Сигнальные ракеты

Забудь о радостных путях, Забудь благоуханья смольные, Наш мир — недели подневольные, Наш мир — молчанье, мрак и прах… (Валерий Брюсов)

      Раны вычищены. Это первая мысль, которая приходит ей в голову, когда Тиамат открывает глаза. Она искренне считает чудом, что она их вообще открыла. Хардман кажется все это сном, потому что впервые за долгое время нытья во всем теле совсем не ощущается, осталась только вселенская усталость и желание спать дальше. Мысли текут совсем вяло, и Тиа не уверена, что хочет продолжать думать. И все же. Ее пулевые ранения чисты от гноя, зашиты и плотно перевязаны хорошими бинтами, в руке находилась игла от капельницы, в пакете с жидкостью судя по всему был морфин.       — Боже… — Тиамат хрипло выдыхает, смотря в потолок. Потолок был белым. «Я в больнице?..» — это осознание медленно доходит до головы девушки. Хардман морщится, но все равно приподнимается на локтях, руки кажутся такими слабыми, что Тиа чувствует себя вдвойне жалко, мелко дрожит от напряжения и все же с усталым рваным вздохом ложится обратно. Толком осмотреться не удалось. Но помещение выглядит обшарпанным, точно не элитная больница и не похоже на пригородную лечебницу в Японии. Даже в Америке на окраинах городов условия по большей части были хорошими.       — Чертов Клинок… — Тиамат однако от этого уже не ощущает волнения. Она свыклась со своим пленом, потому что поняла, что сможет выстоять. Она ведь не сдалась, думая, что умирает, она лишь прекратила сражение, потому что продолжать его не было сил и возможности. Однако груз на плечах легче не стал, дышать от него все также трудно. Тиамат… Тие так сильно хочется обнять кого-нибудь, что ее душат слезы, снова напоминающие своим наличием о слабости Хардман перед миром. Перед всей его жестокостью. О, а жестокости она хлебнула за свою жизнь по самое не хочу. Ощущение тотального одиночества и ледяной незащищенности морозом проходятся по внутренностям, плечи дрожат также предательски, как повел себя Элайотт в этой истории.       — Осаму… — она ощущает себя выброшенным на улицу щенком, бегущим на заплетающихся неокрепших лапках за уезжающей машиной. И падает мордой в грязь. Тиамат физически больно от того, что она не может обнять Дадзая. Обнять всех членов агентства. Обнять Сэм… Пустая комната становится камерой, потому что Тиа одна, наедине с белыми стенами, чью краску украшает паутина длинных трещин, придающая всему безысходность. Безысходность и бессмысленность. Безболезненность и опустошенность. В комнате есть только белая тумбочка. Пустая. Рядом стоит дурацкая капельница. И больше ничего. Окон нет. В ее прошлой камере одно все же было, оно позволяло Тиамат сохранять относительную ясность сознания, а сейчас все так нереалистично, что девушке кажется, что она задыхается в коме. И не может выбраться из пут своего мозга. Она ненавидит свой воспаленный поток мыслей точно также, как ненавидит Кровавый клинок.       Ей хочется начать биться в припадке и кричать что есть сил, но Тиамат просто глухо скулит, чувствуя на языке соленый привкус слез, а после начинает ощущать пульсирующую тяжелую боль в голове, давящую на правый глаз. Кончается морфин?.. Что ж, замечательно. Любая другая боль лучше этой несуществующей лихорадки. Самое настоящее сумасшествие. Может это просто сон и Тиамат скоро проснется. В этой же комнате с этой же капельницей, но рядом кто-то будет. Хотя бы Эдвард.       Шепот в голове резко обрывается. Спокойствие, наверное, фальшивое, но Тиамат достаточно и этого, она вытирает ладонями остатки влаги на щеках и собирается с мыслями. «Мне нельзя больше раскисать» — она не в камере, ее подлатали. Это ли не тот призрачный шанс на побег? Ей осталось лишь разведать обстановку, а потом воспользоваться случаем. Главное не упустить момент, успеть ухватиться за эту нитку надежды, пока железная дверь камере снова не захлопнулась, пока у Хардман еще есть силы. Тиамат считала сейчас это своей миссией — спасение себя. В каком-то смысле, Тиамат была залогом успеха в битвах и войне для агентства и мафии. Хотя бы потому, что, если бы она была сейчас с ними, они не растрачивались бы на такую большую осторожность в действиях. Не беспокоились бы за нее. Она не знала о том, что происходит снаружи и как обстоят дела, но была абсолютно уверена в том, что за нее волнуются. Это ощущение грело.       Однако сейчас ей не остается ничего, кроме как закрыть глаза и спать до того, как к ней кто-нибудь зайдет. Руки с обеих сторон наручниками прикреплены к скрипучей койке, благо ноги не были ничем пристегнуты, а то Тиамат так не смогла бы заснуть. Она закрывает глаза и почти сразу проваливается в яму черного забытья, почти чувствуя ветер от падения и щекотку под ребрами. Внутри сознания прохладнее, чем снаружи, истерзанный разум остывает и в мыслях остается только спокойствие. Тие чудится прибрежный шум… Крики чаек и соленый морской воздух, океан прекрасен, ведь она больше не боится его вод.

«Дурак…»

      Кем они были друг для друга? Кем они являются? Сэм бы сказала, наверное, что Тиамат и Дадзай — звезды, что образовали созвездие самое прекрасное и яркое из всех. Но звезды так мудры и далеки, что Тиа не осмелилась бы сравнивать себя именно с ними. Океан и бездна, слившиеся воедино и ставшие одним целым, океан олицетворяющий бездну и бездна олицетворяющая океан. Да, может быть и так.

«Но если более приземленно…»

      Сигнальные ракеты. «Мы — сигнальные ракеты». Ракеты — это земные звезды. Пылают бок о бок, освещают друг друга, озаряя путь внутри бездны и океана, ведут в правильном направлении. Сияют и никогда не перегорят, потому что потом станут звездами внутри бездны. А внутри бездны все циклично. Все перерождается.

«Мы цикличны…»

      Мысли вскоре вспыхивают яркими красками воспоминаний: Тиамат думает о том, как замечательно утром в их с Дадзаем кухне. Окно обычно приоткрыто, потому что летом с закрытыми окнами жить слишком жарко. В помещение робко проникает ветер, ощупывая виски входящей в кухню сонной Тии своими мягкими прохладными лапками, птицы еще только просыпаются и начинают петь. Хардман обычно могла сонно застыть в такой атмосфере, слушая, как приятно шелестит листва и скрипят старые деревья от качки, пол золотится осколками изрезанного тенью ветвей солнца, ногам от этого тепло. Утро словно затягивает Тиамат в свои родные материнские объятия, мягко сдувая остатки сна и провожая Хардман в новый день.       Хорошие воспоминания баюкают девушку, и ей чудится, будто она лежит на мягком диване дома под пледом, над ней нависает Осаму, приставший на носочки: он пытается тихо открыть окно, чтобы впустить немного утреннего свежего воздуха в помещение. Потом он привычно смахнет прядки разметавшихся волос с ее шеи и лица и ненадолго замрет в размышлении, пытаясь просчитать, разбудит ли Тиамат сейчас легкий поцелуй. Затем вздохнет и тихо шаркая тапками ретируется в кухню, чтобы попытаться без шума приготовить кофе. Хардман всегда просыпается, когда Дадзай открывает окно.       Тиамат полюбила утро, когда начала жить в Японии. Раньше утро всегда ассоциировалось со стрессом. Поначалу из-за ранних подъемов в школу, потом из-за утренних сборов в Клинке, получения заданий и тому подобной гадости. Утро раньше значило встречу с людьми, которым Хардман боялась и ненавидела, но с переездом и спасением ранние часы стали самым настоящим блаженством. Временем спокойствия. Легкое волнение все равно порой опаляло грудь, но было лишь быстро проходящей вспышкой, сейчас Тиамат сама научилась прогонять это ощущение. И лечило вовсе не время. Лечили люди.       И она обязательно сбежит. Ради всех этих людей.       Дадзая по вечерам настигает та же лихорадка, жаром распирающая его изнутри и давящая ужасным напором на грудную клетку. В тишине Осаму слышит скрипы своих ребер. Поэтому, приходя домой, всегда включает воду. Лишь бы что-то шумело на фоне. Лишь бы уставшее сознание воображало образ домашней Тиамат, что моет посуду в кухне. Вода шумит и капли стучат по тарелкам. Но Тиа все еще у Клинка. Дадзай в безысходности бродит на одном месте по кругу, с силой сжимая кудрявые пряди в руках, давит себе на виски ладонями, силясь заглушить гул мыслей в голове. Мозг кидается ворохами образов, а Осаму кажется не замечает, как под нос шепчет необдуманные фразы, посланные ему мыслями, дабы вызвать эмоции, ведь нарыв хочется вскрыть уже давно. Лихорадка становится всеобъемлющей. Всесильной и всепоглощающей. Эспер думает, что стены сдвигаются. Ему хочется выбежать за дверь от внезапно возникшей у него клаустрофобии, но он кажется не понимает, что такое бежать. И продолжает топтать тропинку в середине комнаты. Шаг за шагом. Шаг за шагом.       Дадзай ненавидит покер. Но все вокруг заставляют его играть и думать. Зарываться в чернь своей бездны в голове, где все одинаково тошнотворное и угнетающее, детектив тонет в ней и захлёбывается, изредка всплывая и передавая остальным новые тактики и планы боев, а потом все: и детективы, и мафия снова окунают его в черный беспросветный океан. Где холод жаркий. Где нет мыслей и их слишком много: они роятся, вьются, как обезумевшие, потом обвиваются петлей вокруг горла и душат, утягивая на самое дно бездонной черноты.       Хочется кричать, но голоса нет. В этой бездне нет ничего и есть «ничего». Ничего — это единственное, что сопровождает Дадзая всегда. Бесконечно. И оно оказалось в этот адский год сражено появившимися «всем» в лице Тиамат. И теперь Клинок забрал ее, швырнув детектива в несуществующий кипящий котел с черной водой. Осаму резко останавливается. Долго смотрит на лежащий на спинке дивана свитер Тиамат и мысленно прокручивает в голове их неудачную вылазку в Корияму. Они пробыли там не больше двух дней, а потом сразу же были вынуждены вернуться в Йокогаму… Винил ли он во всем в этом Аяко, так безрассудно использовавшую свой телефон? Конечно винил, но не позволял этой злости выплескиваться наружу: это было абсолютно не нужно, да и по большей части вина лежит на Кровавом клинке, а не на беспечной Миуре. Возможно дело ведь было действительно не в чертовом телефоне. Кто знает, может быть они упустили кого-то, кто еще с начала поездки сел им на хвост. А может быть и то, и другое.       Детектив хватает родной свитер, утыкается в него лицом и, вбирая носом любимый запах, позволяет себе на несколько секунд абсолютно потеряться в пространстве и времени, уплывая куда-то вместе со своими воспоминаниями вглубь изнуренного мучительными размышлениями сознания. Осаму очень устал. Ему настолько одиноко в этой чертовой душной квартирке, что он готов спать на лавке во дворе общежития, лишь бы не ощущать этого давления. Порой кажется, что здесь вовсе полнейший безжизненный вакуум.       Дадзай с тяжелым грустным стоном заваливается на диван, жалобно скрипнувший от рухнувшего на него веса. Детектив что-то нечленораздельно мямлит, крепче обнимая колючий старый свитер, Тиамат в нем уже никуда не выходила, этот свитер считался домашней одеждой, а потому пах он только домом и Тией. Парню дурно от жары и духоты. Он надеялся, что это лето будет прохладнее, ибо поначалу солнце совсем не грело, однако последнюю неделю вселенная словно желала испепелить всех неугодных и неразумных. Агенты мафии и детективы расплывались в офисе, как зефир на сковородке, а вода в кулерах кончалась быстрее, чем в африканских оазисах. После первого столкновения японцев с американской организацией прошло четырнадцать дней, Осаму не особенно вновь хотел выходить на поле брани после дуэли с Джозефом. Их оглушило тогда светошумовой гранатой, и черт знает, что было после, ибо из-за белого марева перед глазами и звона в ушах эспер ничего не смог понять, Дадзай только знал, что его вытащил Хаяси. Да и сейчас его физическое участие в конфликте не требовалось. Из-за внезапно начавшейся жары были приостановлены военные действия, хотя люди Клинка к температуре кажется адаптировались быстро, судить об этом можно было по их нарастающей наглости, ибо в начале недели они были согласны на переговоры, но через три дня сорвали встречу.       Тогда их целью была действительно простая разведка. Пока война только начинается — обе организации слепы как новорожденные котята: никто о положении друг друга толком не знает, а потому Дадзай сам вызвался возглавить тот первый отряд две недели назад. Он действительно не ожидал, что лагерь американцев будет так близко расположен к эстакадам и жилым постройкам. Был готов, но не ожидал. Это было умно со стороны противника, ибо несмотря на то, что Министерство эсперов обещало прикрыть детективам тылы, оно все равно не всесильно, а потому если ущерб частной и городской собственности будет слишком большой, после конфликта пойдут серьезные разбирательства. Говоря о правительстве Японии и его отношении к данной ситуации: на первый взгляд может показаться, что власть закрывает глаза на происходящее, но на самом деле это совсем не так, о чем говорит хотя бы вмешательство Министерства эсперов и Министерства иностранных дел.       Если объяснять в общих чертах, что происходит: ранее конфликт Кровавого клинка и японской мафии носил локальный характер, Министерство эсперов и Министерство иностранных дел знало о нем, но лишь немного и не вмешивалось, так как вся паутина влияния мафии предполагала то, что эти две организации справятся между собой сами. (Мафия так или иначе сотрудничает с правительством, а правительство с мафией, это взаимозависимые отношения). Грубо говоря, если бы в эти разборки полезли правительственные службы, данные распри между организациями могли возыметь слишком глобальный уровень, невесть что за собой повлекший. Эскалация конфликта, произошедшая сейчас, привела к тому, что в ситуацию было вынуждено вмешаться агентство эсперов. Детективное агентство эсперов — это частная организация, имеющая большую сферу влияния среди других организаций, как легальных, так и нелегальных, агентство подчиняется правительству и по большей части действует по запросам правительства, однако прямых связей с ним не имеет. Крупную часть бюджета детективного агентства эсперов также составляют деньги Министерств и других верхушек, так как многие дела им передаются прямо как поручения от власти, чаще всего такие задания связаны с поимкой эсперов или расследованиями по делам эсперов, так как на людей со способностями обычная полиция порой повлиять не в силах. Так что на нынешнюю ситуацию с Кровавым клинком правительство Японии уже обратило внимание, влияя на нее через детективное агентство Йокогамы. Ситуация пока не требует других более радикальных действий.       — Черт, опять я думаю об этом дерьме… — Дадзай раздраженно переворачивается на другой бок, подминая под себя свитер Хардман, однако после все равно садится, чтобы открыть окно. В комнату хлынул свежий ночной воздух, стало немного прохладнее, и Осаму наконец вздохнул полной грудью, опуская подбородок на спинку дивана и прикрывая глаза. Обычно в такие моменты к нему под бок несмело забиралась Тиамат, с минуту ерзала, устраиваясь поудобнее, а потом клала голову ему на плечо и, засыпая, смотрела на листву.       Дерево за окном и правда красивое. Ныне одинокие тени, проникшиеся печалью Дадзая, мягко опадали ему на лицо и колыхались от ветра снаружи, детектив иногда приоткрывал глаза, дабы вновь увидеть красивые проблески света от уличного фонаря, что сочились сквозь пышную крону, но после опять пытался уснуть. Эспер подтягивает свитер Хардман и подсовывает его себе под щеку, зевая и снова позволяя векам сомкнуться. Ветер ласково сдувает вьющиеся непослушные пряди с лица детектива, а ему кажется, что это Тиамат касается его щек прохладными пальчиками, возвращая Осаму малейшим своим касанием к жизни. Лихорадка схлынула, оставив после себя лишь тяжесть в голове. Дадзай продолжает представлять, будто Хардман сейчас сидит напротив него, и легко и задумчиво улыбается, ощупывая его волосы на висках и макушке, проводит невидимые линии на щеках, подбородке и переносице, забирает внутренний жар его сознания, даруя блаженную ясность и легкость.       Осаму так и засыпает, сидя напротив распахнутого окна под утешающую музыку ветра и листвы…       Лето пахнет воистину прекрасно. Свежий запах лета баюкает и успокаивает душу, а по мягкости его совершенно ни с чем не сравнить. Лежишь. Лежишь. Вокруг поют разбуженные утренним солнцем птицы, хлопают крыльями, над головой шумят уже пышные деревья, иногда робко ронявшие листья от сильного ветра. Лето пахло жизнью и зеленью. Любовью и морем. Рико последнее время много об этом думала. Ей кроме усталых разговоров с собой в голове ничего и не оставалось. Доцветала сакура. В этом году она припозднилась из-за холодной весны.       Сегодня ветер очень тихий, осторожный и неуверенный. Порой вовсе пропадавший. Скорее всего скоро будет гроза. Однако он всегда старается разбудить Ёкоту с утра. Ветер и сейчас ненавязчиво оглаживал щеки спящей неспокойным сном разведчицы, возвращал в голову свежесть, наполнял хоть какой-то энергией. С его приходом ноющая такая же неспокойная боль отступала. Машину встряхивает на ухабе, Рико больно ударяется головой и вздрагивает, окончательно приходя в себя и выныривая из омута своих спокойных мыслей, шум деревьев разбавляется ревом мотора и скрипом колес старого пикапа.       — Боже мо-о-ой… — тянет девушка, пытаясь перевернуться. Перед глазами все ужасно поплыло, живот скрутило и Рико сморщилась, готовясь к тому, что ее в любую секунду стошнит. Руки разведчицы были связаны за спиной грубой веревкой, в прочем, за две недели Ёкота к этому уже привыкла. В виски начинает неприятно тюкать, после это тюканье переходит в нарастающие тяжелые боли в лобной доле, пульсацией иногда отдающие в макушку. Тошнота отступает, и девушка пытается спокойно вздохнуть и сесть.       — Лежать! — слышится хриплый грубый голос, неприятный внешне мужчина в черном плаще грубо дергает Рико за плечо и, едва ли его не выворачивая, укладывает Ёкоту обратно на пол багажника. Вроде бы по началу рефлекторно дернувшись, девушка хотела ударить человека ногой, однако ноги тоже были связаны.       — Ну конечно же… — голос ужасно сел. Разведчица больше всего на свете сейчас хочет выпить стакан воды.       — Они оклемались, Фрэнк? — этот голос Рико узнает. Их перевозят из пункта в пункт уже в шестой или в седьмой раз и обладатель этого низкого прокуренного голоса всегда ездит с ними. Вероятно, этому человеку и поручено руководить операцией по перевозке пленных. Мысли становятся еще более ясными, пелена перед глазами прекращает закрывать обзор на утреннее еще розоватое небо и Ёкота начинает чувствовать себя немножечко лучше, осматриваясь по сторонам. Она каждый раз, когда их с Миурой грузили в багажник или кузов той или иной машины, лелеяла жалкую надежду на то, что ей выпадет шанс на побег. Однако снова и снова разочаровывалась в себе. Их с Аяко постоянно накачивали всякой гадостью: наркотиками, снотворным и транквилизаторами, так что обе девушки порой не могли даже двигаться, а в минуты прозрений, когда жара и удушье черноты отступают, сил было настолько мало, что Ёкота порой даже не могла сидеть и долго держать голову приподнятой. Наверняка ее спутница уже молилась о том, чтобы кто-то из американских псов просто перепутал дозировку, Рико ее даже жалела, потому что сама разведчица эти состояния переносила полегче и чаще приходила в себя.       — Да, очнулась, глазенками вон хлопает. Вколоть еще дозу?       — Не нужно, мы почти приехали. Мало ли еще откинется.       — Ох и почему до допросного пункта так далеко… — слышится третий гораздо более молодой мужской голос, хотя Рико сказала бы, что даже мальчишеский.       — Не нуди и не нервируй меня, а то пойдешь до него пешком.       Ёкота сдерживает усмешку, с трудом поворачивая голову и вновь уплывая в какие-то своим далекие размышления. Пикап старый и ржавый, ужасно скрипит, когда они наезжают на малейший ухаб, а ямы тут попадаются довольно часто, так как едут они по какой-то явно далеко расположенной от любых населенных пунктов дороге, возможно вообще проложенной абсолютно недавно людьми Клинка. В общем, только Богу известно, где они находятся. Стекло, находящееся между багажником и салоном автомобиля выбито, вероятно, машина еще и угнанная, либо найденная где-то на свалке, ибо корпус изрядно поела коррозия. Уже и не разберешь, какого автомобиль был цвета изначально. Девушка опускает взгляд ниже и смотрит на Аяко.       «Попали мы с тобой, подруга…» — Рико очень смутно помнит ту ночь, когда здание агентства было подорвано. Она точно знает, что очнулась на какой-то момент и, убедившись, что Миура жива, вырубилась снова. Вероятно, люди Клинка ночью прочесывали завалы, забрав их с Аяко до приезда полиции и скорой. Ёкота ужасно корила себя всю первую неделю из тех двух, что они находились в плену, за то, что не собралась тогда с силами и не сбежала, а позволила себя так легко поймать — словно бабочку в сачок. Однако сейчас это жуткое тягучее чувство вины и обиды на саму себя постепенно рассеивалось, Рико старательно убеждала себя в том, что ничего не смогла бы в тот момент сделать. Ей в память врезались слова Аяко, сказанные, когда та была в сознании и в более-менее нормальном состоянии: «Мы обе тогда мощно приложились головами и мы не супергерои, чтобы быть идеальными. Мы даже не эсперы…». Порой Миура казалась разведчице даже умной…       Аяко без сознания. На ней лишь какая-то сорочка, найденная где-то американцами в их первом штабе, ибо та пижама, в которой Миура была во время взрыва, оказалась порвана в нескольких местах и спадала с девушки. В прочем, нынешняя одежда редактора тоже выглядела теперь не самым лучшим образом: вся грязная, где-то виднелись не отстиравшиеся капли чьей-то крови, где-то кровь была уже свежей, потому что с пленными в штабах Клинка не церемонились, а подол был мятым и рваным. Аяко выглядела измученно: бледная, как простыня, с разбитой губой, только-только зажившей на днях, под глазами пролегли темные круги, а сальные взлохмаченные волосы спутывались в неряшливые неопрятные колтуны, челка липла ко взмокшему от пота лбу, а сама девушка тяжело дышала и с большим трудом сглатывала во сне. Когда проснется, явно будет чувствовать ту же жажду, что и Рико сейчас.       Машину вновь сильно тряхнуло. Мужчина, что сидел в багажнике вместе с пленницами, нецензурно выругался, оглядываясь на дорогу и проклиная ее шепотом под нос. Все же не удержавшись и тихо хихикнув от этого, Рико поймала злой взгляд в свою сторону, американец ничего не сказал, но многозначительно переложив винтовку из одной руки в другую. Решив больше не провоцировать этого большого серьезного парня, как в мыслях окрестила его девушка, Ёкота улеглась поудобнее, рассматривая мерно плывущие по небу облака.       — Где же мы… — шепчет разведчица, печально вздыхая и кажется снова начиная засыпать. Усталость брала свое. Абстрагируясь от шума автомобиля, Рико снова сосредоточилась на своих ощущениях, совсем немного улыбнувшись, когда знакомый дружелюбный теплый ветер коснулся ее руки, провел линию по плечу и, огладив шею и лицо, зарылся девушке в волосы, колыхнул их и полетел дальше. Ёкота задумалась о том, что возможно этот легкий ветерок шептал ей что-то о делах в агентстве и мафии, да, это по-детски глупо, но разведчица не могла перестать вслушиваться, ощущая себя теперь не так одиноко. Жизнь постоянно ставила ей сложные задачи. Сейчас, как понимала это Рико, была контрольная проверка.       Она сама не заметила, как уснула.       Пробуждение Миуры было отнюдь не мирным и спокойным. Сначала она вздрогнула от громкого хлопка и скрипа, а потом ее грубо дернули за ноги, стаскивая из багажника на землю. Спасибо высшим силам, что под голову ей не попался камень. Пульсация давила на череп изнутри, уши то и дело закладывало и Аяко казалось, что из них у нее вот-вот потечет кровь от такого давления. Редактор оглянулась, заметив рядом с собой глухо ругнувшуюся Ёкоту, вытащенную из пикапа таким же аккуратным способом.       — Чтоб вас всех…       — Где мы?.. — Аяко поражается, насколько хрипло и слабо звучит ее голос.       — Я не Гугл-карта, Миура.       Не успев возмутиться грубости своей собеседницы, девушка снова чуть ни подпрыгнула, когда к ним с Ёкотой подошли двое мужчин. Приготовившись уже к тому, что им сейчас снова что-то вколют, редактор уже даже не протестовала, только зажмурившись и сжавшись всем телом. Однако укола не последовало. Им только перерезали веревки на ногах.       — Вставай, — мужчина грубо поднимает Ёкоту за локоть.       — А если я не могу идти?! — скалится на него Рико.       — Тут тебе не детский лагерь, спрашивать не будут. Вперед, пошла, — дулом винтовки толкнув японку в спину, сам вскоре обогнал разведчицу, ведя ее в какой-то странный железный ржавый корпус, больше похожий не на базу, а на место для расстрела. Аяко, шедшая следом за Ёкотой, ловит себя на этой мысли, сглатывая и ощущая с ужасом, как дрожат ее коленки и как сильно крутит живот. Дверь ангара с громким для больной головы Миуры скрипом и скрежетом открывается, внутри ничего особенного: ящики, мешки с провизией, какие-то сваленные в кучу старые матрасы. Место, больше похожее на склад.       — Странная у них какая-то база…       Аяко солидарна с мыслями разведчицы. Внимательно вслушиваясь в каждый малейший шорох, Миура всматривается в высоко расположенные грязные окна ангара, за которыми виднеется густая листва деревьев. В ангаре холодно, особенно если участь то, что редактор идет по бетонному полу босиком, да и сорочка не сильно согревает ее тело. Девушка тормозит и запинается, когда как замыкающий их дружный строй киллер толкает ее вперед.       — Черт, да где мы вообще… — от этого хрипловатого и еле слышного ворчания Рико становится немного спокойнее. Раньше Аяко данная привычка Ёкоты сильно раздражала.       Мужчина впереди дергает дверцу какого-то люка, открывая проход вниз.       — Что за чертовщина… — снова бубнит девушка, шагая вперед и начиная спускаться вниз по лестнице. Миура заостряет свое внимание на том, что стены, укрепленные деревянными балками, увешаны вделанными в них лампами. Тут есть электричество. Эту базу Клинок обосновал уже очень давно. Либо это был чей-то бункер, и американцы его просто нашли.       Они ступают в какой-то коридор, где стены уже не земляные, а бетонные, ламп становятся больше и светят они ярче. Девушки видят перед собой множество железных ржавых дверей. «Все-таки похоже на место для расстрела…» — Миура едва ли не произносит это вслух, снова замедляясь и снова получая тычок в лопатку. Они, проходя вперед, идут мимо этих металлических дверей, поначалу редактор пытается их посчитать, но потом бросает это дело, отвлекаясь на мигнувшую лампочку и дергаясь, Аяко кажется, что в паре камер раздаются шорох или всхлипы, однако в коридоре все такая же мертвая тишина. Вскоре они встречают несколько групп других киллеров, судя по всему дежуривших в этом коридоре, значит тут все-таки были пленные помимо Рико и Аяко.       Группа останавливается и что-то спрашивает у ведущего их человека.       — Холодно, как в морозилке, не удивительно, что эти придурки носят плащи…       — Я бы тоже не отказалась от плаща… — шепчет в ответ Миура.       — Иди давай, — в диалог снова врывается их сопровождающий, благо в этот раз не ставший тыкать девушку. Они снова зашагали вперед. «Этот коридор бесконечный?» — Миура на секунду снова замедляется, когда проходящий мимо мужчина кивает другим и киллеры отдают ему честь. Сглатывая, Аяко не решается посмотреть ему в лицо, лишь замечая, что он отпирает ключом одну более-менее не ржавую дверь и заходит внутрь.       — Тиамат…       — Что?! — Рико резко прерывает их строй, разворачиваясь на пятках.       Аяко сама не верит тому, что видит всего пару секунд. Она старательно всматривается в возникший перед взором силуэт в серой футболке, видит, как тот высокий мужчина в плаще заходит внутрь судя по всему не камеры, а помещения схожего с больничной палатой, а после всего на мгновение сталкивается с усталым взглядом янтарных глаз, почти вздрагивая. И дверь закрывается.       — Где Тиамат?! Тиамат! — Рико словно просыпается от своего вареного состояния, кидаясь к двери, однако ее быстро хватают, сжимая в кольце рук, а потом вкалывают ей судя по всему транквилизатор, потому что Ёкота достаточно быстро выключилась, обмякнув в руках киллера. Миура не знает, как себя повести, просто стоит как вкопанная, слыша, как стучит внутри ее сердце, чувствуя, как маленькие неприятные мурашки бегут по плечам и спине, а после в непонимании оборачивается на сопровождающего.       — Шагай, — невозмутимо сказали ей, рука в кожаной перчатке ложится ей на плечо и разворачивает Аяко снова. И она идет дальше… Сама не понимая теперь зачем и куда.       — Что это было?.. — Тиамат была уверена, что слышала, как ее кто-то звал по имени. И она не хотела верить, что это просто оказалось очередным ее глюком. Джозеф вешает ей новую капельницу с морфином, бегло окидывая ее некоторые повязки взглядом, а после отходит к тумбочке, достав из нее треснутый высокий стакан.       — Не понимаю о чем ты.       — Кто кричал? — Хардман хмурится.       — Я пришел с тобой поговорить, Тиамат, — серьезно изрекает Уилкинсон, наливая в стакан воды из своей фляги, а после небрежно ставит туда несколько желтых красивых полевых цветов. Окинув взглядом сию композицию, мужчина подтаскивает к себе стул, сев рядом с койкой девушки.       — Как ты знаешь, война началась.