Легенда о псе и двух драконах

Джесси почему-то не спорит, забирает свою одежду и выходит, как есть, полуголый, все еще вздрагивающий от последних отголосков боли. Ханзо прибирается на столе, сметает вытряхнутый из протеза мусор. Надо бы вернуть Гэндзи его имущество, но из комнаты выходить не хочется. Ханзо раздевается, садится на кровать, согретую теплом чужого тела, потом ложится поверх покрывала, смотрит в потолок и пытается представить, смог бы он кому-то довериться вот так, позволить видеть себя не собранным и сосредоточенным, а выгибающимся от боли, стонущим. Кроме Дзенъятты, конечно, тот как раз вдоволь мог насмотреться и наслушаться, кричал Ханзо при нем в голос, раздираемый болью в теле и душе. — Что бы ты сказал, друг мой? Никто не отвечает. Ханзо закрывает глаза. Это был очень странный день, очень тяжелый. Хорошо, что никуда не надо идти, у Ханзо больше нет сил держать лицо. — Брат… Ханзо, ты спишь? Ханзо молчит, дышит ровно и глубоко. Гэндзи подходит, потом толкает в бок. Приходится открыть глаза. — Подвинься. Гэндзи укладывается рядом. Маски на нем нет, можно рассмотреть все шрамы. — Твои ноги… — Я устал, Гэндзи. Я хочу заснуть. — Можно мне сегодня остаться с тобой? — Мы не помещаемся на этой кровати вдвоем. — Я буду вести себя тихо-тихо, как котенок, ты меня даже не заметишь. Когда он приходил в последний раз, он сказал эти же самые слова, свернулся клубком под боком у брата и заснул после долгих слез по поводу того, что красивая девушка, в которую он был влюблен, умерла. Красивой девушке было двадцать семь, Гэндзи было тогда тринадцать лет. Первая мимолетная любовь, единственная со слезами. — Ложись, Гэндзи-кот. Гэндзи устраивается на постели, закрывает глаза. — Я не очень тяжелый, — сонно бормочет он. — Я теперь тяжелый, — отвечает Ханзо. — Надеюсь, у тебя прочная броня. — Ага. Некоторое время они молчат, Ханзо начинает проваливаться в сон, когда Гэндзи снова подает голос. — Прости меня. — Спи, Гэндзи. Я тебя давно простил. — Ты больше не злишься, брат? — Если бы я злился, я бы перестал с тобой разговаривать. Гэндзи обнимает его, он теплый и жесткий, отлично согревает, так что Ханзо снова начинает проваливаться в сон. — А ты нравишься Джесси. — Гэндзи, пожалуйста, возьми катану, вложи ее в мою руку, потом прижмись горлом к лезвию и помотай башкой. — Он в меня был влюблен. Но чем больше я скитался по пустыне, тем больше понимал, что мы чересчур разные. Я совсем не понимаю его иногда. А вот вы бы нашли общий язык. Ханзо протяжно вздыхает и думает о том, что у Гэндзи должна быть где-то кнопка выключения голоса. Доктор Циглер не могла ее не предусмотреть. — Я иногда скучаю по Ханамуре. Помнишь фестивали? Фейерверки? Угощения? — Чего именно тебе не хватает? — Брата, который всегда крепко держал меня за руку, не давая дернуться в сторону и потеряться. Однажды он меня выпустил. Все закончилось плохо. — Мы оба живы. Что в этом плохого? — У тебя седина в волосах. — Это потому что я старший брат. — У тебя столько шрамов. — Не все из них остались от той ночи. — И ты не глава клана. — И это прекрасно, — говорит Ханзо и смеется, негромко и искренне. — Это прекрасно, Гэндзи. Никакой ответственности за весь клан, никаких приказов об истреблении других кланов, никаких показательных казней соклановцев, провинившихся перед главой. — Что я слышу? Правильный Ханзо Шимада пошел вразнос? — Что я слышу, беспутный Гэндзи Шимада меня в чем-то упрекает? Гэндзи умолкает, потом сворачивается, подтягивает ноги к подбородку, складывает руки, прижимается спиной к брату. Ханзо несколько минут терпит это соседство, потом встает, позволяя Гэндзи расположиться уютнее. Ничего, кресло тоже выглядит уютным, в нем можно выспаться. Он почти моментально проваливается в сон, не чувствуя, как зябнут спущенные на пол ноги. В этом сне чьи-то руки гладят его по бедрам, чужое дыхание опаляет кожу в районе солнечного сплетения, а Ханзо не может пошевелиться, застыв, и почему-то думает о том, что эти руки могли бы быть хоть немного смелее. В низу живота собирается пламя, стекается в клубок, а вокруг пахнет чем-то пряным и резким, похожим на запах сигарного табака. Просыпается он от собственного стона. На трусах спереди расплывается мокрое пятно. Ханзо быстро смотрит в сторону кровати. Нет, брат сладко спит, все так же свернувшись в кошачьей позе. Ханзо поднимается, решив быстро пробраться в душ, едва не падает, когда ноги отказываются повиноваться, он несколько секунд бешено размахивает руками, потом все-таки приземляется на пол. По спине вверх от копчика пролетает волна боли. — Ханзо! — Не ори, — шипит Ханзо. — Что с тобой? — Ничего. Ноги отсидел. Просто оттащи меня в душ, а потом исчезни, как приличный ниндзя. Душ здесь на американский манер — кабинка. Ханзо, опираясь на брата, умудряется стащить трусы, в кабинке включает воду. — Ты все еще тут? Гэндзи послушно убирается, удостоверившись, что брат вполне стоит. Стоит ему скрыться, как Ханзо снова падает, устав держаться на стену. На этот раз он смягчает удар ладонями. Сверху льет вода, температуру которой он прекрасно чувствует спиной и бедрами. Но ниже колена нет никакой чувствительности. Ханзо тычет себя пальцем в голень, потом с каким-то садистским удовольствием щиплет икру. Бесполезно. — Отлично, — говорит он, откидываясь назад. — Просто прекрасно. Из комнаты доносится голос, зовущий его по имени, приближается. Ханзо выключает воду. — Ты в порядке? — спрашивает Джесси из-за двери. — В полном, — отвечает Ханзо. — Не чувствую ног, а так в полном порядке. — Ханзо… — Не волнуйся, мне тут тепло, я удобно сижу на полу и панически смотрю на полотенце. На последних словах голос срывается, Ханзо зажимает рот ладонью и сверлит дверь взглядом. Давай, Джесси, явись и спаси меня, потому что мне все еще стыдно звать на помощь и истерически орать, что мне нужны мои ноги обратно. Так и есть, он распахивает дверь, кидается к Ханзо, подхватывает с пола, прижимает к себе. — Полотенце, — напоминает тот. Почему-то появление Джесси успокаивает, так что он оборачивает полотенце вокруг пояса, а руки при этом не дрожат. Джесси держит Ханзо за плечи почти на весу. — В медблок. — Положи меня на кровать, — требует Ханзо. — Это временная потеря чувствительности. — Такое уже было? — Да, пару раз. Никогда так надолго. Но Ханзо не может заставить себя в этом признаться. — Но ты точно будешь в порядке? Ханзо кивает. Джесси устраивает его на постели, накрывает покрывалом, потом, немного подумав, снимает пончо и укрывает им ноги Ханзо, стоит и смотрит на него. — Что? — Я испугался, — просто говорит Джесси. — Что с тобой случилось что-то серьезное. Гэндзи вытащил меня из зала, сказал, что у тебя что-то со здоровьем. — И что ты подумал? — Что тебя инфаркт хватил от всех радостей, что на тебя свалились вчера. Как ноги? — Джесси откидывает покрывало и пончо, что-то делает, кажется, растирает Ханзо ноги. — Они на месте, это все, что я могу сказать. — Не чувствуешь? — Нет. Джесси продолжает растирать их, поднимается от ступней все выше. Когда его ладони добираются выше коленей, Ханзо сразу же говорит: — Не выше. — Но я же должен проверить, вдруг у тебя еще что-то потеряло чувствительность. — Все остальное я чувствую. И даже чересчур. Потому что при виде склонившегося над ним Джесси, который откидывает покрывало все выше и трогает Ханзо так уверенно, словно у него есть все права на это ощупывание, Ханзо вспоминается сон. — Я голоден, — говорит он. — Ты не мог бы принести поесть? Из двух низменных желаний лучше признаваться в третьем. — Ага, — говорит Джесси и уходит. Ханзо ненавидит себя за то, что так легко сдается на милость слабого тела, но он ничего не может поделать с тем, что у него встало на прикосновения, не несущие никакого интима. Как у самого Джесси вчера. Что-то с ними обоими не так, если вдуматься. Впрочем, Ханзо не думает, он пытается кончить до того, как вернется Джесси с завтраком, вцепляется одной рукой в ткань пончо, второй активно двигает под одеялом и смотрит прямо перед собой. Потом он на мгновение прикрывает глаза, а когда приходит в себя, Джесси уже сидит в кресле и взирает на Ханзо очень внимательно. К счастью, он молчит, только подвигает поближе тарелку и ложку. Потом еще и стол ставит вплотную к кровати, чтобы Ханзо мог сесть и поесть нормально. — С утра готовила Лена, поэтому питаемся очень полезной рисовой кашей с тушенкой. — Не любишь рис? — Почему же, люблю. И тушенку тоже люблю. Просто предупреждаю тебя о том, что лежит в этой тарелке. Я принес тебе чай. — Спасибо. Ханзо берет ложку, ест. Джесси надвигает шляпу пониже, сползает в кресле, словно собирается спать здесь. Наверное, так оно и есть, если Гэндзи его с утра застал уже на тренировке, вряд ли Джесси успел выспаться. Интересно, что заставило его так рано подняться. Готовит Лена неплохо, во всяком случае, Ханзо нравится, хотя без предупреждения он бы не понял, что это такое. Он доедает, стараясь не скрести по дну тарелки. — Наелся? — голос Джесси звучит слегка сонно. — Да. Чай отвратительно сладкий, но Ханзо запрещает себе что-либо говорить, хотя предпочел бы воду. — Как твои ноги? — Пока что я их не чувствую. — Может быть, все-таки в медблок? Пусть док посмотрит, что с ними такое. — Иногда такое бывает, не волнуйся, — повторяет Ханзо. Но на ноги смотрит с отчаянием. Джесси снова подходит, склоняется, пытается оживить их растиранием. — Что с ними вообще такое? — Я слишком долго шел к медику. Кажется, что-то повредил. — Я про шрамы, — уточняет Джесси. Ханзо молчит, потом неловко пожимает плечами. — Неудачный поединок, только и всего. Но противнику досталось куда больше. Куда больше кибернетических имплантов. Куда больше сочувствия. Куда больше друзей. — Эй! — протестует Ханзо, когда Джесси попросту поднимает его на руки. — Что ты творишь? — Я несу тебя к Ангеле. Как только она скажет, что ты их просто отдавил, я сразу же извинюсь и унесу тебя обратно. Я понимаю, что ты у нас воплощение японской стойкости и доблести, терпеливо переносишь все. А я вот простой американский ковбой, который друзей не бросает. — А кто тебе сказал, что мы друзья? Вопрос остается без ответа. Ханзо поправляет полотенце, очень надеется, что на всем пути им никто не попадется. Он почти молится об этом, и его молитвы услышаны. — Док, я вам пациента принес. Помыт и готов к употреблению, — громогласно восклицает Джесси, врываясь в медблок. Ангела торопливо ставит кружку на стол, на краю остаются следы бледной помады. — Положи его сюда, Джесси. Что с вами, мистер Шимада? — Я с утра почему-то не чувствую ног ниже колена. Джесси остается, прислоняется к стене и внимательно смотрит. Ангела берет какой-то жезл. — А «Кадуцей» точно поможет? — уточняет Джесси. — Начнем с него. Если он поможет… Она не договаривает, но все ясно и без того. «Это у вас сапоги?». «Нет, протезы». Ангела направляет свое устройство на ноги Ханзо, луч света струится из него. Джесси смотрит, затаив дыхание, на лице написано волнение. От этого почему-то становится легче — хоть кто-то волнуется за него просто так, по доброте душевной. — Как вы себя чувствуете? — Местами прекрасно. Шутить немыслимо тяжело, но Ханзо понимает, что должен делать это. Ради себя, чтобы не позволять упасть в бездну отчаяния. Ради Ангелы, чтобы она не расстраивалась из-за неудачи. Ради Джесси? А причем тут он? Ханзо пытается пошевелить пальцами ног. Бесполезно. — Ханзо, — Ангела впервые называет его по имени. — Простите… — Ничего, продолжайте, — говорит Ханзо тише, чем хотелось бы. — Возможности современной медицины… — голос Ангелы качается, словно неисправный приемник никак не может поймать волну, потом приобретает неожиданную звонкость. — Джесси, держи его! «Я никуда не убегаю», — хочет сказать Ханзо, но вместо этого падает на грудь Джесси лицом. В ушах звенит, потом звон утихает, зато в глазах темнеет. — Такой длительный перелет! И сразу же тренировка! Джесси, да о чем ты вообще думаешь? Как можно было сразу же с дороги тащить человека в зал и там гонять до полусмерти? — Джесси тут ни при чем, — вбитая годами ответственность за свои ошибки заставляет выпрямиться, расправить плечи и не обращать внимания на слабость. — Я мог бы остаться в комнате, но не сделал этого. Мне показалось, что отлеживаться будет несколько неразумно. Я хорошо чувствовал себя. — А сейчас чувствуете себя плохо! — Ангела заполняет шприц жидкостью. — Взрослый мужчина, а ведете себя так, словно вам восемь лет. Я сделаю вам укол, вы проспите некоторое время. И если к пробуждению ваши ноги не восстановят чувствительность, мне придется взяться за операцию, пока отмирание не пошло дальше. Ханзо чувствует касание к плечу, затем все вокруг заволакивает темнота, пахнущая сигарами, теплая как шерстяное красное пончо. — Джесси, можешь его отпустить. — Не могу, док. Ханзо почему-то улыбается, потом стремительно проваливается вниз, парит в этой бесконечной темноте, где нет ничего, кроме тепла и покоя. Он не хочет ни о чем думать, он не хочет ни о чем вспоминать. Наверное, так чувствуют себя дети в утробе матери, когда мир бесконечно далек, есть только надежная защита и чей-то голос говорит: — Ханзо, проснись. Проснись, ну же. Док, что вы ему дали? — Джесси, это индивидуальная реакция на препарат. Все показатели стабильны. — Он спит третьи сутки, Ангела! Что ты вколола? — То же, что дам тебе, если ты немедленно не уйдешь спать. Успокойся, Джесси, это тот препарат, который я тебе вкалывала бесчисленное количество раз. — Я спал двенадцать часов, а не пятьдесят три, просыпался бодрым и уж точно мог хотя бы отмахнуться или замычать при попытках меня разбудить. — Посмотри на мониторы, они отслеживают сердечную деятельность и мозговую активность. Джесси, просто ложись спать, я прошу тебя. Ханзо пытается сказать хоть что-то, но не может. Пошевельнуться тоже нет сил. Неужели его во сне парализовало полностью, оставив только способность мыслить? От этого накатывает такой ужас, что он не может дернуться уже из-за него. Только не это, он не хочет остаться запертым в собственном теле без возможности хоть как-то дать понять, что он еще не умер. — Может, ему дать другой препарат? Бодрящий? — Это слишком опасно, Джесси, смесь лекарств может дать совершенно непредсказуемый эффект. Я взяла у Ханзо кровь на пробы, проведу тесты и постараюсь понять, где все пошло не так. Да, — ее голос звенит почти слезами. — Я ошиблась! Я совершила ошибку, я дала пациенту препарат, не проверив на совместимость! Я облажалась, как ты говоришь. Какой-то шорох и звякание, всхлипывания. — Ангела, ты не могла знать. — Я должна была знать! — выкрикивает она. — Я медик, я самый лучший медик, как обо мне говорят. Я же блестящий специалист. Я его убила, Джесси, я его убила, не проверив, как его организм воспринимает лекарство. Почему я облажалась? Почему ты меня не остановил, когда я там ходила с этим шприцем? — глухие удары кулаками в чью-то грудь. — Ангела, мы все здесь вымотаны, мы все устали, — голос Джесси звучит так мягко, что Ханзо наслаждается им, забыв о собственной проблеме. — Эй, доктор Мерси, ну-ка вытрите слезы, вот так. Выше нос. Посмотри на меня, улыбнись. Ну-ка, быстренько мне улыбнись так, как ты умеешь. Отлично. — Джесси… — Посмотри на мониторы, они показывают, что все в порядке. Не думаю, что ты умудрилась прикончить Ханзо Шимада уколом снотворного. Это индивидуальная реакция. — Эй, это мои слова! — Все будет хорошо, Ангела, — Джесси говорит так уверенно, что ему хочется верить. — Последняя операция была не особенно удачной, да, мы немного не скоординировали свои действия, чуть все не провалили, вернулись по кускам. Но все живы, ты всех поставила на ноги. Ты молодец. — Не думаю, что Ханзо бы с этим согласился, — ее голос звучит уже бодро, хоть и печально. — Иди спать, Ангела, я сам разбужу Ханзо. — Как? Джесси! Ты же не собираешься применить к нему какую-нибудь из своих обычных штучек? — Как вы можете обо мне такое думать, док? Конечно же, нет. Обещаю не применять бодрящий электрошок без особой на то нужды, не бить у него над ухом крышками от кастрюль и не петь кантри. Ханзо смеется, представляя все вышеперечисленное. Его все равно никто не слышит, почему бы не посмеяться? С губ этот смешок неожиданно срывается, слабый, но хорошо различимый. И свое тело Ханзо ощущает. — Ханзо! Его подхватывают, крепко обнимают. Ханзо слабо моргает, возвращаясь из сна, потом с трудом поднимает руки, закидывает их на шею Джесси. — Ты проснулся. — Не совсем, — Ханзо никак не может полностью выбраться из состояния сонного оцепенения. — Неси сюда крышки от кастрюль. А еще лучше, просто дай мне поспать еще неделю. — Ну уж нет. Отнесу тебя в душ, холодная вода тебе поможет взбодриться. — Я сам дойду. Он должен дойти, это будет слишком большим ударом судьбы, если ноги внезапно не восстановили чувствительность. — Ты ног не чувствуешь, — с неожиданной горечью говорит Джесси. — Ангела сказала, что там все омертвело. Удивительно, что ты столько продержался. — Значит… Операция? — спрашивает Ханзо. — Ты ведь согласишься? — Джесси заглядывает ему в глаза жалобно и просяще. — Ты согласишься? — повторяет он. — У нас еще столько тренировок и вообще… — Разумеется, — Ханзо зачем-то обнимает его еще крепче, наверное, желает успокоить обычно такого бесшабашного Джесси, который чересчур серьезен. Теперь его очередь бояться, видимо. Джесси гладит по спине, все медленнее и медленнее, потом останавливается. Ханзо слегка встряхивает его. Этот идиот умудрился уснуть сидя! Ханзо вздыхает, подтягивает себя повыше на кровати, позволяя Джесси упасть набок, кладет подушку себе на колени, устраивает лохматую башку на ней. Джесси во сне закидывает ноги на кровать. По крайней мере, он не в сапогах со шпорами. Да и вообще, не в своем ковбойском наряде, на нем надеты обычные спортивные штаны и майка. — Вот так и будем спать по очереди, — со смешком говорит Ханзо. — Ночью ты, днем я. Кажется, была такая книга или фильм, что-то про героев, которые поочередно превращались в животных в разное время суток. — Ханзо? — в палату влетает Гэндзи. Сам он двигается бесшумно, но вот голос приглушить не догадывается. Джесси вздрагивает, но успокаивается под рукой Ханзо. Гэндзи разглядывает всю сцену: брат, прикрытый только подушкой, на которой покоится голова похрапывающего Маккри — пришлось подушку передвинуть на бедра. Скомканное одеяло валяется на полу, дотянуться до него у Ханзо нет никакой возможности. — Ты проснулся? — Проснулся, — Ханзо кивает. — А вот твой ковбой уснул. — Кажется, он уже не мой. Но я за вас рад. Джесси садится, реагируя на звук голоса Гэндзи, встряхивает головой, долго трет глаза, потом оглядывается, соображая, где находится. — Пойду к себе отсыпаться, — говорит он. — Извини, что вырубился. Ханзо ничего не успевает сказать, когда Джесси выходит.