Сигнальные ракеты

И кажутся сердцу знакомы И эти напевы тоски, И пенные эти изломы, И влажные эти пески, И этот туман серо-сизый Над взрытыми далями вод. Не с вами ли, древние фризы, Пускался я в дерзкий поход? (Валерий Брюсов)

      — Дай нам расположение штабов мафии, — холодно и спокойно чеканил высокий темноволосый круглолицый мужчина, крепко держа своей огромной рукой намотанные на кулак волосы Рико, отчаянно отхаркивавшей кровь. — Я понимаю, тебе трудно говорить с разбитым носом и трижды прокушенным языком, но нам действительно нужна эта информация, милая. Как только ты нам ее дашь, твой допрос окончится и тебя вернут в камеру, а потом и вовсе подлечат. Так что будь хорошей девочкой, — американец натянул волосы Ёкоты сильнее, заставляя ту сдавленно и беспомощно закряхтеть сквозь зубы.       — Хотите сказать… Хотите… — попыталась ответить разведчица.       — Что? Что такое? — наигранно вежливо улыбаясь и строя заботливую мордочку, ее палач наклоняется к ее уху.       — Хотите сказать, что лежащая в лазарете Хардман вам что-либо сказала? Да ни в жизнь не поверю, — сплюнув кровь в сторону вместе с осколком заднего зуба, девушка серьезно нахмурилась. В ней действительно были сомнения на счет нынешней чистоты Тиамат, однако разведчица уверенно убеждала себя в том, что та ничего бы не сказала Клинку. Хардман не сдалась бы так просто. Тем более, когда на кону не только жизни людей ДАЭ и ее понятия о чести и совести, но и жизнь самого идиота Дадзая. Ёкота не очень хорошо разбиралась в людях и очень часто ошибалась, относилась к кому-либо предвзято, смотрела через призму исключительно прошлого той или иной персоны, и уж тем более не верила в честные взаимоотношения, считая, что «понимание» — это исключительно обоюдная милая фальшь. Однако история Дадзая и Тиамат не могла не вдохновлять, Рико не каменная, ее тоже тронуло: все эти мимолетные неясные взгляды, взаимообмен теплотой, строгий голос эспера, резко сменявший жесткость на мягкие нотки, стоило зайти речи о Хардман, и нынешняя резкость движений, растерянность в глазах и тяжелая видная на нем пелена печали. Для Ёкоты это все выглядело как самая настоящая человеческая магия. И разведчице искренне хотелось увидеть больше, а в будущем может быть обнаружить нечто подобное и в своей жизни. И если уж Тиамат готова положить на наковальню собственное окровавленное сердце за это, то, должно быть, такие чувства стоят того, чтобы их защищать и уважать.       — Конечно сказала! С чего бы ей было молчать, Ёкота Рико? Думаешь, какие-то там поигрушки в отношения между ней и тем японцем были для нее настолько ценны? Преданность родной организации превыше всего. Тебе ли не знать? — полный ехидства и едкой насмешки голос сочился по помещению, эхом отражался от стен, и не хотел затухать. Девушке стало мерзко и гадко, а после подобного заявления в сторону Тиамат и вовсе хотелось помыться. Рико передернула плечами.       — Не сдалась… Не сдалась бы. Хотя бы ради придурка Осаму. Вот и я не сдамся.       — Боже мой какая прелесть, ты им что, собачка? — схватив с подноса уже грязный нож, мужчина внезапно воткнул его девушке в бедро. Сдержанно вскрикнув, Рико глухо зарычала сквозь зубы, жмуря глаза и несильно царапая подлокотники оставшимися ногтями. Но это все еще было не так больно, чтобы заставить ее хотя бы плакать.       — Если хочешь… пусть будет собачка. Друг семьи. Сестра. Без разницы. Все лучше, чем безмозглый клинковский падонок!       — Хрень собачья, — сплюнув в сторону, мужчина со всей силы врезал в уже опухавшую от первых десяти ударов скулу, заставляя девушку вновь прикусить язык и охнуть. Говорить и правда становилось сложно. Челюсти вовсе не хотели открываться после подобной встряски, правую сторону все еще дичайшее сводило из-за сколотого зуба, левая часть была одним сплошным синяком, из обеих ноздрей Ёкоты вяло бежали капли крови, разбитые в месиво губы подрагивали и слипались, Рико тошнило от головокружения и металлического привкуса во рту. Тем не менее, свое жалкое положение разведчица все еще не считала критическим. Она еще могла дышать, могла хамить своему палачу, способна была пошевелить руками и ногами, повернуть голову, видеть и слышать, что происходит. Сознание не меркло, ничего не пытались утащить в темноту, наоборот, для Рико все было как никогда ярким в голове и чистым в мыслях, разведчица думала. Думала, как сбежать, поглядывая на старую камеру в углу помещения, огонек на которой горел, но еще ни разу не мигнул. Бункер ужасно старый, с уже наполовину истлевшей проводкой, в той части, в которую ее привели, даже лампы почти не горели, рабочих, по крайней мере, было меньшинство, а трещины в стенах так и вовсе поражали воображение. Огонек на камерах, которые Ёкота видела коридоре, мигал, если в объектив попадало движение, да и те камеры, что были в коридорах, на вид были в разы массивнее и к стене присоединялись большим количеством проводов. В помещении вообще не наблюдалось кабелей, исключая тот, к которому была прицеплена полудохлая люстра, вяло освещавшая девушку сверху. Значит, разумно будет предположить, что камера не рабочая, либо вовсе муляж, дабы допрашиваемые не расслаблялись. Рико не настолько важная персона, как та же Хардман, а потому об ее допросе вряд ли потребуется отчет, прилагающий к себе видеозапись. А раз запись не ведется, значит у девушки был шанс сбежать без поднятия шума.       Неподалеку от нее стоит столик на колесах, на котором находится поднос с разными колющими и режущими предметами, благодаря обилию крови, ее руки неплохо скользят по подлокотникам, а значит, чисто теоретически, Рико может высвободить хотя бы одну, желательно, правую, чтобы схватить что-нибудь со столика, а сам столик толкнуть в парня, дабы ввести его в секундное замешательство. Пары секунд ей хватит, чтобы высвободить вторую руку и хотя бы одну ногу, а дальше придется действовать по ситуации. Осложняло положение то, что у палача был с собой пистолет, правда вот, заряженный или нет — вопрос, играющий сейчас наиважнейшую роль. Будет ли у нее это мгновение, до того, как пули окажутся в магазине? В любом случае, она успеет хотя бы немного увернуться, закрыться деревянным стулом или подставить под пулю более удачное место.       — Неужели… ох… — с трудом выдохнув, Рико запрокинула голову поудобнее, с презрением и насмешкой глядя на собеседника. — Неужели у вас там все так плохо, раз вы вынуждены пытать каждого попадающего к вам пленника? Вы, вроде, позиционировали себя, как максимально крутые ребята, у которых есть на Якудза вся информация.       — О, тебе захотелось поболтать? Хороший знак, — отложив нож на тот самый столик, мужчина чуть отошел от Ёкоты, смотря в ее измученное и изувеченное лицо. — Понимаешь ли, дело в том, что с японской мафией мы сотрудничаем уже много лет, но теперь вместе с ней бок о бок сражается еще и ДАЭ. Верха напрягает это обстоятельство. Какие у Якудза планы на эту организацию?       — О-о-о, так вы, ребятки, понятия не имеете, что делать с мелкой назойливой организацией детективов? Вроде бы мафия должна была предоставить вам информацию об этом? Или что, Сэтору вас продинамил? — Ёкота практически смеется, передергивая плечами снова, и, опять подлавливая взгляд мужчины, незаметно старается высвободить руку. Интересный психологический прием: пытаешься заставить смотреть собеседника в другую точку, параллельно делая в противоположной то, что тебе нужно.       — Рико, может побыстрее перейдем к сути вопроса? — американец щурится, теряя терпение, Ёкота снова запрокидывает голову.       — Как же неприятно, когда из носа течет столько крови, знаешь, мне теперь не очень удобно отвечать на вопросы.       — Расскажи мне про планы мафии на ДАЭ и про Дадзая Осаму, и тогда я, так уж и быть, заткну тебе нос ваткой, — собеседник снова расплывается в своей ехидной волчьей улыбке.       — Хорошо. Допустим, я расскажу. Если у меня будет карта перед глазами, даже смогу показать, что и где расположено, — хмурясь, девушка упрямо смотрит мужчине в лицо. — Но что потом? Ты сказал, сдашь меня в лазарет. Дальше что? Почему допрашивают только меня, а Аяко нет?       — Аяко бесполезная, — парень всплеснул руками и рассмеялся.       — Не могу не согласиться, но…       — Что «но»? Мы специально выбирали ее для послания об угрозе войны. У нее нет ни родных, ни друзей. О ней толком никто не знает. И она глупая, как пробка. Однако просто оставить в взорвавшемся здании мы ее не могли. Так давай, Ёкота, теперь твоя очередь раскрыть мне какие-нибудь детали, — мужчина скрестил руки на груди.       — Ну… Начнем с того, что ты непробиваемо тупой идиот! — внезапно толкнув в собеседника столик на колесиках, Рико схватила с него нож, быстро расправляясь с ремнем на правой ноге и начиная резать тот, что был на левой руке.       — Чертова шкура! — рефлекторно вытаскивая пистолет из кобуры, американец без раздумий и промедлений выстрелил разведчице в плечо, однако попал чуть ниже сустава, а девушка же успела вильнуть вправо, потому пуля прошла навылет, не задев кости. Обругав кожаный ремень, который резался с трудом, Рико вскоре высвободила вторую руку, резко приседая за стул и начиная отцеплять ногу. Завидев, что собеседник направляется к ней, Ёкота метнула в него нож, и, выиграв еще секунду, расстегнула пряжку.       — Любопытный расклад, — стараясь не выглядеть напуганным, мужчина крепко сжимал в руке пистолет, наводя его на Ёкоту. — Позади меня запертая металлическая дверь, на тебя направлено дуло пистолета, я выстрелю, если ты хотя бы пальцем лишний раз дернешь, глупая девчонка.       Они стояли друг напротив друга, хищник и попавшая в западню антилопа, грузный ядовитый воздух замер вместе с ними и не двигался, с трудом позволяя им обоим дышать, мышцы кажутся каменными напряжения, сердце и вовсе остановилось, все остановилось, будто мир поставили на паузу. И в остаточной вселенной существуют только два этих безумных живых взгляда. Мужчина сглатывает, слыша, как гулко течет кровь внутри него. Ёкота выдыхает ртом, почти не моргая, и чувствует босыми ногами, как из-под двери легко сочится сквозняк. Веет свободой, находящейся в одном шаге, но ща железной дверью.       Вдох. На самом деле девушка боится двигаться, пытаясь смириться с тем, что у нее может просто не выйти задуманный трюк и эта камера — последнее в ее жизни помещение. Глаза слезятся, когда холодный воздух заставляет зуб во рту снова вспыхнуть жидкой странной болью, ощущаемой сейчас безупречно ярко на фоне других ощущений. В Якудза их обучали никогда не надеяться на удачу или других бойцов — либо ты помогаешь себе сам, либо тебя сбрасывает в бездну этот брыкающийся непредсказуемый и вспыльчивый мир. Пищевая цепь для людей никуда не делась, просто перешла на другой уровень, более продвинутый и сложный.       Выдох. Ёкота силится успокоить волнение, опасаясь, что из-за него ее действия станут менее точными, для нее сейчас смертельно отклонение даже в сантиметр. Боль в челюсти стихает, но теперь жаром обдает поврежденное ножом бедро, Рико заставляет себя прочувствовать собственный организм еще раз, с нуля, от макушки до пяток, сгоняя и глуша ощущение боли, сохраняя дыхание ровным.       Одичалый взгляд соперника немного приободряет ее сознание: боится не она одна. Считает ли он девушку из японской мафии сильным оппонентом? Вряд ли, так как в принципе люди Якудза сейчас недооцениваются другими организациями, многие считают, что японская мафия изжила себя, а то, что от нее осталось, никак не сравнится с прошлым. Скорее парень из Клинка не знает, чего ожидать.

Потому что загнанные в западню раненые дикие звери — самые опасные.

      Звучит выстрел и отскочивший от стен звук сливается с хриплым вскриком. Рико кашляет и скалится, чувствуя, как обожгла шею пролетевшая у самого уха пуля, мужчина хрипит и судорожно давится кровью, шокированным и испуганным взглядом смотря на разведчицу и роняя на пол рацию, которую собирался достать за секунду до выстрела и рывка Ёкоты. Из шеи парня торчали ржавые большие ножницы, до которых и просчитывала прыжок Рико, сама удивленная тому, что у нее получилось. У нее впервые так трясутся руки. Киллер тяжело падает на пол, пальцами щупая рану и металлические кольца ножниц, но боясь их вытащить, а после кажется бросает попытки спастись и тянется к рации.       — Не сегодня, — прошипела Рико, пнув вещицу подальше от мужчины, а после выхватила у него пистолет. — А это я возьму себе. Забрав у парня также патроны, Ёкота вытащила из шеи несчастного свое новое запасное оружие, позволяя тому спокойно захлебнуться кровью, а после стала стаскивать с него одежду, планируя забрать свитер, брюки, клинковский плащ и ботинки — небольшой комплект для маскировки. По крайней мере, по камерам ее теперь не засекут.       Обувь пришлась девушке почти в пору, лишь немного размер оказался больше чем нужно, но это сейчас не проблема: благодаря плотной шнуровке берцы, как называли их коротко, не должны были свалиться. Вытащив из кармана мужчины платок, Ёкота наспех вытерла кровь с лица, дабы выглядеть хотя бы немного здоровой, а после принялась затаскивать парня на стул, чтобы, если его найдут быстрее положенного, люди Кровавого клинка не сразу поняли, что это их человек.       — Готово, друг мой. И, так уж и быть, я подотру кровь на твоем лице ваткой, — презрительно фыркнув, японка стерла багряные капли с подбородка и губ мужчины, а после накинула капюшон плаща себе на голову, забрала у трупа связку ключей и собиралась уже выйти в коридор, как вдруг дверь распахнулась, а на пороге стояли двое охранников, сбежавшихся на выстрел. — Вот черт… — понимая, что больше стрелять нельзя, Рико перехватила ножницы в руке. — Я сделаю все быстро, господа.

— Дикая. Он обзывал меня дикой. Дикаркой, если хотите…

      Кабинет директора школы — просторное светлое помещение с серыми стенами, большими темными книжными шкафами, тянущимися до потолка, и огромным единственным здесь окном. Ёкота сидит и неловко жмется на неудобном стуле прямо перед столом вышеупомянутого руководителя средней школы, одетого в приличный строгий темно-серый костюм с синим галстуком. У ее директора всегда был крысиный прищуренный взгляд, высматривавший в учениках все их грехи, еще у него, право слово, Рико совсем не помнила, как его звали, была раздражающая привычка — причесывать и приглаживать свои редкие сальные черные волосы на лысеющей макушке. Девочка опускает взгляд обратно на свои ноги и крепче сжимает в руке салфетку, которой она подтыкает разбитый в кровь нос. За спиной Ёкоты стояла мать: строгая суровая женщина с вечно прямой спиной, ровно убранными в пучок каштановыми волосами и дорогими украшениями в ушах и на шее. Мать молчала, сверху вниз смотря на такого же сурово молчавшего директора.       — Да, Ёкота-чан, однако ты скинула мальчика с лестницы, вывихнула ему плечо и разбила губу. Благо еще обошлось без черепно-мозговой травмы, — мужчина разводит руками. — И это не первая твоя драка в этом учебном году.       — Сколько нужно заплатить? — мать как всегда интересует только денежный вопрос.       — Он не ушибся головой! Я видела. К тому же, он разбил мне нос, так что мы квиты! Я не обзывала его, пока мы дрались.       — Ёкота-чан, ты в школе. Ты в обществе. В обществе не решают вопросы кулаками и не мстят за обидные слова, — директор снова поднимает взгляд на мать. — Ёкота-сан, мне жаль, но еще один такой случай, и мы будем вынуждены исключить вашу дочь из нашей школы.       — Так с меня требуется какая-либо компенсация? — женщина игнорирует его предупреждение, будто вовсе не слышала сказанных слов.       — Нет, в этот раз ваша дочь ничего не разбила и не сломала.       — Тогда зачем меня вызвали? О возможности исключения вы могли сказать моей дочери без моего участия.       Мужчина щурится на нее, опять приглаживая волосы и судя по всему думая, что еще сказать. Такой безразличной реакции он явно не ожидал и не привык видеть, обычно родители первые пекутся об успеваемости своих детей, а особенно переживают, как бы их дитятко не выгнали из учебного заведения. В каком-то смысле даже растерявшись, директор просто кивнул, поднимаясь с места и вежливо кланяясь женщине.       — В таком случае, мы все обсудили и у меня больше нет к вам вопросов. Ёкота-чан, — он задержался на девочке взглядом, — постарайся больше не попадать в такие ситуации и примерно учись.       — У меня хорошие оценки, — последнее слово все равно остается за странным ребенком, покинувшим кабинет вместе со своей не менее странной матерью.       Домой они едут, как всегда, в молчании. Мать в деловом костюме выглядит еще отстраненнее, чем обычно, еще более чужой, Ёкота зябко ежится, накидывая школьный пиджак на плечи и смотря на унылый серый пейзаж за окном, сегодня еще и дождь обещали, самый блеклый день за последний год.       — Ты сердишься, ма?..       — Нет, — скупо и сухо. Рико всегда помнила, что матери всегда было на нее плевать, ну может быть, в первый год жизни она все же была нужна Ёкоте Юи, но потом женщина наигралась в материнство и вернулась к работе. Ощущение, что работа была единственным, что Юи действительно любила в своей жизни. Мать Рико работала в крупной фирме и была там главным графическим дизайнером, чем занималась эта фирма — девочка не помнила, но знала, что даже эту компанию контролировала мафия Йокогамы, где работал отец.       Рико перенимала все как раз от него. Ёкота Эйджиро был единственным в доме, кто хоть как-то обращал на дочь внимание, учил ее каким-то приемам самообороны, рассказывал про виды алкоголя, когда был пьян, объяснял, как отличить хорошее вино от плохого, а параллельно орал на Юи, ворчавшую на Эйджиро за то, что тот столько пил. И бывали более жуткие вечера: когда на работе у отца что-то происходило, тот напивался до того, что практически не мог говорить, приходил, шатаясь, к Рико в комнату, будил дочь, усаживал к себе на колени и впивался длинными грубыми пальцами ей в плечо, не давая засыпать, рассказывал про устройство и порядки Якудза, про методы пыток, про некомпетентность и продажность товарищей и рабочие суматошные дни.       Любил ли Эйджиро дочь? Возможно. Но совершенно не умел выражать в принципе свои чувства, воспитанный в похожей семье, связанной с мафией, он был изначально травмированной неправильной личностью, ставшей такой не по своей воле. Любил ли Эйджиро Юи? В начале их совместной жизни и в первый год рождения Рико — однозначно, но сейчас эти чувства гасли. Они еще не истлели, и еще не потухшие угли жгли нутро, когда Юи плакала после их очередной перепалки, но алкоголь заливал любые ощущения. В мафии было тяжело. У Эйджиро не было большого влияния в теневом мире Йокогамы, он занимал не самую высокую должность в Якудза, однако его работа все равно позволяла ему пропихивать дочь в лучшие школы и обеспечивать ее всем, что та хотела. Всем. Кроме любви.       Одноклассники Ёкоты всегда быстро начинали подозревать ту в том, что с ее семьей что-то не так, хотя бы потому, что сама Рико жила, так сказать, по понятиям, потому что этому учил отец, а те, кто видел родителей девочки, сразу рассказывали всем, как они похожи на бандитов. В общем, репутация у Ёкоты была всегда отрицательная. У нее ни разу ни в одной школе, а школы приходилось менять очень часто, так и не появилось друзей, даже приятелей. Рико вела себя обособлено, была поначалу эдакой тихоней, а серых мышек в обществе детей всегда было принято задирать, Ёкота не церемонилась — сразу давала в нос, влезала в драку, спорила с одноклассниками и игнорировала замечания учителей. А потому прозвище «Дикарка» было, в каком-то смысле, оправдано.       Одиночество стало единственным спутником жизни Ёкоты. Оно же и было ее наказанием и проклятием, ее темнотой. Все внутри тянулось к чему-то неясному, тому, что Рико было невозможно понять, но эта живая странная энергия внутри билась о стенки разума, разгоняла сердце, стучалась в грудную клетку, царапая легкие, эти чувства рождали в Ёкоте обиду, которую она уверенно топила в этой странной черни. И тьмы становилось больше, она угнетала остатки цельных не разбитых убеждений. В те дни юная Рико стала бояться спать без света. Она была уверена, что сходит с ума, но не хотела оглядываться на причину, даже если бы это что-то смогло исправить.       Однако, к удивлению девочки, разум ее матери раскололся быстрее. Это почти невозможно было спрогнозировать: Юи всегда отличалась педантичностью, сдержанностью и хладнокровием, порой создавалось ощущение, что Юи вовсе не человек, а живое воплощение логического мышления. Но в тот день этот образ разбился в мелкую крошку осколков, у матери случилась истерика. Рико смутно помнит тот страшный вечер, лишь отдаленно в памяти всплывали истошные вопли женщины, швырявшей посуду и пытавшейся оторвать полку в кухне, размытые всполохи криков паникующего отца, звонившего то ли своим друзьям, то ли в скорую, а потом резкий отвратительный запах крови, настолько сильный, что Ёкоту просто стошнило. Юи порезала руки.       Эйджиро приказал дочери запереться у себя, пока он не придет. Спорить с отцом девочка не стала, шмыгнула в комнату по первому слову и спряталась под одеялом, старательно сдерживая слезы и нервную дрожь. Судя по дальнейшим звукам — приехали знакомые отца, вкололи матери снотворное и повезли ее куда-то, Эйджиро поехал с ними и не возвращался до самого утра. Ёкота же страшилась высунуть нос за дверь, откладывая даже банальные походы в туалет. Духота и темнота комнаты стали сдавливать девочке горло, стены вдруг стали расположены как-то близко друг к другу, а от жары хотелось умереть здесь и сейчас. Рико распахнула окно и судорожно хлебнула ночного холодного воздуха, жмуря слезящиеся глаза, ей ужасно захотелось плакать, когда паника схлынула, оставляя лишь то странное пустое чувство.       На следующий день отец сказал, что Юи чем-то больна и изучением этого будет заниматься сама мафия, так как они давно занимались чем-то подобным. Также Рико узнала, что они снова переезжают. Ближе к штабу Якудза.       А после этого жизнь покатилась по наклонной: оценки Ёкоты ухудшались, она стала агрессивнее и скалилась на одноклассников первой, оскорбляла и посылала преподавателей, грубо и коротко говоря, Рико стала проблемным подростком. В те суматошные времена она сменила целых три школы, в четвертый раз Эйджиро просто отчаялся и махнул на дочь рукой, мол, занимайся чем хочешь, только прекрати скандалить и создавать проблемы. И Рико устроилась в какой-то маленький продуктовый магазинчик: расклеивала чеки, работала на кассе, воровала алкоголь, мечтая о лучшей жизни и думая о том, что однажды кто-нибудь возьмет ее под руку и увезет из этого затхлого района и прогнившего города, кто-то, чти объятия не будут душить, чьи объятия просто будут. Однако с каждым днем эта надежда меркла, снова погружая Ёкоту в темноту.       Эйджиро теперь почти постоянно был на работе, где находилась мать, изредка приходившая в сознание, он, о чудо, бросил пить и постоянно разбирался в каких-то бумагах, таскал пачки этой макулатуры домой и все больше замыкался в себе, горбился. Отец что-то явно и упорно искал, бубнил про то, как уедет вместе с Юи во Францию, как после этого все наладится, звонил каким-то давним знакомым и спрашивал что-то про то, нашли ли ему и жене квартиру. Ему и Юи. Рико задохнулась, схлопнулась изнутри, ощущая себя забытой, чувствуя себя ошибочно рожденной и ошибочно живущей. Вселенная обрушилась, и Рико начала сомневаться в принципе в том, что существует. Что толку делать вдох, если от выдоха не будет смысла. И в чем в принципе смысл, если всему миру абсолютно плевать, кто ты, где ты, с кем ты. Голодна ли? Хочешь ли спать? Если любовь и существует, то где она? Где все это, что так принято воспевать в литературе и музыке? Простая фальшь, красивая ложь, всепоглощающий обман.       Вся жизнь как во сне. Не видя смысла стараться и работать, Ёкота стала прогуливать смены, благодаря чему ее просто уволили, дома никогда не было еды, хотя бы потому, что теперь в этой квартирке жили только Рико и документы, отец ощущался гостем, через неделю отключили свет и горячую воду. Добив за пару дней все свои заначки, Ёкота снова начала воровать, пока однажды ни попала в участок: ее поймали на выходе их супермаркета с двумя бутылками пива под кофтой. Естественно, дочке одного из исполнителей мафии, отец-таки добился повышения за эти годы, ничего не сделали, Эйджиро в тот же вечер забрал ее через два часа после задержания, но ругать не стал. Вообще ничего не сказал, просто толкнул Рико в машину и куда-то повез, именно куда-то, потому что явно не домой.       Так младшая Ёкота попала в Якудза. Там у нее не получалось прогуливать работу или огрызаться на новоиспеченных товарищей без повода, ее быстро поставили на место и дали понять, что лишний шаг влево равняется пуле в лоб: бесцельное существование Рико стало немного более интересным и цветным. В мафии она больше узнала об эсперах, хотя бы потому, что большинство ее знакомых здесь обладали какими-нибудь способностями. Ёкота всю свою сознательную жизнь завидовала особенным людям, потому что они заметные. Потому что таких, как они, мир слушает. По правде говоря, у Ёкоты в первый год работы в Якудза случился период ненависти ко всем эсперам в принципе, ибо здесь различие между одаренными и обычными было колоссальным: особенные люди всегда занимают в обществе привилегированное положение, эсперы двигались по карьерной лестнице быстрее, эсперам больше платят в мафии, за жизнь эсперов пекутся заметно сильнее, чем за жизнь той же Ёкоты. Это разжигало в девушке жажду доказать всем, что она ничуть не хуже.       Рико в каком-то смысле взялась за ум: стала усерднее работать, брала дополнительные смены, старалась навязываться на крупные задания вместе с видными в Якудза исполнителями и искренне радовалась, когда те давали добро, даже если ее и брали как пушечное мясо. Однако бесцельно пахать можно бесконечно, Ёкоте нужна была какая-то определенная цель, но будучи по сути еще ребенком, девушка совершенно не знала, что больше ей подойдет и завязла в этом состоянии, снова позволяя одиночеству и безумию напугать себя. Она боялась неизвестности, думая, что если пойдет не в ту сторону, то упадет еще ниже в бездну, а понять, какой путь нужена ей, Ёкота не могла, ибо в темноте дорог не видно. Поначалу девушка хотела спросить совета у отца, однако просто не смогла его выловить: он оборвал все контакты с дочерью, как только сдал ее в Якудза, теперь о Рико заботились только она сама и частично мафия, а потому единственным вариантом для Ёкоты оставалось допытываться до своих знакомых здесь, вряд ли кто-то из них отказался бы от предложения выпить.       Таким образом девушка провела семь одиноких вечеров в баре, с единственным неизменным собеседником — своим разумом. Рико не была душой компании, но и нельзя сказать, что в мафии ее не любили, может быть, недолюбливали, у нее и сейчас бывали незапланированные стычки с кем-то из своих, однако в целом у девушки были хорошие отношения с людьми Якудза и положительная репутация даже в глазах некоторых исполнителей. Бармен смотрел на нее с жалостью и усмешкой, пока Ёкота напивалась в хлам, не зная, что с собой еще делать. Теперь она хорошо понимала своего отца, пившего ранее.       — Ну-у, Сатоши-кун! — однако сегодня одиночеству было не суждено вновь затопить голову и душу Рико. В бар вошли двое высоких молодых парней. Один был спокойно-улыбчивый, с каштаново-рыжеватыми волосами, аккуратно причесанными сзади, но немного взъерошенными спереди, одетый в черный пиджак с красным галстуком и такие же темные брюки, а на груди у него мерцала под тусклым желтым светом ламп голубая брошка в виде цветочка, подобранная явно под цвет глаз. Ёкота с фырчаньем предположила, что это подарок любимого человека. Не стал бы член мафии просто так носить всякие такие нелепые украшения. Второй выглядел несколько солиднее и явно не был простым рядовым бойцом Якудза: шоколадные темные кудрявые волосы и такого же цвета глаза, серые брюки, под их цвет жилетка, на которой крепилась золотая цепочка убранных в карман часов, красная рубашка с белым галстуком и явно недешевые блестящие ботинки. На губах второго играла ехидная лисья усмешка, обращенная к своему товарищу, а в неживых карих глазах сверкали живые искорки, быстро потухшие, когда двое вошедших заметили Рико.       — О я… — Ёкота напряженно почесала шею, ловя на себе немного недовольный, цепкий и изучающий взгляд одного и немного удивленный взгляд другого. — Я уже ухожу…       — Да ла-а-адно, — тот, что был в красной рубашке, махнул рукой. — Тебе явно сейчас нужно это место и выпивка, ты нам не помешаешь, — парень вальяжно плюхнулся на стул.       — С чего вы взяли, что…       — Прошу извинить моего товарища, он привык говорить глупые вещи. Меня зовут Сатоши Араи. А это мой друг — Дадзай Осаму.       — Ничего не глупости! Эта милая дама не знает, куда ей податься, поэтому уже неделю приглашает сюда кого-то из своих коллег, спросить у них совета. Я общаюсь с одним из твоих друзей, это он мне сказал, — успокоил уже желавшую заявить о слежке Рико Дадзай. — Тебе грустно, и ты понятия не имеешь, что делать дальше, так ведь? К тому же, ты не эспер, а потому все возможные пути придется прогрызать ценой собственных нервов и жизни.       — Откуда вы знаете, что я не эспер?       — Эсперов с ногами и руками отрывают многие отделы, хотя бы потому что в мафии сейчас явная нехватка бойцов со способностями. А раз ты тоскуешь о том, куда идти работать, то ни одного предложения лично тебе не поступало, — Осаму отвлекся на подошедшего бармена и заказал виски со льдом. — Так что? Я прав?       — Правы, — Ёкота понуро опускает голову.       — Не дрейфь. У тебя гораздо больше возможностей, чем ты думаешь.       — Тогда могу я спросить совета у вас? — Рико напряженно щурится на нового собеседника, заглядывая ему в глаза.       — Что ж… Ну, для начала, следует определиться, чего ты хочешь сама, — вступил в разговор Сатоши, заказывая яблочный сок. Араи выглядит мягким и добрым, человек, от которого веет теплотой и внутренним спокойствием, человек, с любящими глазами. Что такой как он делает в мафии? Ёкоте кажется это странным. Девушке даже думается, что воздух между ними электризуется из-за контраста, создаваемого энергетикой Сатоши и энергетикой Рико, потому что если мужчина перед ней был баюкающим океаном, чьи волны выдавали себя, мерцая в голубых сочувствующих глазах, то Ёкота была самой настоящей черной пропастью, внутри которой такая же черная бурлящая вода, норовящая проникнуть в горло и легкие. Ее собственное внутреннее безумие присмирело перед мягким ласковым голосом. Люди, умеющие любить, удивительные. И хоть Ёкота убеждала себя в том, что любовь — это красивая иллюзия, созданная для слабых, то представ перед кем-то, кто был самым настоящим воплощением тепла, она вновь признавала свое поражение перед жизнью. И осколки самообладания больно врезались в душу, потому что никто не любит быть проигравшим.       — Я… я не знаю, — Ёкота сдается. — Понимаете, просто… меня закинуло сюда абсолютно случайно, однако, для меня больше нигде нет места лучше… — и Рико впервые позволяет себе излить кому-то чувства обо всем, что происходило с ней и с ее семьей. Это было странное ощущение, схожее с тем, будто ты наконец перестаешь цепляться за что-то и просто позволяешь себе падать с оглушительным свистом. Эмоции вырываются за пределы рассудка, становятся мыслями, бурлят в груди и требуют, чтобы их услышали. Рико сливается с ними, не понимает, что происходит, но остановить это уже не в силах, ища спасения в этих глазах напротив нее, хочет выкарабкаться. Вырываться. Вдох впервые за несколько лет восполняет легкие, словно обросшие пылью изнутри, аж хочется кашлять. Выдох впервые позволяет расслабить плечи после тяжелого дня.       Дадзай был на нее похож. Такая же мятежная потерянная душа, искавшая спокойствия в этом безумном неспокойном мире, не видевшая никакого смысла перед собой, лишь черное беспросветное одиночество. Душа, не признающая любви. Осаму был похож на демона на первый взгляд, на истинное порождение тьмы, пугающее глубиной своего бездонного взора, его сравнивали с настоящим хищником, в мафии его боялись даже старшие исполнители, потому что страх внутренней пустоши порождает непредсказуемую жестокость, которая в купе с остротой ума и дедукцией порождала исключительного человека, способного возродить Якудза в том виде, о котором вспоминают нынешние старики с ужасом. Однако на самом деле, если присмотреться поближе, особенно хорошо это было видно на фоне вечно спокойного Сатоши, Дадзай казался уставшим и боящимся самого себя, страшащимся того, что никогда не найдет смысл, о котором так грезил.       И Дадзай, и Ёкота пригрелись в лучах доброты Араи. Рико выбрала, куда пойдет, под чье руководство, с выбором, естественно, помог Сатоши, познакомивший девушку с Иоши Харой, который в то время занимался торговыми контрактами по поставке оружия, а также обучал юных бойцов, желающих научиться сражаться без способности, либо вовсе ее не имеющих. Строгий исполнитель Якудза, но справедливый и мудрый, Рико практически с первого дня прониклась к нему искренним уважением. Осаму через год же начал претендовать на повышение, он всегда был на хорошем счету у главы Якудза, однако сам парень к тому времени, кажется, начал сдавать позиции в плане уверенности в выбранном им пути, хотя бы потому что его лучший друг планировал покончить с работой в мафии и уйти на, так сказать, пенсию. Сатоши устал от суматохи в рядах бойцов разведывательного отряда и хотел спокойной жизни с любимым человеком: он никогда не рассказывал о своей половинке, но Дадзай за стаканом виски как-то рассказал Рико немного о том, что человек, которого выбрал его друг, очень красив душой и как никто другой достоин Араи.       Ёкота почувствовала себя важной, замеченной, дела и ее самочувствие пошли в гору. Во многом благодаря дружбе с Сатоши и Осаму, или, как в компании их называла Рико, дружбе с двумя странными идиотами. Дадзай, хоть и не особенно близко общался с ней, лучше было сказать, вовсе держался отстраненно, помогал Ёкоте в обучении у Иоши, показывал некоторые приемы или фокусы с оружием, научил парочке психологических трюков или вроде того, а Араи же рассказывал о жизни, о книгах, которые читал, вообще был эдаким добрым сказочником. Девушка научилась смотреть на жизнь, а не сквозь нее, благодаря этим вроде бы мудреным и бесполезным беседам. Наверное, Дадзай тоже… Но Ёкота мало что смогла понять в этом сложном замкнутом человеке с вечной ехидной ухмылкой на лице.       И через год такой странной дружбы между ней, Сатоши и Осаму все начало стремительно рушиться. Как минимум потому, что разрушилась дружба. Это было громом средь ясного неба, Ёкота вновь ощутила себя той маленькой беспомощной девочкой из далекого прошлого, которая запирается в своей комнате, пока за стеной звучат крики и вопли, а запах крови въедается в легкие. Однако в этот раз ее почти не мучили: удар был стремительный, равный последнему звучащему выстрелу на дуэли. Сатоши погиб.

Солнце потухло.

      В Дадзае пробудилась первобытная ярость, рожденная во тьме его собственной боли. Он был готов бросить все, сбежать из мафии, подорвать всю Йокогаму, но потом также резко стих. Глядя на него, Рико думала, что он умер следом. Наверное, именно это ждало ее в итоге, если бы бездна в ее голове все же оказалась сильнее ее собственной силы воли и самообладания. Что стало причиной смерти Араи, Ёкоте до сих пор неизвестно, поговаривали, что это был туберкулез, потом шептались о перестрелке с какими-то мутными наемниками, потом и вовсе ходили слухи о том, что в этом был замешан сам босс мафии, а Сатоши сочли предателем. Наверняка знали только Дадзай и еще несколько исполнителей, приближенных к Морите Сэтору.       Следующим ударом стал уход Осаму. Рико вновь осталась одна без возможности дышать и, наверное, в тот год застрелилась бы, если бы не Хара-сан, неожиданно выбравший Ёкоту в качестве своей заместительницы и преемницы, в последствие чего Иоши просто заменил Рико отца.

«Что толку от всего этого, Ёкота-чан? Ты никогда не думала, что мы не там, где должны находиться? Я думал, точно также, как и ты, мол, для меня нет места более подходящего, чем это, в других меня просто не примут. Но так ли это? Я почти ни в чем не уверен, даже в том, что проснулся. Но точно знаю, что Якудза просто не даст возможности найти даже малейшие проблески смысла жизни, потому что хочет сама им быть. Это кровавый договор верности. Знаешь почему не должны бояться падать? Потому что мы уже на дне. Но скоро здесь все будет затоплено. Я знаю…»

      Рико просуществовала все эти годы в подвешенном состоянии, ища тот эфемерный смысл, названный Дадзаем в тот последний вечер, перед тем как он исчез из мафии. Спрашивала советов у Иоши, но отказывалась принимать всегда видный ответ. Но сейчас… Все настолько сильно поменялось, что Рико даже не знала, как это описать, потому как, когда она увидела Осаму вновь после долгих лет обоюдного молчания, то поняла, что на нее смотрел тот самый теплый искрящийся взор, наконец нашедший спокойствие. И в мысли врезалось странное новое осознание: бездна и океан — одно и то же. И нет не подходящих для этого людей.

«Знаешь почему мы не должны бояться падать, Тиа-чан? Потому что мы сами определяем глубину…»