Снежный ком

Следующие сутки пролетели, как один час. Примерно до вечера Лиля с Марией Павловной собирали заболевших по квартирам и отвозили в лагерь. Далеко не всё шло гладко: некоторые люди просто не желали покидать свои дома с нажитым имуществом. Сначала Мария Павловна честно пыталась их уговаривать, доказывала, что сейчас их фамильное серебро никому не нужно, как и дорогая техника, но куда там. То, что электроника без электричества, ровно как и золотые украшения без тех, кто бы стал их носить, бесполезны, они просто не могли понять. Сознание цеплялось за остатки старого мира, уж слишком тяжело было избавляться от привычек. — Никуда я не поеду! — вопила благим матом одна из женщин. — Я остаюсь здесь! — Но вам требуется срочное лечение, — Мария Павловна сделала знак охраннику, чтобы не смел вмешиваться. — Это ради вашего же блага. — Знаю я вас и ваше лечение! В гробу видала, дармоедов! Меня заберёте и заморите, а квартиру продадите! И таких, как эта безумная, было много. Лиля раз десять прослушала один и тот же набор фраз, одни и те же угрозы в адрес наглых аферистов и обещания устроить им «сладкую жизнь». Сначала девушка была готова с жаром доказывать этим людям, дрожащим за свои квадратные метры больше, чем за жизнь, что они не правы, но под конец уже просто стояла в стороне, безразлично уставившись куда-то в пол. Если ей было противно слушать эту чушь, то страшно представить, каково приходилось Марии Павловне. Начальница явно лучше держалась: умудрялась оставаться вежливой даже с самыми отъявленными хамами, ни разу не повысила голос. Однако вскоре и её чаша терпения переполнилась. Выслушав очередную гневную тираду, Акимова улыбнулась (от этой улыбки Лилю прошиб холодный пот) и, предупредив оппонентку, что смерть её настигнет максимум через три дня, собрала свой чемоданчик и просто вышла из квартиры. Но, как бы там ни было, всех, кто действительно хотел с ними ехать, они собрали и благополучно доставили в лагерь. До самой ночи новых обитателей размещали по палаткам. Разумеется, без эксцессов не обошлось, а кое-где даже пришлось драки разнимать. Лиля точно не знала, как и где, потому что не покидала Валерку. Лучше было не оставлять его одного с незнакомцами, мало ли, что. Отца она не видела с утра, но от Стаса узнала, что он записался в патруль вместе с ещё несколькими добровольцами. Эта идея ей совершенно не понравилась: её папа — юрист, а не военный, чтобы защищать район от мародёров и прочих нарушителей, но что Лиля могла поделать? Ничего, только не мешать. Первая ночь прошла более-менее спокойно. Девушка смогла кое-как поспать, более того, поужинала тем, что выдавали в походной кухне. Она так проголодалась, что без проблем умяла простую перловку с тушёнкой, даже от добавки не отказалась бы. Валерка от еды отказался, спасибо, что хотя бы удалось его заставить чай выпить. Другие пациенты «крайних сроков» тоже ели очень мало и часто спали. Наверное, им было бы комфортнее лежать в белых больничных палатах или в своих домах, армейские раскладушки и спальники сложно было назвать удобной мебелью, но увы. Лиля была уверена: будь у майора Соболевского возможность, он бы сделал всё для удобства вверенных ему людей. Сейчас они были на его и только его совести: мало кто знал, но правительство вышло из строя неделю назад. Мария Павловна рассказала, что президента и, кажется, премьера, эвакуировали в закрытое убежище, все остальные спасались из города сами. Верховная власть находилась в руках командира Соболевского, генерала, чью фамилию Лиля не запомнила, но он не мог быть везде. Кажется, этот человек занимался тем, что не позволял всем перессориться и следил, чтобы город не разрушился по какой-нибудь нелепой причине, вроде массового прорыва канализации. Так что неведомого генерала можно было считать их царём, а майора Соболевского — наместником царя. Нехорошее сравнение, но другое на ум не пришло. А утром началась беготня. Началась она не сразу, но зато быстро набирала обороты. Сначала плохо стало заболевшему в шестой палатке, мужчине средних лет. Потом кому-то из третьей, из четвёртой, опять из шестой… Лиля принялась бегать туда-сюда, аки белка в колесе. Вообще-то, в её зоне ответственности было всего три палатки, вот только они были переполнены. И плохо стало не всем сразу, а выборочно. Сначала один человек пожаловался на жар, потом второго начало тошнить, третий и четвёртый потеряли сознание… Девушка не была профессиональной медсестрой, поэтому была бы близка к панике, если бы не Кэт. О, да, теперь она работала с этой челкастой брюнеткой. Для начала напарница ударила её пару раз по щекам, приводя в чувство, потом сунула в одну руку сразу пять градусников, в другую — ведро с мокрыми тряпками. — Бегом по палаткам, дура! У кого выше тридцати восьми — тряпку на голову. Если кого-то начнёт мутить, подставишь ведро, оно у каждого входа! — Кэт подтолкнула её вперёд. — Шевелись, давай! Непедагогично, невежливо, но подействовало. Лиля опрометью бросилась выполнять приказ, даже не успев подумать, когда это Кэт назначили ей в командиры. Некогда было, потому что следующие несколько часов девушка меняла компрессы, фиксировала изменения температуры на маленьких листочках, закреплённых в изголовье каждой кровати, давала жаропонижающее. Она даже о Валерке и об отце думать перестала, даже о голоде забыла. Окружающий мир сузился до размеров палатки, полной кашляющих, бормочущих что-то в бреду людей, каждый из которых требовал её, Лили, помощи и внимания. Девушка сделала только один короткий перерыв, во время которого Кэт заставила её что-то быстро прожевать, а потом вернулась к больным. Неудивительно, что к концу дня она была, будто выжатый лимон, еле-еле взгляд фокусировала. Уснула сразу же, только голова коснулась подушки, даже не раздеваясь. Следующий день был похож на предыдущий, разве что количество больных в стадии «бред» намного увеличилось. Именно с «новыми» было сложнее всего, потому что «вчерашние» в основном тихо лежали без сознания или уже спали. Им только компрессы надо было менять, да следить, если очнутся. Лиля как раз поправляла мокрую тряпку на лбу какой-то женщины, когда внезапно её кто-то позвал донельзя слабым голосом: — Лиля… Ты Лиля? Девушка не ожидала, что кто-то в палатке её знает, вздрогнула, а затем метнулась на зов. По имени её назвал очень худой и бледный парень с компрессом, наполовину скрывающим лицо. Немного отодвинув холодную тряпку, Лиля чуть не вскрикнула. На топчане прямо перед ней лежал Семён Озерецкий, её одноклассник. Он очень сильно изменился с их последней встречи: от холёного богатенького мальчика и следа не осталось: впалые щёки, испарина на щеках, мутный взгляд, грязные волосы. Что с одеждой девушка не видела, но подозревала, что там ничего хорошего не увидит. — Семён! Ты тут откуда? Я думала, тебя в городе уже нет. Одноклассник слабо улыбнулся. Кажется, ему понравилось, что его-таки узнали. — Меня на улице подобрали, — хрипло пояснил он. — Плохо стало. Предки тогда домой не вернулись, я решил тебя найти. Ты же у нас умная, даже Федману как-то угодила, могла что-то придумать… — Чего ты сразу не написал? — Лиля была так рада видеть хоть кого-то из прошлой жизни, что даже о своих обязанностях на время забыла. — Комп накрылся. Ларина, я сейчас помру, да? — Семён спрашивал абсолютно серьёзно. — Н… — слова застряли в горле. — Н-н… Да. Не знаю, — Лиля отвела взгляд, не желая говорить грустную правду последнему однозначно живому знакомому. — Я так и думал… — Семён откинулся на жёсткой подушке. — Ларина! Бегом в пятую! — на пороге возникла взлохмаченная, как после схватки со стаей кошек, Кэт. — Ларина?! Лиля в ступоре стояла и смотрела на то, что раньше было Семёном Озерецким, её одноклассником. Стояла. Смотрела. Не могла поверить. — Я сказала, бегом! — брюнетка тряхнула Лилю за плечо. — Умер он! О-то-шёл! — по слогам произнесла она, заглянув в глаза. — От твоего стояния не воскреснет! Кэт уже занесла руку, чтобы отвесить девушке целительную пощёчину, но Лиля и сама очнулась. Осмысленно посмотрела на командиршу. Кивнула. Сбросила с плеча руку и продолжила свой сумасшедший забег. Права эта челкастая, от стояния на месте ничего не изменится. Лучшее, что можно сделать, это забыть, что Семёна больше нет, не навсегда, а до тех пор, пока у неё не появится шанс выплакать горе по всем, кто умер. По маме, по друзьям, по тому же Семёну или Воробьёвой с курсов, попавшей в первую волну. За вторые сутки потеряли около двадцати человек, за третьи и четвёртые — чуть меньше сотни. Грузовики-катафалки еле-еле успевали увозить тела умерших, а медики и их добровольные помощники — спать и принимать пищу. Все они, казалось, превратились во что-то бледное с горящими глазами и пустотой в душе. Лиля даже не заплакала, когда Коля проболтался, что Валерка тоже начал бредить. Только попросила его поменяться местами, чтобы быть с братом до конца. Парень согласился, затем ободряюще похлопал по плечу. Отца и Стаса Лиля видела урывками. Первого — вечером, когда падала на топчан, второго — по утрам, когда он её будил, и в середине дня, когда приходил с едой для медиков и буквально заставлял их есть. Он игнорировал абсолютно все предупреждения: пытался помогать в уходе за больными, участвовал в выносе тел, потом заменил одного из десяти добровольцев из числа военных, неожиданно слёгшего на исходе четвёртых суток. Сначала Лиля пыталась уговорить его не лезть в это всё, но позже поняла всю бессмысленность своих действий. Стас на все аргументы просто качал головой и просил «чудовище» не беспокоиться о нём. А Лиля просто не могла не переживать. Сама не зная, как и когда, она позволила себе перестать воспринимать Калугина исключительно в качестве друга. В душе девушки зарождалось новое чувство по отношению к нему. В конце недели аврала Лиля совершенно перестала походить на себя прежнюю. Хорошо, что перед ней не было зеркала, но плохо, что у Марии Павловны были глаза. Акимова прекрасно видела, что трое её подопечных держатся из последних сил, даже неутомимая Кэт и более выносливый Коля. Собственно, и другие врачи были на пределе: ещё бы, неделя беспрестанной работы без должного отдыха. Но бросить своё дело они не могли, ведь в лагере оставалось ещё около пятидесяти заболевших, практически дошедших до стадии «бред» или уже находившихся в ней, как Валерка Ларин. Теперь на одного медика, если считать основной состав с тремя «призывниками» приходилось примерно по пять человек, а если считать ещё и добровольцев, то всего по два. Было решено перейти на работу в три вахты по восемь часов каждая. Но Лиля не могла оставить брата на целых шестнадцать часов в сутки! Так что вместо того, чтобы спать и нормально есть, она дежурила у его койки. По счастью, Стас оказался на вахтах в другое время, так что физически не мог её остановить. Кэт, оказавшаяся в другой группе, вообще не обращала внимание на Лилю, Коля предпочитал не трогать её, а Мария Павловна только качала головой и не вмешивалась. — Ну, вот как так, Валерка, — грустно сказала девушка. — Как так? Разумеется, мальчик не слышал её, как не слышал никто из оставшихся в палатке пяти пациентов. Они просто лежали, не шевелясь, и только дыхание показывало, что эти люди всё ещё живы. Валерка тоже пока дышал, но Лиля не знала, надолго ли. Только то, что из груди брата не доносилось таких страшных хрипов, как у других, давало ей призрачную надежду хотя бы на отсрочку смерти. Может, Костлявая согласиться дать её братику ещё день-два? Усталость последней недели давала о себе знать: голова Лили постепенно клонилась на грудь, глаза слипались. В сон тянуло неудержимо, иногда окружающий мир начинал плыть перед глазами, как при съёмке с плохой камеры. Пока что со сном и общей слабостью удавалось бороться. Лиля дала себе слово, что не пропустит момент смерти или, если всё ещё надеяться на чудо, выздоровления Валерки. — Ларина Лилия? — спокойным, чуть насмешливым голосом спросили откуда-то со стороны входа. — Всё сидите тут? Ваша смена закончилась давно. Повернув голову, девушка заметила Пепла в респираторе. И чего подчинённый майора Соболевского тут забыл со своей красной повязкой? Военным же не рекомендовано находиться в палатках с заболевшими, приказ только вчера на заборе повесили. — Ещё не закончилась, — Лиля устало потёрла глаза и кивнула на Валерку, — он ещё с нами. — Брат? — уточнил Пепел. — Да, вы похожи, — сказал он, подойдя чуть ближе к девушке. — Жаль вас. Может, действительно пойдёте и отдохнёте, Ларина? Уже очень поздно. Лиля недоумевающе уставилась в светло-голубые глаза собеседника. То есть как это, поздно? Она только в обед сюда пришла, отработав свою вахту. Не может быть поздно, всего часа два-три прошло. — Да-да, — девушка не видела лица Пепла, но почему-то решила, что он улыбается, — вы засиделись до темноты. Этот фонарь в палатке вас сбил. Лагерь практически весь спит, вам лучше тоже. Товарищ майор приказал присматривать, чтобы медики не переутомлялись. Хотите, посмотрю, чтобы с вашим братишкой ничего не случилось? Да уж, молодец, Лиля. Совсем о времени забыла. Если завтра проснётся такой же разбитой, как в последние пару дней, лучше не будет никому, а особенно пациентам. Того и гляди что-нибудь разобьёт или разольёт. Прав Пепел, пора на боковую. Лиля встала с табурета, поставленного возле койки брата. — Спасибо. Я и в самом деле пойду, — девушка уже почти покинула палатку, но тут кое-что вспомнила и остановилась. — Простите, Пепел, а что значат красные повязки на рукавах некоторых военных? — Эти? — мужчина коснулся красного лоскута на рукаве, пожал плечами. — Ничего особенно. Это отметка, что мы патрульные и можем гулять после комендантского часа. А также задерживать тех, кто без разрешения. Кивнув, Лиля вышла на улицу. В лицо немедленно ударил свежий морозный воздух, ненамного взбодрил её. Пусть и было тут гораздо темнее, чем в палатке, но теперь девушка смогла спокойно дойти до одной из бытовок, где стоял её топчан. Возможно, следовало завернуть на кухню и перекусить, но желание набивать желудок не было. Открыв дверь, Лиля увидела Стаса, махнула ему рукой и поплелась к своему месту, на ходу сбрасывая куртку, шапку и обувь. — Как Валерка? — парень подобрал с пола её вещи и аккуратно повесил на крючке у входа. — Твой отец спрашивал. — Как и вчера, — уже сонно отозвалась Лиля, чувствуя, что язык заплетается. — Сейчас там Пепел за ним присматривает… Очень мило с его стороны… Голова коснулась подушки, и мир провалился в темноту.