроить ритм под себя и против соперника, то четкость действий сложится в удивительную правильную композицию. Но есть оговорка. Соперник должен иметь меньше знаний о схватках, более слабую боевую подготовку и менее острый ум. Дадзай же был полной противоположностью идеального противника. Его движения не были беспорядочными и суетливыми, он сохранял геометрическую точность каждого своего выпада, просто стиль Осаму менял как перчатки, создавая собственный безымянный танец.       Исход сражения-вальса таким как Осаму был бы очевиден сразу, детектив счел бы такую битву самой простой с теоретической точки зрения и легко бы обыграл победителя. Как раз благодаря своей изворотливости, парень с ходу улавливал счет, сначала гибко подстраиваясь под него и расслабляя соперника, а когда тот насытится игрой, думая, что он находится в своем поле и знает все его нюансы, Дадзай бросался вперёд, словно кобра, а после начинал двигаться не в такт растерянному противнику. Простая тактика, он мог в любой момент ее изменить, но пока этого не требовалось: Джозеф, что был гибок физически, на приемы и ведение боя оказывался совсем деревянным. Терялся.       Однако в какой-то момент преимущество оказывается на стороне Уилкинсона, возможно, дело в том, что сам Осаму расслабился, решив, что победа у него уже в кармане. Он пропустил сильный удар под грудь, повиснув на долю секунды на руке Джозефа, а после с хриплой попыткой сделать вдох, упав на колено. Дадзай хорошо знал это гадкое ощущение удушья, а потому смог его проигнорировать, уходя от дополнительного пинка. Американец был сильнее физически, притом удар его оказался тяжелее в два раза, чем себе это представлял детектив. Осаму по большей части стратег, он не был слабым, нет, но и особой физической силой не выделялся. Как говорила Сэм однажды: «Просто полицейский с хорошей подготовкой». Вспомнив о Кроссман, Дадзай невольно грустно улыбнулся, каким-то чудом попадая Уилкинсону в ногу пулей при развороте.       — Скотина! — грозно шипит Джозеф, а Осаму хмыкает, глядя на растворявшийся образ интеллигентного человека, с которым он общался до начала схватки. Лицо американца скривилось, прежние черты стали резче и грубее, Уилкинсон, кажется, собрался окончательно, выходя из прежнего сонного состояния, присущего утру. Да и утро, в прочем, тоже заканчивалось.       Не дав тому опомниться, эспер, стиснув зубы, со всей силы врезал Джозефу по челюсти, с довольством замечая кровь на губах того. Хромая, мужчина перехватил другую руку Дадзая, потянув парня на себя и внезапно прокручивая того так, что детектив оказался повернут к Уилкинсону спиной, что позволило американцу до хруста в плече заломить Осаму руку. Парень сдерживает вскрик, через мгновение перекидывая Джозефа через спину и впечатывая в асфальт позвоночником.       Выстрел в этот раз оглушает его. Пуля пролетела у самого уха, содрав кожу на скуле, когда Дадзай, спасенный лишь рефлексом, отклонил голову. Кажется, Уилкинсон решил пренебречь условиями договора, потому что если бы выстрел был случайный, то оказался бы несколько более рассеянным, здесь же рука американца была предельно напряжена и выпрямлена. Осаму этот факт не позабавил, лишь заставил напрячься и сосредоточиться. Игры закончены, вальс переходит в танго.       Он не стал тратить время даже на колкости, хотя хотел сказать Джозефу о его бесчестии. Взгляд карих глаз становится свирепым, дьявол решает сменить детектива на его воображаемом посту. Ловким движением перезарядив пистолет, Дадзай уходит от попытки сбить его с ног, после бесцеремонно стреляя Уилкинсону в плечо. Для Осаму второй раз за утро звуки тонут где-то в его сознании, гром выстрелов не воспринимается его мозгом, плотно поджатые губы говорят лишь о том, что детектив боле не намерен соблюдать условия договора.       — Крыса! — кричит на него Джозеф. Эспер даже не усмехается, снизу-вверх смотря на американца, атмосфера накалялась все больше с каждой секундой, с каждым установившимся коротким зрительным контактом. Они обменивались мысленными проклятиями, прекрасно понимая друг друга, но еще больше желая отравить самым паршивым ядом.       Дадзай свирепеет все больше, игнорируя в этот раз наведенное на него оружие. Он целится Джозефу прямо в голову и не двигается, когда как простреленная рука соперника безнадежно содрогается, Осаму точно уверен, что пуля попадет ему максимум в плечо, но скорее всего лишь заденет прядь волос. Что-то шепнув Уилкинсону, эспер видит, как начинает вытягиваться его лицо, однако в следующую секунду оба отчаянно зажмуриваются, когда прямо между ними падает вторая светошумовая граната. *Юката — традиционная японская одежда, представляющая собой летнее повседневное хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки. ** Колыбельная, автора которой я, к сожалению, не помню.