Святая ложь

***

      Кисаме нахмурился и долго думал, прежде чем ответить.       — Я имею ввиду не тех женщин, которым платят, — помог Итачи. — Ты чувствовал когда-то что-то к женщине?       — Я…я думаю, — начал Кисаме, — можно сказать, что мне нравилась одна девушка.       — А ты ей?       — Думаю, да. Она пригласила меня на свидание.       — И ты пошел?       — Нет. — Холодно ответил Кисаме, впервые выдерживая прямой взгляд. — Она… умерла.       Итачи почувствовал его боль, как свою собственную. Это был редкий мгновенный случай эмпатии, потому что Итачи вдруг снова вспомнил о Изуми, о том, как прелестна она была, и ему все стало ясно.       — Я тебя понимаю, — сказал он. — Но было ли такое, чтобы ты состоял в отношениях?       Кисаме задумался, и взгляд у него стал такой, какой бывает у него в моменты их близости, — покорный и виноватый. Он слегка закусил губу и ответил, довольно неохотно:       — Было и такое… Однажды.       — У тебя что, всего был только один партнер?       — Кроме тебя, да. Один. Постоянный… В это что, так сложно поверить? — спросил Кисаме, скептически изогнув бровь. — Семпай, я, знаешь ли, не отличаюсь особой красотой.       Итачи подумал, что девушки в самом деле могли его избегать из-за специфической внешности и агрессивного впечатления, которое он производил громадным ростом и нечеловеческими зубами. Хотя при этом у него было привлекательное, очень фактурное, мужественное лицо и прекрасное телосложение. Итачи положил обе ладони ему на грудь. Ткань черной рубашки с сеткой в вырезе была слегка влажной от недавних физических усилий. Кисаме дышал глубоко и размеренно — явно пытался успокоиться.       — Я считаю, что ты очень красивый, — сказал Итачи, внимательно щурясь. — Кисаме… Расскажи. Кто он был? Что ты к нему чувствовал?       — Он был… моим капитаном. И очень сильным воином. Я… мне даже казалось, что я люблю его.       — И как это было? Хочу знать, как у тебя это произошло впервые.       Кисаме не знал, как реагировать на такое поведение напарника. Может быть потом он и пытался это анализировать, но в этот самый момент, ощущая вес его тела на себе, чувствуя его руки и глядя в его серьезные черные глаза, он был застигнут врасплох. Он понимал только две вещи: Итачи расспрашивает в приказном порядке и Итачи находится слишком близко, чтобы можно было спокойно соображать. Поэтому мечника не смутил, по-началу, даже откровенный характер вопросов. Уклоняться от ответа было немыслимо. Кисаме задумался и понял, что чувствует к Итачи сейчас именно то, что чувствовал тогда к своему командиру. Только Итачи другой. Он лучше. Во всех отношениях, в миллион раз лучше. Вот только… Итачи мягкий. Он и в жизни деликатный и вежливый. А когда дело у них доходит до интимной близости, оба они превращаются в один сплошной нерв. На свете нет более чувственного, отзывающегося на каждое прикосновение, существа, чем Итачи. Итачи стонет так, что одних этих глубоких страстных стонов Кисаме уже достаточно для полного счастья и морального экстаза. Но при этом Итачи лежит, уткнувшись лицом в подушку, а Кисаме трясется над ним, умирая от волнения. Каждый раз это по степени нервного напряжения — бой. Радовало то, что, даже учитывая, что Кисаме всякий раз выступал активной стороной, он все равно чувствовал себя под психологическим контролем Итачи. Итачи позволяет это делать, Итачи руководит этим процессом, как и вообще всем, чем они занимаются. Итачи — лидер. Он сильнее. Это-то и заводило Кисаме больше всего. Да, этот невысокий, болезненный, женственно красивый парень, который выглядит попросту хрупким рядом с ним, при всем при этом является его руководителем. Глядя на тонкие запястья Итачи, на его измученное лицо и тяжело опустившиеся плечи, Кисаме было так сладко и жутко думать, что при всех своих боевых техниках, при всем гигантском запасе чакры и имея монструозную Самехаду в руках, он не выстоит против Итачи и трех минут. О, как бы прекрасно было подчиняться ему, если бы он был хоть немного грубее и жестче. Чтобы этот апатичный Учиха хотя бы разговаривал, а не только вздыхал и вскрикивал. И все же в чем-то… В чем-то это походило на то, что у Кисаме было с его командиром. Наверное, именно в том, что и тогда Кисаме чувствовал себя учеником под началом властного лидера, который в разы сильнее и при желании может просто уничтожить.       Как это было? Довольно тривиально. И еще очень страшно и волнующе. Однажды они, возвращаясь с патруля, повстречались в сырой утренней мгле не так далеко от стен селения. Кисаме осматривал проволочные растяжки между деревьями, когда ощутил присутствие чакры своего капитана. Суиказан подошел сзади и положил руку ему на шею. Кисаме растерялся. Это был странный жест, потому что капитан ничего не сказал и не позволил ему самому отчитаться. При этом он довольно сильно сжимал мышцы по сторонам от позвоночника, его пальцы слегка двигались, как бы перебирая, и, наконец, он нащупал две болевые точки и нажал на них. Кисаме вскинулся и шумно выдохнул.       «Все в порядке?.. Капитан?» — спросил он неуверенно. Он никак не мог понять, что и когда успел сделать не так, а сама мысль, что он вызвал неудовольствие владельца Великого Меча, внушала ужас.       Суиказан стиснул его шею сильнее. Он очень точно нажимал на узлы, где меридианы чакры выходили из тела, и это было на самом деле больно. Кисаме мог терпеть куда более сильную боль, несравнимо более сильную, но все же какая-то часть его личности заставила издать еле слышный стон.       «Я за тобой давно наблюдаю, Хошигаки-кун, — сказал мечник. — Ты очень особенный парень».       «Он хочет взять меня к себе в ученики, — с замиранием сердца подумал Кисаме. — За то время, пока я служу в его отряде, он успел увидеть все мои дзюцу, и он знает, что чакры у меня больше, чем даже у него… Я могу стать достойным его преемником. Черт побери, Фугуки-сан, я не подведу!»       Фугуки резко толкнул его между лопаток, ухватил за волосы и прижал лицом к древесному стволу. Кора была прохладной и грубой, и выступающие части сильно впивались в щеку.       «Не каждый дзенин осмеливается так нагло и в упор таращиться на меня, как это делаешь ты. — Услышал Кисаме. — Не нужно было меня дразнить, парень. Но теперь поздно, я тебя заметил. Сегодня ближе к вечеру приходи ко мне. У меня для тебя найдется особое задание».       Итачи поерзал и слегка улыбнулся, почувствовав внутренней поверхностью бедра поднявшийся член напарника.       — Как? — проговорил Кисаме с досадой, — взял да отодрал меня… Чего там рассказывать?       — Так же, как ты меня?       — Нет! Совсем не так… Когда он меня трахал, у меня в глазах темнело, я думал, что отдам концы прямо там!.. Он… он предоставил мне выбор. Сказал, что будет ждать меня, но я мог и не приходить на эту встречу. А я пришел. Хотя знал, что он меня нагнет и оттрахает. Он был для меня огромным авторитетом, я очень хотел сблизиться с ним. Надеялся, что я стану для него большим, нежели просто девка, которую он пое*ывает.       — Тебе нравилось? — Итачи говорил тихо, но не шептал. Голос у него был низкий от возбуждения.       Кисаме оскалился, от душевного диссонанса у него даже лицо перекосило, но врать в глаза Итачи он не мог, поэтому тихо и свирепо пробормотал, шипя и вздыхая:       — Да… Мне это очень нравилось. До сих пор… мне этого не хватает.       Кисаме вспомнил, как пришел на встречу. Зная и понимая все, он и не сомневался, что пойдет, его туда тянуло словно он уже был на привязи, даже было такое тянущее ощущение в области сердца. Оно не было тяжелым, он не чувствовал, что теряет нечто важное, скорее наоборот, он рассчитывал приобрести. Но всю дорогу до дома капитана он проделал как во сне, и смущенная и растерянная улыбка не покидала его лица, словно он делал что-то запрещенное и постыдное.       Дом Суиказана был небольшой усадьбой с традиционным садом, коттеджем и несколькими хозяйственными постройками. В воротах дзенина пропустили беспрепятственно, он прошел по каменным плитам — они были уложены так, что каждый шаг приходился на одну плиту — мимо пруда, где в черной хрустальной глубине плавали кругами и толпились у противоположного берега прямо-таки огромные ярко-оранжевые и серебристо-черные карпы. На том берегу, заросшем болотным ирисом, смеялись и переговаривались две девушки, одна кидала в воду зерна, другая кормила рыб с рук, опустив в воду четверть арбуза.       В прихожей его попросили ждать, доложили о нем, и только тогда Кисаме прошел по коридору до нужной двери и опустился на колени. Но, прежде чем он успел дать о себе знать, Фугуки позвал его:       «Войди».       Дзенин отодвинул створку, поклонился и, когда поднял голову, встретился с глазами капитана и ток прошел по позвоночнику от этого взгляда. Кисаме встал и занял место напротив, которое Фугуки указал ему.       «Пришел, — тихо сказал хозяин Самехады, щурясь и усмехаясь. — Что и следовало ожидать от тебя, Хошигаки-кун. Ты так смотрел… Просто прожигал взглядом. Думал соблазнить меня своим шикарным телом, а, ты, маленькая сучка?..»       Кисаме мгновенно внутренне похолодел, у него даже голова слегка закружилась. Он знал, конечно, зачем пришел, но не думал, что все будет настолько откровенно. Услышанная грубость обожгла самолюбие, и пульс сорвался от адреналина. Но в то же время, Кисаме с ужасом осознал, что испытывает сейчас горячее жгучее удовольствие, что это оскорбление проникло в него, как яд, и он сейчас потечет. Потечет, как сука, которая действительно намеренно соблазняет, потому что ей нужен самец, и чем более груб и жесток он будет, тем лучше. И его капитан прекрасно подходил для такой роли. Кисаме понимал, что иных вариантов и не остается. Он — молодой здоровый и сильный парень был переполнен энергией, плещущей через край, и гормонами, которые, порой, заставляли его просто звереть от желания. Но в девушках он вызывал страх, в парнях — чувство соперничества и агрессию, так что никто не мог разделить с ним одиночество. Кроме того, кто сильнее.       Фугуки поднялся, обошел его сзади и сел рядом, обняв за плечи. Кисаме, положив руки на колени и сжав кулаки, смотрел вниз, не смея поднять взгляда, и чувствовал, как нестерпимо горят щеки, и как от близости этого статного мужчины жар распространяется в низу живота. Еще ниже все скоро скрутило спазмами, и дзенин со стыдом понял, что свободные форменные штаны не могут скрыть эрекции.       Мечник Тумана погладил его по спине и проговорил:       «Ты думал, что когда-нибудь капитан позовет тебя к себе и нежно отымеет, да? Ха!.. Давай мы с тобой сейчас договоримся так: ты не будешь стонать. Не издашь вообще ни звука. Если у тебя получится, то в следующий раз я сделаю это так, как бы ты хотел — очень нежно и ласково, как будто ты моя молодая жена. Хорошо, Хошигаки-кун? А сейчас сожми зубки крепче и терпи. Кстати говоря… Ты невинен, я надеюсь?»       «Я…простите…»       «Я спрашиваю, — прорычал над плечом мечник Тумана, — кто-нибудь трахал тебя раньше?»       «Нет, капитан», — ответил дзенин.       «Вот и славно. Значит ты и правда невеста».       По бесстрастному лицу Итачи нельзя было понять, ждет ли он подробного ответа. Но как Кисаме смог бы, не провалившись сквозь землю, рассказать ему о том, как стоял на коленях, лицом при этом уткнувшись в пол, и точно так же как Итачи прикусывал запястье, чтобы не стонать в голос? Как бы он смог признаться, что, несмотря на всю жестокость, ему это жутко понравилось? Что капитан, удовлетворив свою похоть, отослал его прочь, а он потом долго с тайным наслаждением вспоминал о том, как это было, и возбуждался всякий раз. Даже теперь Кисаме было стыдно за свою податливость, но он ничего не мог сделать со своим стремлением найти себе хозяина, которому можно будет служить с собачьей преданностью. Раньше был мечник Тумана со свирепым взглядом и огненно-рыжей гривой. А теперь стройный, гибкий, божественно красивый Итачи с умиротворением смерти в глазах. Итачи совсем другой. Но к Учихе Кисаме испытывал даже больший трепет, и точно так же робел перед ним.       Итачи понимал, что напарнику нравится подчиняться. Когда они занимались любовью, Кисаме всегда был активной стороной, но с готовностью ловил каждую просьбу Итачи и выполнял каждый приказ. Ему на самом деле нравилось быть в пассивной роли, больше всего ему хотелось бы, чтобы его просто использовали. «Ему наверняка будет приятно, — подумал Итачи, — если ему ничего не придется делать, и я все сделаю сам».       — А в рот? — спросил он.       — Что?!       — Ты брал его член в рот?       — Да, — ответил Кисаме, совсем апатичным тоном. Он уже понял, что сегодня творится что-то невообразимое, и перестал удивляться.       — Это было приятно?       — Когда его пихают в самую глотку, то не очень.       — А это тебе нравилось?       «Я не должен чувствовать прикосновения твоих зубов… Если ты оцарапаешь меня, я тебе сердце вырву».       — Да. — Кисаме вздохнул.       Итачи низко склонился над ним, практически лег на него и поцеловал в шею, сразу за ухом, так, как Кисаме всегда начинал его целовать. Хошигаки не двигался. Он боялся спугнуть своего семпая, боялся, что он остановится, но и то, что он делал, тоже пугало. Итачи никогда не был таким агрессивным. Учиха продолжал целовать часто и активно, его горячий язык прикасался к коже. Кисаме уже предвкушал поцелуй в губы, долгий, глубокий, головокружительный, один из тех, которыми они духовно соединялись, но Итачи вдруг начал спускаться ниже. Он задрал на Кисаме рубашку и теперь касался губами грудных мышц, проводя руками по напряженному прессу. Цепочка поцелуев и теплых влажных прикосновений спускалась к животу. Итачи вдруг просунул руки партнеру под поясницу и обнял за талию, при этом потеревшись лицом о его крепкое тело. Ниже и ниже. Учиха неуклонно приближался к самому средоточию нервного напряжения. Кисаме неуверенно поднял руку, то ли чтобы погладить Итачи по волосам, то ли чтобы остановить, но не решился прикоснуться. Итачи, тем временем, обеими руками стягивал с напарника штаны, продолжая прижиматься лицом к низу его живота. Внезапно Кисаме, вздрогнув всем телом, почувствовал укус — Итачи отыскал и прихватил зубами выступающую часть тазовой кости, провел по ней языком. Это был откровенно отвлекающий маневр, потому что затем он сдернул таки с Кисаме штаны вместе с бельем и обхватил ладонью его мощно стоявший член. Спустился еще чуть ниже, склонился, и теперь немаленький член Кисаме находился в каких-то сантиметрах от его лица. Итачи осторожно провел пальцем другой руки вдоль по змеящимся венам, а потом потянулся, приоткрыв губы.       — И-итачи-сан!.. — воскликнул Хошигаки, привстав на локте. Он вдруг с ужасом понял, что не может допустить такого святотатства. Девственность Итачи была для него чем-то вроде морального фетиша.       — Лежать! — сказал Итачи.       Мечник замер. На него смотрели глаза, горящие ярко-алым. Голос Итачи был властным, а резкий тон — приказным. И его глаза смотрели прямо в разум. Если до этого у Кисаме оставалась какая-то воля, то теперь она просто растаяла. Он лег, тяжко дыша. Один угол губ Итачи слабо дрогнул, по лицу парня проскользнул призрак улыбки. Казалось бы, потеряв к самому Кисаме интерес и вновь сделавшись сосредоточенным, Итачи вернулся к тому, что задумал. Он довольно уверенно сначала лизнул член напарника, а потом решительным жестом обхватил его губами. Начал слегка посасывать и медленно проводить языком вокруг головки, прислушиваясь к своим собственным впечатлениям. Определенно, это был необычный опыт. Но больше Итачи нравилось то, что Хошигаки ерзает, нервничает и откровенно волнуется, хотя несомненно хочет, чтобы Итачи продолжал свое занятие.       Кисаме, снова приподнявшись, бросил взгляд на Итачи, весь дрожа от возбуждения, и с тяжким стоном закрыл глаза руками.       — Нет. Убери руки от лица, — почти прорычал Итачи, отстранившись. В его низком голосе появились глубокие грудные ноты. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня.       Кисаме подчинился. Он дышал часто, приоткрыв рот, словно только что закончил спарринг с сильным соперником. Его ребра так и ходили, вздымаясь, как меха. Итачи, глядя ему прямо в глаза, снова заглотил его член и начал работать над ним с остервенением. Впрочем, получалось у него не очень хорошо, потому что этот, в целом, довольно большой и массивный предмет просто не помещался у Итачи во рту. Кисаме, охая и постанывая, все хотел улучить момент и сказать ему, что не обязательно пытаться делать это очень глубоко, но боялся подавать голос без разрешения. Итачи скоро сам понял, что нужно больше рассчитывать на ласки языком и помогать себе рукой. И скоро Кисаме уже ничего не соображал. Он, прижав тыльную сторону ладони к губам, с обожанием смотрел на своего семпая. О, как же горячо выглядел этот суровый мальчишка, когда в его очаровательный рот входил крепкий немаленький член! Итачи выглядел разгоряченным. Он, работая кистью, другой рукой поминутно деловито отбрасывал с лица падающие черные пряди. Волосы мешали ему — липли к губам. А губы у Итачи сейчас были припухшие и влажные. «Святые небеса! — подумал Кисаме, практически уже теряя связь с реальностью, — у меня сейчас сердце остановится, как я хочу поцеловать его».       Итачи, словно отозвавшись на эту отчаянную мысль, придвинулся ближе, упершись рукой в кровать, но не прекращая движений другой ладонью. Он снова заглянул Хошигаки в глаза, а его собственный взгляд хоть уже и не горел красным пламенем шарингана, но был подернут мутной поволокой.       — Твоя каждодневная забота обо мне очень сильно подкупает, — сказал Итачи, по своему обыкновению переходя сразу к сути того, что хотел сообщить. — Ты надежный. Я знаю, что ты всегда подставишь мне плечо. И ты никак не сможешь унизить меня, что бы ты со мной ни делал… Я думал, что для тебя телесная близость всего лишь удовлетворение потребностей сильного здорового тела, но скоро понял, что для тебя весь эротизм наших отношений состоит как раз в моей недосягаемости.       Кисаме понимал суть того, что говорил охрипший от страсти Итачи, только интуитивно. Итачи улыбнулся.       — Ты вообще не хотел бы прикасаться ко мне, не так ли? — спросил он. — Я тебя понимаю, но все равно очень тебя хочу.       — Итачи-семпай… — простонал Кисаме.       — Для меня это — возможность хоть ненадолго почувствовать себя живым. Понимаешь? Просто способ убедиться, что я еще способен чувствовать хоть что-то… что-то, кроме сожаления и той тяжелой и тоскливой любви, которая и убьет меня в итоге. Я ведь и не думал, что вообще способен на такое: сблизиться с кем-то, чувствовать себя уютно как дома. Однако же с тобой у меня это получилось. И… я на самом деле не думаю, что заслуживаю всего этого — твоей симпатии, твоей ласки, всего твоего отношения ко мне, но…! Я благодарен тебе за это и хочу как-то отплатить.       Он говорил то, что было для него важно. Он сам не так давно признал для себя истинность всех этих высказанных сейчас мыслей. Но, приходилось признать, сейчас он почти издевался над напарником. Итачи говорил, искренне и от души, но при этом продолжал крепкой хваткой сжимать в ладони член своего напарника и надрачивать его, сменяя темп с быстрого на очень нежный и неторопливый.       — Не дразни меня, семпай, — проговорил Кисаме хрипло. — Когда-нибудь я просто на тебя наброшусь, и тогда ты не дождешься от меня пощады.       — Ты думаешь, что у тебя получится?       — Я могу не смотреть тебе в глаза.       — А ты уверен, что ты уже не в гендзюцу?       — Нет… Если честно, не уверен…       Итачи хмыкнул как-то неопределенно, прервался и, чуть отстранившись, начал раздеваться. Кисаме смотрел на его прекрасное обнажившееся тело как на нечто нереальное. Итачи, отбросив в сторону одежду, снова решительно оседлал мечника Тумана и сказал:       — В конце концов, это не имеет значения. Вся жизнь человеческая — просто длинный сон.       — Как вечное Цукиеми?       — Да, вроде того…       — Мне, знаешь ли, все равно, что кругом — реальность или вымысел… Только бы всегда с тобой… И-итачи-сан!.. Ты чего делаешь?       — Спокойно, — сказал Итачи с очень невозмутимым для такой ситуации видом. — Я подготовился.       — Серьезно? — недоверчиво и озадаченно спросил Хошигаки. У него внутри бушевал тайфун из противоречивых и очень сильных эмоций.       — Я — гениальный ниндзя, Кисаме, — сказал Итачи совершенно серьезно, — я всегда готов к любому повороту событий. Как-нибудь, — он на секунду склонился к самому лицу напарника с очень зловещим видом, — ради тренировки навыков, попробуй застать меня врасплох.       От решительности Итачи некуда было деться. Он, как выяснилось, действительно был готов, взял все в свои руки, и скоро Кисаме, с замиранием сердца, чувствовал его, ощущал как он его объемлет, все такой же тесный и горячий. Он опускался медленно, хмурясь, дрожа и вздыхая. Кисаме протянул ему руки, и Итачи ухватился за них, сцепив пальцы в замок и найдя таким образом опору.       — Просто пользуйся мной, — сказал ему Кисаме. — Используй меня, как вещь. Представь, что меня здесь нет.       И тогда этот восхитительный молодой Учиха просто изнасиловал его. Он так его трахнул, как Кисаме давно не трахали, если конечно можно использовать это значение слова в таком положении тел. Как бы то ни было, но Кисаме чувствовал, что его имеют, а этого-то он и желал больше всего. Итачи двигался очень смело. Сначала он долго и медленно осваивался, но, привыкнув к габаритам, начал двигать бедрами уверенно и сильно. Скоро темп, в который он вошел, расшатал кровать. Он, вцепившись одной рукой Кисаме в плечо, глядя куда-то мимо, стонал сквозь стиснутые зубы и прикрывал глаза, отчего ресницы его подрагивали. Пот градом катился по его мраморному телу. Кисаме смотрел на него и понимал, что никогда и ни к кому не испытывал чувства сильнее и страшнее, чем-то, что было у него к этому бешеному парню, который всегда ходит по грани. Итачи просто рвал его сердце.       И вот он вскинулся, запрокидывая голову, начал часто судорожно выдыхать, подавляя свои крики. Он не успел подставить руку, и его горячая сперма тяжелыми каплями упала мечнику Тумана на грудь и на лицо. Кисаме смотрел на то, как Итачи кончает, пытаясь воспринять всей душой каждое мгновение этого процесса и запомнить, запечатлеть в памяти навечно и хранить, как реликвию. Он и сам кончил, глухо зарычав, почти одновременно с Итачи, наполняя его, пока тот сам еще вздрагивал и судорожно сокращался.       — Я так тебя люблю… — выдохнул Кисаме и его самого шокировало то, что он сказал.       Итачи, бледный, взмокший и обессиленный, упал рядом с ним, лежал некоторое время, приходя в себя, а потом положил голову Кисаме на плечо. Когда оба они остыли, стало понятно, что в комнате довольно прохладно.

***

      Кисаме вытерся все тем же самым своим полотенцем.       — Извини за это... — пробормотал Итачи.       — Да брось, пустяки... Итачи-сан…       — Да.       — Ты… Ты что, и правда считаешь меня красивым?       — Но ты действительно привлекательный.       — А кто из мужчин по-твоему еще красивый? Кто самый красивый мужчина, которого ты знаешь?       Итачи задумался, в уме перебирая своих знакомых.       — Второй хокаге, — сказал он, наконец. — А из здравствующих… Какаси-сан.       Кисаме подумал с минуту и начал тихо смеяться. Он сгреб Итачи в охапку и прижал к себе.       — Итачи-сан, я ведь и правда тебя люблю, — сказал он, целуя Итачи везде, куда мог дотянуться.       Итачи, вяло отбиваясь, сам улыбнулся. Мысли тяжелые как камни переваливались у Учихи в уме.       «О, да, а это значит, что ты будешь подчиняться мне. — Думал он. — Если мой план не сработает и глупый младший брат где-нибудь как-нибудь умрет… Тогда я хочу найти быструю смерть и знать, что о моем теле позаботятся, не оставив от него и следа… Я буду просто разрублен пополам этой омерзительной адской мясорубкой, которую ты называешь мечом, и спокойно умру в твоих сильных руках. Ты сложишь мне приличный погребальный костер, чтобы мои глаза никому не достались… Ахаха-аха-ха-ха! Мама, папа, Изуми-тян, Шисуи… и тогда, Саске тоже… я иду к вам!»       — Итачи-сан, почему ты так зловеще посмеиваешься?       — Нет. Ни почему.       Итачи поднялся и сел, слегка морщась и придерживая поясницу.       — Очень жаль, — негромко сказал он, глядя перед собой в никуда, — что нам всегда приходится убивать тех, кого любим… Да?       — Ох, Итачи-сан… — Кисаме сел рядом и прижался лбом к его плечу. — Как бы я хотел просто взять себе все твои лишения, чтобы можно было страдать вместо тебя… Я хочу быть твоим телохранителем. Твоим вассалом. Чтобы моя жизнь полностью принадлежала тебе. Понимаешь? Знаешь, Итачи-сан… Мне всегда говорили, что я несерьезный, что я много треплюсь не по делу, и что у меня в жизни нет ничего святого… но… Если настоящая любовь состоит в верности, то я буду верен тебе до самого конца.