Почему нужно слушаться старшего брата

Эпиграф к главе: Я был не прав, но ты меня простил, Оставив боль обиды за дверями. Скажи мне, брат, — ты где так долго был, А, впрочем, что там, ты сегодня с нами. Брат ты мне или не брат, Рад ты мне или не рад? Сядь со мной за стол, налей себе вина И, если ты мне брат, то пей со мной до дна. Ты научил меня смотреть в глаза И не давать напрасных обещаний. А если дал, то слов не брать назад, Друзьями не играют, как вещами. Брат ты мне или не брат, Рад ты мне или не рад? Сядь со мной за стол, налей себе вина И, если ты мне брат, то пей со мной до дна. Уходят дни, их не вернуть назад, Но ты в душе остался тем, кем был. Остался тем, кому скажу я — Брат, Я был не прав, но ты меня простил. Брат ты мне или не брат, Рад ты мне или не рад? Сядь со мной за стол, налей себе вина И, если ты мне брат, то пей со мной до дна. Брат ты мне или не брат, Рад ты мне или не рад? Сядь со мной за стол, налей себе вина И, если ты мне брат, то пей со мной до дна. Державин А. (музыка), автор слов неизвестен. Когда я приехал, родители были уже дома. Судя по их рассерженным лицам и по виновато-злобной физиономии Серого, брату досталось от них за меня, а сейчас ещё и мне мешок пиздюлей перепадет. — Кирилл, ну как тебе не стыдно? — мама сразу давила на совесть. — Кирилл, где ты ночевал? — строго спросил отец. — У подруги, — не моргнув глазом, соврал я. — У какой? — тут уже Серый подключился к допросу с пристрастием. Точно, ему же я так не рассказал, где досыпал эту ночь. — У Амалии, — не говорить же, что у Стаса, в конце концов. А подружка прикроет, если мои предки ей позвонят. Но что-то подсказывало мне, что не позвонят. Когда мы только начали встречаться с Амалькой, я, как порядочный мальчик, познакомил её со своей семьей, и мама даже некоторое время лелеяла надежду, что мы поженимся. Но вскоре родителям начали открываться такие черты Амалькиного характера, причем во всей красе, что желание породниться пропало насовсем. Нет, палки в колеса они мне не ставили, но и разговоров о женитьбе больше не заводили. И за это я был Амальке благодарен. Ну какой из меня жених? Мне только гулять и гулять, я хоть и не мартовский, но котяра тот ещё. Неудачи тоже бывали, но редко, и раз уж столько девушек отказались меня удовлетворить, то необходимость снять проститутку стала черным днем в моей кобелиной карьере. Единственным членом моей семьи, которому искренне понравилась Амалька, оказался мой братец. Я догадываюсь, что у него были на неё виды, так как она была младше его всего на год, красива и сексуальна, как богиня. Но брат не стал отбивать у меня девушку, а наоборот, всячески поощрял и помогал: давал денег на цветы и подарки, советовал, как себя вести с такой уже взрослой девушкой. Я-то в свои семнадцать был ещё совсем сопляком, что уж говорить. Знал только, как ебаться, о тонкостях ухаживания речи не шло. “Сунул, вынул и пошёл” - от такой философии меня брат постепенно отучал. Где он сам ума по этой части набрался, непонятно, книжки умные читал, видать. Так что этап "Амалия — дама сердца" в моей жизни был пройден исключительно с помощью брата. А вот на этапе "Амалия — лучшая подруга" он съехал с дистанции и дальше не участвовал, сказав мне, что я самый идиотский идиот, и, будь у него такая девушка, он бы костьми лег, но не отпустил ее никуда. Я тогда промолчал о том, что он не знает Амальку так хорошо, как я, и что разрыв с ней был бы обеспечен любому, даже такому твердолобому мужику, как мой брат. Потому что, если моей Амальке надоедают постоянные отношения, она не спрашивает разрешения уйти — она сразу уходит. Хотя я бы с удовольствием посмотрел на то, какая пара получится из моего брата и Амальки (к нему я почему-то её не ревновал, для любимого брата ничего не жалко), и как бы мой братец пытался её удержать, когда Амальке бы приелись их отношения... А приелись бы они ей скоро, потому что мой брат — жуткий зануда. Вот это было бы шоу. Армейский здоровяк и стерва-интеллектуалка... Эх, жаль, не увижу уже это шоу. Амалька сразу сказала в начале наших с ней отношений, что Серый не её тип, так что можно к нему не ревновать. Услышав об Амалии, родители стушевались (обожаю такую реакцию на мою подружку!) и успокоились. "Не делай так больше", — сказали они и ушли в свою спальню. Где-то я это уже слышал. Повторяетесь, дорогие родители. Серый посмотрел на меня в упор. — Ну как? — спросил он. — Девочка? — понял я. — Да. — Слабовато. Да еще и втюриться в меня успела, маленькая блядь. Чуть меня всего слезами не залила, — фыркнул я, устраиваясь на стуле и накладывая себе маминого фирменного рагу. — Кир, ты сука и дрянь со смазливой мордой, — восхитился брат. — Я не понимаю, как ты так можешь жить. — Конечно, не понимаешь, — пробубнил я с набитым ртом. Всё-таки после секса жрать хочется невероятно. — У тебя же нет смазливой морды. Брат, наверное, хотел разозлиться и врезать мне, но увидев мою умильно жующую мордаху, передумал и просто сел рядом. — Кир, ты знаешь, что тебя когда-нибудь жестко обломают? И таким ублюдком ты перестанешь быть. Я посерьезнел и скрестил руки на груди, не забывая жевать. — Ну, хорошо, Сер. Вот скажи мне, кто может меня обломать? По-честному. Разве нашелся уже хоть один такой самоубийца? — Стас, — прозвучало коротко и грому подобно. Я подавился и закашлялся, плюясь едой в разные стороны. Брат закрылся кухонным полотенцем и заржал, как конь. — О-о-о, да я прав... — хохотал Серый, наблюдая за тем, как я вытираю лицо. — Кир, тебя обломает любой, кто хоть чуток сильнее и больше тебя. Ты помнишь, что этот твой новый так называемый друг с тобой сделал, да? И ты еще хорохоришься. Да тебя кто угодно сделает, сосунок ты эдакий. Я резко встал, отодвинув стул с грохотом, подошел к брату сзади, обмотал вокруг его шеи полотенце и затянул посильнее. Серега, не ожидавший такой подлянки, не успел вывернуться из моих рук и сейчас трепыхался, пытаясь убрать душащую тряпку. А я, всё сильнее затягивая полотенце, прошипел ему на ухо: — Не смей меня так называть, понял, чмошник необразованный? Может, я и не такой сильный и здоровый, как ты, зато ловкий и сука, как ты говоришь. Мне не страшно. Выговорив последнюю фразу, я отпустил полотенце и, как ни в чем не бывало, сел на свое место, доедать рагу. Серый потирал покрасневшую шею, кашлял и ничего не предпринимал. Восстановив дыхание, он зло поглядел на меня и сказал: — Убить бы тебя за такое, братец. Но родители дома. Я развел руками, прожевав последний кусок. — Давай, дерзай. Ты же знаешь, наша драка окончится ничьей, как и всегда. — Да ты, сука, просто мои больные места знаешь! — обиделся брат. Он не мог простить ни мне, ни себе, что в любой нашей схватке не может у меня выиграть. Хоть и дрались мы на совесть, до крови, не жалея друг друга. — Так же, как и ты мои, — спокойно ответил я. — Дело не в этом. А в том, что ты слабак. Тут Серый не выдержал. Он встал, откинув стул к холодильнику, и бросился на меня. Я вовремя увернулся, и брат впечатался в мойку всем своим весом. Жалобно зазвенела посуда, с полки над мойкой упали две кружки и звонко разбились о кафель. Еле сдерживая рвущийся наружу гогот, я стал ждать, когда прибежит мама. Она не замедлила появиться. — Что происходит? — тут она увидела осколки. — Что вы здесь устроили? — она посмотрела на раскрасневшееся от удушья и злости лицо Сережи, и начала ругаться. Мы с братом, не сговариваясь, извинились и плечом к плечу ушли с кухни. Мы еще в коридоре слышали, как мама собирала осколки и ворчала. "Вот уж не думала, что мои сыновья и в таком возрасте будут причинять одни неприятности..." — ругалась она. — Придушить бы тебя, Кира, — прошипел брат, толкая меня вперед. Я показал ему язык. — Давай лучше в контру по сети сыграем? — предложил я, улыбнувшись. — Чмо мелкое! Невозможно на тебя злиться, уродец, — на Серегиных губах тоже расползлась широкая улыбка. Конечно, я же твой родной брат, идиот. И мы пошли играть в контр-страйк. Меня часто спрашивают, почему у меня нет лучшего друга. Почему же нет? У меня есть старший брат. У нас разница в пять лет, но это выглядит несущественно, потому что мы довольно близки. Серега со мной нянчился с самого младенчества, помогал кормить и даже памперсы менять, играл, гулял со мной. Мы дружили в детстве, только дрались всегда серьезно. А потом тряслись друг над другом, замазывая йодом и зеленкой ссадины и порезы. Больше, конечно, трясся Серега, потому что я был младше, и ему попадало от родителей так, что даже в двенадцать лет он умудрялся пробовать отцовского ремня. Зато Серый яро защищал меня от дворовых мальчишек и особо борзых одноклассников, но, когда я доказал, что способен выстоять против двоих, не сильно напрягаясь, он восхитился и больше в мои личные разборки не лез. Как я уже напомнил брату, я никогда не был рослым и большим, но зато ловким и подчас даже сильным. Хотя больше всё-таки бесстрашным и отчаянным, каким-то даже сумасшедшим. Мои драки чаще всего заканчивались моей победой. Единственный раз, когда я пришел домой весь в крови, а Серый сорвался и бросился искать по двору моих обидчиков, был тогда, когда меня избила кучка малолетних скинхедов. Серега в тот день собрал своих друзей, и скинхедов в нашем районе больше не стало. Они отрастили волосы и сбросили всю символику. Что им сказали и сделали мой брат с друзьями, для меня до сих пор тайна. Когда Серега ушел в армию, у меня случился настоящий нервный срыв. Мне было всего двенадцать, самое начало пубертатного периода, а такой близкий и любимый брат меня бросил. Я часто забивал школу и мотался к брату в часть, которая находилась под Тверью. Я сбегал из дома, ездил зайцем в электричках, спал на вокзалах, мама едва не поседела от моих выкрутасов. Серега сначала пытался оттаскать меня за уши и отправить домой с помощью хорошего пинка. Он страшно переживал за мою учебу и за то, как я, такой маленький, один буду добираться из Твери до Москвы. Но потом он привык, а родители смирились с тем, что я без брата не могу жить, и стали почти каждую неделю возить меня к нему на машине или давать деньги на электричку, благо, что Серый служил недалеко. За все два года я не пропустил ни одной недели в посещении части. Меня знали все, даже командующий состав вечно спихивал мне какую-нибудь фигню, типа сладостей или армейских сувениров. Меня даже пускали на смотр строя, показывали казармы, плац. В общем, я помозолил глаза всем, кому мог. Когда Серый демобилизовался, его командиры попрощались со мной тепло и выразили надежду, что я тоже приду служить. Я согласно кивал, про себя думая: "Хер вам, я-то родителей точно заставлю меня отмазать". Так и вышло. Я устроил отцу скандал, сказав, что лучше получу пару вышек, чем потеряю два года своей драгоценной жизни. Отец поругался для приличия, ставя мне в пример старшего брата, но я был непреклонен, ответив, что, если папа меня не отмажет, я специально себя травмирую непоправимо, чтобы быть непригодным. Отец не знал, что я блефую: собственная шкура мне была и есть дороже всего на свете, ещё и поэтому идти в армию не хотелось. Во время призыва я прошел обследование, где выяснилось, что из-за какой-то болезни почек я не годен к строевой службе. Получил военник и спокойно поступил в институт. Не знаю, есть ли у меня эта болезнь на самом деле, или отец отвалил врачам приличную сумму, мне было до лампочки. Главное, чтобы моя жизнь строилась именно так, как я того и хотел. Серый не обиделся на родителей за то, что меня не отдали в суровую школу жизни — армию, он сам неплохо устроился и искренне радовался за меня. Наша дружба только укрепилась. К тому же, этому поспособствовало еще кое-что. Когда Серому было около шестнадцати, у него появился лучший друг. Из разряда таких, с которыми делишь всю свою жизнь. Серега вечно где-то с ним пропадал. Как же я страдал, кто бы знал. Я устраивал Серому драки на ровном месте, орал, что он предатель. Сережа краснел и бледнел, разрывался между мной и Маратом, потом просто назвал меня эгоистом, хлопнул дверью и ушел. Я ревел всю ночь, а Серый ночевал у Марика. Родителям он сказал, что видеть меня не хочет, и что брата у него больше нет, чем вызвал у меня еще один поток слез, потому что я подслушивал разговор. Отец тогда Серого чуть не убил, так как меня пришлось отпаивать валерианкой, я до трех ночи вопил, что братишка меня предал. Потом, через пару дней, мы с братом сели и "по-мужски" поговорили. Он сказал, что Марик ему не дороже меня, но его дружбу с ним надо уважать. И я стал уважать. Я даже немного подружился с Мариком, хотя и ревновал, когда они в очередной раз усвистывали одни в какое-нибудь приключение, типа поездки автостопом в другой город без согласия родителей. После школы Марик в армию не ушел. Но он провожал Сережку вместе с нами. Он крепко пожал брату руку и порывисто обнял на мгновение. — Возвращайся скорее, — его губы скривились, когда он произносил эту фразу. Серега ничего не ответил, только подавленно кивнул. Я тогда обзавидовался, мне тоже хотелось, чтобы у меня была такая же дружба "до гроба". Когда брат вернулся из армии, он ещё пару раз встретился с Маратом, а потом их дружбы не стало. Она как-то резко закончилась, а Серый в тот день пришел домой и в первый раз напился при мне водкой до блевоты и бессознания. А пить он умел, ещё и в армии, к тому же, научили. Но в ту ночь ему, видимо, было особенно плохо. Я сидел рядом с ним, пытался успокоить и удрученно смотрел ему в глаза, в которых наблюдалась отчаянная пустота. О Марике я не заикался, шестым чувством понял, что эта тема под запретом. В последний раз Марат появился на пороге нашей квартиры три года назад, в Сережкин день рождения. Но брат так взъярился, что чуть не спустил его с лестницы. Он взашей вытолкал Марика с лестничной площадки, а я услышал его последние слова бывшему другу: — Увижу тебя ещё раз, убью, понял? Педрила ебаный. Я попытался тогда узнать, какая же кошка между ними пробежала в свое время, но Серый только грубо отрезал: "Не твое дело", и больше я не спрашивал. А в душе порадовался тому, что избавился от главного конкурента на дружбу брата. Как бы там ни было, я лучше этого тупого Марата. Просрал дружбу Серого, мудак, пускай локти кусает. Мы с братом играли почти до двух ночи, потом одновременно решили, что пора спать. Но я не мог уснуть еще час, все переживания, связанные со Стасом, вернулись и терзали меня. Ну и денек... Насыщенный, мягко говоря. Проснулся у Стаса, целовался с ним, возбудился от этих поцелуев, снял шлюху, трахнул её, не успокоился, чуть не подрался с братом, поиграл с ним в контру, вспомнил многое. Какой выматывающий день, однако. И до вечера коленом ощущал стояк Стаса, какого хрена! Сука страшная. Я от всей души надеялся, что он мучается не хуже меня. Сладких сновидений, мудак.