#слежка

— Мы обязаны показать это мистеру О! — Юнги не понимал, что ему стоит делать с увиденным и стоит ли делать что-то вообще; в его голове происходила сумбурная, пытающаяся решить сама себя дилемма, пока руки напоминали поставленный на режим «беззвучно» мобильник, продолжая трястись от разлившегося по всему телу волнения. Следующее после поездки к реке утро для Мина началось всего лишь несколько минут назад, но ему уже сейчас не было дела до кофе, оставшегося ещё со времен Гаи, наверняка черствых и сухих кексов с клубничным джемом, не до прохладного душа — совершенно не до чего. Перед его глазами всё ещё мелькали шокирующие фотографии, по очереди заменяя друг друга и вводя старшего с каждым разом в лишь больший ступор, пока Чонгук выглядел слишком спокойно для подобной ситуации и будто ожидал хоть что-то вразумительное от готового сейчас только сослаться на помощь издательства и своего начальника Юна. — Я думал, ты скажешь что-то умное, — Гук тяжело вздыхает, копируя оставшуюся часть фотографий одним нажатием кнопки компьютерной мыши. — Видимо, зря. — Почему ты думаешь, что это плохая идея? — Мин, с тех самых пор как подслушал разговор своего младшего и начальника, не понимал всю суть закрытия их дела; для него решение мистера О основывалось лишь на их личной безопасности, пока знающий всю суть и подноготную Чонгук не решался сказать ему правду. — Он беспокоился за наши жизни, за нашу безопасность. Теперь, когда мы наконец-то нашли всё то, что так долго искали, без вреда для здоровья — не считая, конечно, того, что Тэхён скорее всего убьет нас, когда узнает, — почему мы не можем прийти и сказать мистеру О об этом? — И зачем нам говорить ему? Чону откровенно не хотелось рушить сложившийся в голове Мина сладкий мир с розовыми пони и зефиром вместо островов, но спустя пару слов, брошенных последним, ему действительно начало казаться, что всё-таки придется это сделать. — Потому что только он может одобрить нашу статью, — Юнги действительно не понимал, почему он сейчас пытался разжевать такую простую истину такому понимающему и всегда заранее всё знающему парню, как Чон Чонгук; казалось, что у последнего выработалась аллергия и на начальника О, и на офис, и на всё издание в целом. И пока для старшего всё это казалось неоправданной и просто-напросто необъяснимой ненавистью и таким же впору предвзятым отношением, для Гука всё было объяснимо от начала и до самого конца. Ему не хотелось говорить бывшему напарнику не только о истинных намерениях такого продажного, решившего закопать талант, чужие труды и сенсацию ради выгоды человека, как мистер О, но и о том, о чем он вряд ли когда-нибудь пожалеет в своей жизни. — Она даже не написана. — Тогда поехали в офис, — Юнги чувствовал на своих плечах ответственность, а также сильный эмоциональный всплеск, волнение и некоторый страх перед тем, как они наконец-то начнут работу над последней, завершающей частью начавшегося в августе путешествия. — Напишем там. Я позвоню Намджуну, чтобы он мог нам подсказать и как-то помочь. — Что? — Чонгуку хотелось закричать «что с тобой не так», а также «нахера ты собираешься всё это сделать», но он только уставился на одетого в просторную майку и широкие шорты парня, который определенно ещё не понимал, что говорит и чего желает этим добиться. — С каких пор мы начали просить помощи у Кима? И зачем ехать в офис, в духоту и нервозность, когда можно просто остаться дома и спокойно работать в уюте и полном, предоставленном квартирой удобстве? Юнги тяжело и рвано вздыхает, наконец-то осознавая, что, поддавшись эмоциям, волнению и страху перед тем, что это всё, чем они были заняты так долго, скоро закончится, нёс откровенный бред, что никак не вязался с тем, что наверняка хотел услышать сейчас открывающий прошлые наработки Чонгук. Несмотря на их прекращенную работу, они всё ещё — для самих себя — были той самой, собранной для одного дела группой «слежки», всё теми же практической и теоретической сторонами, всё теми же Мин Юнги и Чон Чонгуком. — Но… Разве тебе не нужно на работу? — А тебе? — Я на неё сейчас и собираюсь. Я не сдал вчера уже третью статью, потому что даже не знаю, что я должен был в них написать. Не хочу терять работу из-за того, что превращаюсь в… — Юнги почему-то хотелось продолжить и сказать «тебя», но слово будто застряло в глотке тогда, когда чужой серьезный взгляд скользнул по его ещё сонному силуэту, — в даже не знаю кого. — Я просто взял отгул, так что угомонись. Вновь повернувшись к ноутбуку, стоявшему за компьютерным столом, Гук пробегается взглядом по ранее набранной информации и пытается понять, стоит ли всё, что было найдено и раскрыто когда-то, пускать в статью; раньше ему казалось, что пригодится буквально всё, но сейчас пришло четкое осознание того, что статья в таком случае будет похожа на чертовски невкусный винегрет. Юнги остается только вдохнуть в ответную, потому что он уже не помнил, сколько раз слышал эту фразу от, видимо, совершенно забившего на работу младшего. — Какой по счету? — звучало как претензия, потому что этот вопрос и был таковым; Мину уже казалось, что он превращается в требующую зарплаты и парочку новых золотых колечек жену, но на самом деле глубоко в душе он понимал, что переживает лишь за одно — за человека, повернувшегося к нему спиной и пытающегося словно проткнуть взглядом монитор ноутбука. — Не слишком ли уже? Чонгук был той молчаливой и скрытной натурой, что предпочитала держать все переживания, мысли и проблемы глубоко в себе, и порой подобное заканчивалось депрессией, десоциализацией, а потом и тем, что человек оставался в фотографиях, недопитом кофе со сгустками нерастворившегося сахара на дне, в памяти любящих его людей, в аккаунтах в социальных сетях, в пахнущем его парфюмом зимнем шарфе, в стенах собственного дома и посаженных когда-то весной розах возле забора — буквально везде, только не в жизни и реальности этого мира. В таком случае человек становится «любимым дежавю», «призраком прошлого», «замороженным портретом» и «одним сплошным воспоминанием». Юнги же трясло лишь от одной мысли о том, что Гук может чувствовать себя одиноким в моменты, когда считает, что никто не в состоянии понять и помочь ему с тем, что стало проблемой; Мину уже не казалось, что младший любым способом пытается избегать офиса и самого издания в целом, — он был абсолютно уверен в этом, не зная лишь одного — не зная только причину. — Я не отдыхал с того самого момента, как пришел учиться в университет, — Гук копирует какую-ту часть уже давно написанного и открывает новый, совершенно чистый и белый, будто только что выпавший декабрьский снег, документ для наконец-то готовой к своему появлению статьи. — Поэтому имею полное право. Разве это не хорошо, что я дома? — У меня дома, — уточняет Юн, потому что впервые понимает, почему Чонгук ночевал в офисе, не желая возвращаться в свою квартиру: потому что та никогда не была для него тем местом, где он мог бы чувствовать себя хорошо, потому что та никогда не была для него тем, что обычно называют домом. — Я думал, ты не против. — Я и не против. Просто… Почему ты так не любишь свою квартиру? Хоть Юн и пытался как-то сгладить воображаемые острые углы данного вопроса, они всё равно выперли и, кажется, воткнулись в начавшую кровоточить душу младшего; это было больной и даже запретной темой, потому что… Потому что Чон Чонгук не был тем человеком, что открывался первому встречному. — Это то, о чем следует говорить сейчас, в такой момент? — нотки раздражения пробегают в каждом сказанном слове; Чонгук всегда становится таким, когда понимает, что кто-то хочет вытрясти его органы, вывернуть наизнанку и заставить признаться в том, что да, у пытающегося постоянно быть сильным и холодным парнем есть чертова Ахиллесова пята. — Да! — И почему же?! — в застывшей, словно в ледниковом периоде, паузе раздается резкий щелчок мыши, а затем полный желания убежать отсюда и одновременно разреветься от переполняющих его душу эмоций и мыслей вопрос. — Потому что я волнуюсь, — у Юнги на удивление — даже для него самого — спокойный мягкий голос, словно поющий колыбельную для начавших рваться на части нервов младшего, что с трудом сдерживает свой словарный поток в виде «Ты видел волков-одиночек? И все только и делают, что смотрят на их оголенных зубы, не желая посмотреть на полные боли глаза. Не напоминает, черт возьми?! Никого?!» — Я не знаю… Не помню, если точнее. Не помню, говорил ли я тебе о том, что чтобы ты ни сказал, я обязательно пойму. Юнги обнимает со спины всё так же сидящего на стуле перед экраном ноутбука парня и слабо выдыхает в чужую шею, когда понимает, что наверняка опоздает на работу, что получит выговор, что лишится большей части зарплаты и что потеряет последнее доверие и уважением к своей персоне от начальства — и в какой-то момент так становится плевать на всё это, что на миновском лице расцветает довольная, полная успокоения и умиротворения улыбка. — Я не могу назвать ту квартиру своим домом, хоть её и обустроили именно так, как и я хотел: цветовая гамма, эти окна, даже чертовы светильники. Там идеально всё, кроме того, что это просто вещи, — Гук укладывает голову на руку старшего и понимает, что этот рассказ не похож на вывернутые наружу органы или израненное из-за ответов сердце, наоборот — ощущение, будто былые раны исцеляются. — Засыпая в машине или на диване в офисе, я успокаивал себя тем, что это просто работа и я слишком устал, чтобы ехать домой. Работа стала таблеткой для успокоения самого себя, опиумом от мыслей о том, что я один и никто не одобряет то, что я делаю, как и то, что я совершу потом. — Твои родители… Они?.. — Особенно они. Им всегда не нравилось то, что я делаю и кем являюсь, — Юнги может чувствовать, как с чужого лица на его руку стекает одинокая теплая слеза. — Я больше не хочу говорить об этом. — Если так боишься привязываться к людям, то почему дразнил меня тогда, когда мы только познакомились? «Я красивый»? — Потому что мне казалось это забавным, — Чонгук напоминает купающегося в пыли воробья, когда резко возвращается в былое положение, покидая руку Юна, и продолжает пялится в белый лист документа в попытке сосредоточиться хотя бы на заголовке; наверное, им бы стоило праздновать окончание основной работы, победу над всеми трудностями и благодарить судьбу за подобный подарок, но были вещи, которые требовали куда большего внимания — и этими вещами были они сами, — казалось до определенного момента. Юнги пододвигает ещё один стул к столу и слабо улыбается, когда слышит последние, служащие признанием слова Чонгука. — А работа?.. — Гук не успевает отвернуться от теперь сидящего рядом старшего и договорить, как его затыкают настойчивым, переходящим в более мягкий и нежный поцелуем. — Если выбор стоит между офисом со статьями про кошечек из интернета и домом с чертовым Чон Чонгуком и со статьей, которая уже успела мне стать родной, — ответ слишком очевиден. — Добро пожаловать в «слежку», — хмыкает Гук, у которого полная уверенность в этом поменявшемся в лучшую сторону парне, в его верности, в способности понимать порой не самые простые вещи и проблемы. — Я больше не тот, кого стоит оберегать, когда дело заходит до чего-то опасного? — Ты теперь определенно тот, от кого стоит оберегать то самое «опасное», чтобы не напугать «опасное» до смерти, — Юнги не успевает расплыться в довольной улыбке и кинуть зазнавшееся и слишком наивное «ты мне льстишь», как Гук решает продолжить. — Ладно, я просто пошутил. Ты всё ещё новичок. Мин Юнги кажется, что он поступает действительно правильно, спустя несколько минут принося младшему тонкое одеяло цвета горячего какао, накрывая его сутулые, сгорбленные над ноутбуком со статьей плечи и устраиваясь рядом, будто вся эта атмосфера домашнего уюта давно стала для них чем-то обыденным. Казалось, что никогда и не существовали те самые Мин Юнги и Чон Чонгук, что не знали друг друга, и жизнь до встречи лишь чья-то глупая фантазия. Юн укладывает голову на сложенные на столе руки и поворачивается в сторону пытающегося собрать все главные части воедино Чона; это было одно сплошное дежавю: они уже сидели так, вместо одеял укутавшись покрывалом звездной, пропахшей в тот момент романтикой и первичной неловкостью ночи, атмосферой брошенного всеми офиса, и пытались разобраться в том, что происходит между ними. Чонгук слишком много думает и где-то чуть меньше пишет, пока Юнги оказывается совершенно бесполезным звеном в этом водовороте мыслей чертового журналистского гения; он уже и забыл, каково это — чувствовать себя ущербным и униженным рядом с таким человеком, как этот парень, с вечным двигателем и компьютером вместо мозга. И пока Гук выпивает уже второй литр кофе, Юн пытается окончательно не отрубиться. Конечности последнего уже затекли, несмотря на постоянно меняющееся положение; прошло уже больше шести часов его пребывания и тупого смотрения на чужие старания, телефон старшего около часа начал разрываться от звонков начальника, но затем замолк на несколько считанных минут, в которые, видимо, босс терроризировал ни в чем неповинных сотрудников офиса своими криками недовольства. Потом был поток пришедших друг за другом сообщений, будто кричащих сквозь экран голосом старого друга: От кого: Намджун «У Мистера О припадок. Ты в очередной раз не сдал статью, так ещё и не появляешься на работе» (13.18) «Сейчас он говорит про выговор, но когда-нибудь заговорит и об увольнении. Понимаешь о чем я?!» (13.20) «И это не будут пустые угрозы, Юнги!» (13.29) «Блять, что же творишь вообще? Просто надеюсь, что ты понимаешь, что ты делаешь» (13.30) «Ты можешь не отвечать, конечно. Но ты не Чонгук, чтобы выпендриваться. Просто подумай об этом. В отличие от него, тебя не разорвут на части другие издательства» (13.51) Понимать свою непригодность и ненужность в деле, которому ты отдал несколько лет своей жизни, — это одно, но слышать от других подтверждение своим мыслям — совсем иное; что-то, что не просто делает тебе больно и этим страшным сосущим чувством зарождается где-то в груди, а выворачивает изнутри, вытаскивает органы и режет их вдоль. — Что-то случилось? — Гук поворачивается в сторону кинувшего в противоположную от него часть стола телефон старшего и вопросительно кивает головой. — Нет, ничего, — ведь не может же Юнги встать и просто так, собрав всю злость — получается, что на самого себя, — закричать что-то вроде «я так устал быть ничтожеством, а одно лишь твоё присутствие делает меня ещё большим дураком, чем я есть на самом»; парень знает — младший совершенно ни в чем не виноват: ни в этом тянущемся на дно чувстве, что буквально атакует Мина спустя столь долгого затишья, ни в собственной гениальности в работе, ставшей для него делом всей его жизни. — Просто… Думаешь, я отвратный журналист? — Что? — Чонгук не сразу понимает сказанное, пока не приходит момент мондегрина, и ему не доводится повернуться в сторону сказавшего подобное парня с вдруг оказавшимися слишком грустными глазами; Чону казалось, что он сделал всё, что мог, чтобы старший перестал испытывать это ужасное чувство и мучить себя снова и снова, но, видимо, этих стараний оказалось недостаточно. — Нет, Юнги… Слушай, если ты хочешь… В смысле, займись статьей, потому что я уже… устал?.. Гук с украдкой взглянул на время, указанное внизу экрана ноутбука и мысленно облегченного вздохнул, осознавая, что, по крайней мере, в эту ложь Юнги хотя бы сможет поверить: журналист работал уже на протяжении шести часов, отвлекаясь лишь на очередной глоток уже переставшего горчить и заливающегося в горло как обычная пресная вода кофе, в то время как Юн ждал, усевшись рядом и просто-напросто пялясь то на заходившиеся будто в лихорадке печатающие текст пальцы, то на шикарный профиль младшего, то на лежащий рядом и порой вибрирующий мобильник. Но несмотря на всё это, Мин чувствовал невыносимую усталость от настигшего его ожидания — он не мог уйти и заниматься чем-то другим, чувствуя себя словно виноватым, обязанным и тем, кто должен помочь хоть как-то, но и сидеть, сложив руки под уже буквально взрывающей головой было просто-напросто невыносимо. Это была одна сплошная дилемма, которая всё никак не могла найти решение. — Понимаешь ли, мои шутки не всегда являются правдой… — Гук не считает Юнги отвратным журналистом или тем, кто не заслужил своё место в отделе; просто каждый раз, когда Чонгук видел старшего в офисе, он непроизвольно ловил себя на мысли, что его место не здесь: не в этих серых стенах и поставленных по углам кулерах, не в водовороте статей и не в гуле работающих рядом стареньких ноутбуках. — Ты… Просто займись статьей, пока я схожу и возьму что-нибудь вкусное, хорошо? — Не уходи от ответа. Юнги любил выигрывать и быть первым с самого детства, с того самого момента, как оказался в младшей школе и принял пост старосты, но это чувство и жажда лидерства ушли на второй план, как только те самые слова в университете от своего наставника будто взорвали перепонки — там его научили жить по шаблону, по выданным правилам, за которые ему ставили «отлично» и хлопали по плечу; оказалось, что в жизни эти шаблоны не были тем, что могло бы оказаться интересным обществу, в отличие от того самого Чон Чонгука, что обходил запреты и следовал за тем, что считал правильным и нужным лишь для самого себя, а не для кучки начальников и коллег по офису. — Я читал твои статьи, Юнги. Ты из каждой пытаешься сделать книгу, хотя так быть не должно, — Гук хочет помочь Юнги, потому что последний пытается победить в борьбе, к которой его даже не допустят; он был словно каратистом, которого занесло на бои тайских боксеров. — Я читал то, что ты написал для Тэхёна, помнишь? Таких людей убивает журналистика, душит и ставит в рамки, из которых вы пытаетесь вылезти, но чертова редакция тычет вам в нос написанным. Вам — таким, как ты — не нужны сенсации, чтобы что-то писать, потому что всё всегда есть и было в вашей голове. Ты неплохой журналист, Юнги. И ты знаешь, что я никогда не лгу. Неплохой. Но это всё, что я могу сказать. Чонгук хотел бы обнять старшего, слабо улыбнуться уголками своих сухих губ и до потери пульса, пока не станет совсем тошно, шептать успокоительное, действующее как антидепрессант «слушай, ты прекрасный журналист, кто бы что там не говорил», но окружить Мина покрывалом, пусть безопасным, но всё-таки лжи — не было тем, что желал Гук. Никогда не было поздно бросить один, ставший неверным путь и попробовать найти другую, по которой ноги будут идти сами собой без намека на какую-либо усталость, дорогу. — Спасибо за честность, Гук, — Юн сжимает чужую руку в своей и переплетает пальцы, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза слёзы; младший был тем, кто читал его как открытую книгу и действительно был в состоянии понять то, что чувствует Мин. — Не знаю… Может быть, стоит выписать благодарность твоему преподавателю психологии. — Он больше предпочитал коньяк. Чонгуку больше не нужно искать поводов и причин для того, чтобы вот так просто целовать сидящего рядом Юнги — мягко, нежно, без какого-либо напора и желания доминировать. Они были слишком равны в своих отношениях, не пытаясь занять главенствующие роли, потому что это были просто те самые Мин Юнги и Чон Чонгук, у которых общий гранатовый шампунь и один, поделенный на двоих парфюм; а ещё приходящее полное понимание друг друга и тех демонов, что засели в каждом — и это было основой. — С каких пор мы целуемся по твоей инициативе? — с довольной улыбкой на губах хмыкает Юн, понимая, что те самые, собранные недавно в уголках его глаз слёзы были высушены одним лишь прикосновением теперь смотрящего на него с нежностью Гука; испарились вместо с оставшимся легким ощущением летающих в животе бабочек поцелуем. — Я даже не помню, с каких пор мы вообще с тобой целуемся, малыш, — слегка щелкнув пальцами по носу старшего, Чонгук, полностью довольной своей выходкой, уже вскоре оказывается возле двери комнаты и вопросительно смотрит на так и застывшего на месте после этих слов и действия парня с глазами пустынной лисы — феника. — Чёрт, уже начинает тошнить. — Ты назвал меня «малышом»? — с некоторыми нотками возмущения и удивления кидает Юн, наконец-то вставая с места и скидывая с плеч кофейное одеяло. — Не называл, — отрицая ранее произнесенные слова, кидает уже ищущий свою куртку Гук; несмотря на ещё стоявшую теплую осеннюю дневную погоду, он предпочитал делать всё возможное, чтобы не оказаться в обнимку с насморком, приступами кашля и бронхитом. — Нет, называл. — Ты не докажешь, — Чон продолжает разговор уже возле входной двери, когда хватает в руки свои родные кеды. — Боже, мы доказали, что чертов Ким Сокджин встречается с девушкой, чей отец местный мафиози, а также использовал собственную родственницу как прикрытие, чтобы никто не догадался! Ты действительно думаешь, что я не в состоян- — Нет, потому что в первом предложении ты сказал «мы», а ещё, — Гук завязывает шнурки и выпрямляется, потому что да — пора признать, — разве ты не понимаешь, что нам просто повезло? Это стечение обстоятельств, воля судьбы. Мы ничего не сделали специально для того, чтобы сблизиться с Тэхёном, потому что знали, что он владеет столь ценными фото, где наша с тобой парочка, состоящая из целей «слежки», добровольно позирует ему обнаженными. Мы ничего не знали. И, кстати, я до сих пор думаю, что это извращенно и чертовски пошло, но раз Тэ согласился это снимать — видимо, это ебать какое искусство или, может быть, несколько тысяч хороших купюр. Даже не знаю… — Чёрт, ты даже тут умудрился задеть Кима. Чем он тебе так не нравится? — Нет, я ему симпатизирую, что ты, — в привычной манере своего ядовитого сарказма тянет последние слова парень. — Просто хочу знать: его внутренний голос, когда он думает, тоже заикается? — Ревнуй как-нибудь потише, хорошо? Юнги быстро переодевается, накидывая первую попавшуюся безразмерную толстовку и джинсы, и покидает квартиру первым в надежде, что у Чонгука хватит мозгов не разозлиться из-за такой безобидной, кинутой в его сторону фразы; идти в одиночку Мину за круассанами с шоколадом и клубничным молоком совершенно не хотелось — и да, он уже выбрал, что закажет, какие бы Гук ни устраивал саркастичные истерики в кафе. — Я не ревную, — Чон закрывает входную дверь и закидывает ключ в карман джинсов. — Конечно, нет. Если Чонгук скажет, что путь до ближайшего кафе был быстрым и совершенно скучным, не содержащим в себе никакие тупые фразы, саркастичные ответы и выражения лиц, напоминающие пришедших в недоумение опоссумов, то определенно солжет. Чон всю дорогу, разбивая подошву кед об серый костлявый асфальт, продолжал снова и снова повторять становившиеся с каждый разом всё агрессивнее и злее «нет», пока у Юнги желание достать смущающегося от всего, что может быть присуще искреннему человеку, парня становилось всё больше. Когда перед глазами Юна наконец проскальзывают очертания темно-коричневой вывески с непонятным, но красиво написанным и так же приятно звучащим названием «Crysalism», он слабо выдыхает скопившийся теплый осенний воздух; это кафе существовало здесь ровно с того момента, как только он переехал в свою нынешнюю родную квартиру, что в те студенческие годы казалась лишь временным жилищем, где по соседству была милая забегаловка с таким же впору улыбчивым хозяином. Мин уже и не помнил, сколько раз приходил сюда, чтобы выпить коктейль во время работы над очередным докладом или как много порций съедал после очередного экзамена, не оставившего в нём никаких чувств, кроме как желания лечь на теплую удобную кровать и навсегда раствориться в море простыней и белых одеял. И сейчас, когда старший аккуратно берет длинные чонгуковские пальцы в свою руку, осознание того, что он впервые не чувствует себя настолько странно одиноким, заходя в это место, буквально пропитанное семейной и дружеской атмосферой, дарит ему невообразимое ощущение застывшего где-то в сердце и на лице сладкой улыбкой счастья. В голове этих двоих всё давно превратилось в своеобразную, вряд ли понятную хоть кому-то, включая их самих, кашу. Гук впервые ощущал себя предателем собственного дела и мечты, когда взгляд случайным образом, совершенно не желая слушать уже смирившийся с подобным мозг, сползал с работающего экрана ноутбука и застывал на чужом измученном ожиданием, но всё таком же красивом лице; он в первый раз не понимал, как что-то личное, что-то человеческое смогло составить конкуренцию мыслям о работе. — У тебя потные ладони, — вырывая свои пальцы из чужих рук, тихо, чтобы их не услышали другие, в отличие от них, спокойно севшие за свои места посетители. — Мог бы и подольше побыть милашкой-младшим, — не желая ожидать прихода официанта, Юнги встает со своего места, даже не понимая, зачем вообще посчитал нужным сесть, и отправляется в сторону давно знакомого менеджера с, кажется, неубиваемой временем и годами улыбкой. — Привет, Су-хён. — О, Юнги, — мужчина не сразу замечает своего старого знакомого, который вроде бы совсем недавно был совсем сопливым студентом, носящимся с докладами, конспектами и почему-то всегда черными тетрадками к своему излюбленному столику, а уже сейчас стоял перед ним всё с такой же смазливой детской мордашкой, но совсем иным, ставшим более зрелым взглядом, — выглядишь так, словно наконец-то повзрослел. — Тебе кажется, — на лице Мина кривой линией рисуется слабая полуулыбка. Су-хён для Юнги был как раз тем человеком, описать которого одним словом было просто-напросто невозможно; этот мужчина с обворожительной, будто голливудской улыбкой не был ему другом, родственником, бывшим парнем или парнем, как и не являлся обычным знакомым. Казалось, что в какой-то определенный момент их стрелка часов заклинила в месте, находящимся в паре сантиметров от написанного жирным шрифтом на циферблате «друзья» и больше не посчитала необходимым сдвинуться хоть на миллиметр. — Мне показалось, что ты здесь впервые не один, — менеджер с интересом и некоторым удивлением, четко отразившемся на его лице, бросил взгляд в сторону всё так же сидящего за столом и будто продолжающего твердить себе под нос, успокаиваясь, «нет, не ревновал» Гука. — Не показалось, извини. Так что?.. Это?.. — Надеюсь, тут всё ещё делают мой любимый банановый коктейль? Мин сделал вид, что пропустил ранее сказанную хёном фразу мимо ушей; ему совершенно не хотелось чувствовать себя лгуном и виноватым перед младшим, говоря «это мой друг» или «это мой родственник, приехал только вчера», как и говорить правду человеку, которому необязательно знать все подробности. — Тебя не было уже больше трех месяцев, но тут действительно мало, что поменялось… Ну, кроме того, что теперь я ношу бейджик. — Ты носишь бейджик? — Решил, что в глазах непостоянных покупателей лучше быть просто менеджером, нежели хозяином, что прыгает возле стойки, — объясняется мужчина, у которого, несмотря на порой такие глупые решения, не приносящие совершенно ничего, на удивление хорошо шёл бизнес. — Тебе с собой или ты со своим другом?.. — Да, мы поедим здесь, — Мин натянуто улыбается, слыша это назойливое, в последнее время начавшее раздражать и бесить его «другом»; с осознанием, что он не может сказать что-то ещё, он быстро делает заказ. Юн возвращается за столик, когда Чонгук уже утыкается в телефон, пролистывая новостную ленту на порой необходимых ему для работы или для поиска новой цели сайтах. На лице последнего отчетливо читается вся серьезность занявшего его во время ожидания дела, как и заинтересованность младшего в происходящем. — Ты знал, что глава северной банды совсем недавно устроил налет на местный притон? — Теперь знаю, — для Юнги данная информация не была чем-то, на что он мог с восторгом крикнуть или хотя бы тихо кинуть «вау»; как и говорил Гук, все великие и самые интересные истории всегда хранились в его голове, поэтому что-то такое, совершенно далекое от тех сюжетов, что замешивались в его мыслях, не вдохновляло его на подвиги. — После того, как опубликуем нашу статью, займешься этим? — Нет, не думаю, — Гуку хочется сказать, что мистер О, как и любой другой начальник из их издательства, вряд ли позволит опубликовать то, над чем они работают против всех правил и запретов, но он затыкается, не решаясь произнести хоть слово, касающееся этой темы. — Тогда уже будет слишком поздно. Наверняка кто-нибудь из издательства «Сакура» занялся этим. — Издательство «Сакура»? — не сказать, что Мин слышал о таком заведении впервые, но из уст младшего это звучало действительно странно. — Никогда не слышал, чтобы ты хоть раз говорил так, будто они в состоянии обыграть тебя. «Сакура» была тем самым изданием, которое в основном опережало все остальные; их газеты, журналы и даже книги, которые они выпускали в печать, настолько сильно заинтересовывали общество своим содержанием, что другим изданиям оставалось лишь с грустью и завистью поздравлять получавшего очередную награду и огромную прибыль соперника. — Просто, как оказалось, у них есть одно преимущество, — Гук откладывает мобильник в сторону и сканирует Юнги взглядом, что сначала смотрит на него в ответную, а затем с удовольствием принимает принесенный ему давним знакомым заказ. — Преимущество?.. Прости, я, наверное, прослушал… Мин ещё пару секунд разбирается с поставленными на стол напитками, а затем вновь переводит взгляд на готового продолжить свой рассказ младшего. — Да, преимущество, Юнги. Гук тяжело вздыхает, потому что это не то, к чему он хотел привести их разговор; но эта горечь и пылающее чувство раздражения не даёт ему возможности сделать что-то такое и уйти на попятную, когда душа буквально напоминала грустную скрипку, вместо струн перебирающую нервные окончания — чертовски хотелось высказаться и поделиться с человеком, который просто обязан был его понять или хотя бы попытаться это сделать. — И что за преимущество? На самом деле Юн уже был готов слушать философские умозаключения своего слишком умного парня, порой — что было в последнее время всё больше частым явлением — готового говорить слишком много и слишком «не надо»; но Мин не был тем, кто горел желанием заткнуть его, предварительно отрезав скотч и подумав о том, как хорошо он будет смотреться на чужих губах по причине того, что проснувшийся внутренний голос вновь и вновь кричал — будто раненая чайка — от голоса бывшего напарника, от его вдруг открывающейся в подобные моменты мимики, от подачи текста и от самого Чон Чонгука в целом. — Они честные, Юнги. — Что? — Забудь, — парень понимает, что ему с самого начала не нужно было начинать этот разговор, но в тот момент бушующее в нём раздражение и чувство несправедливости по отношению не только к нему, но и к работе своего бывшего напарника не предоставляли ему такой возможности. — Лучше скаж- Гук замолкает, когда телефон Юнги заливается уже знакомой ранее мелодией и продолжает вибрировать на столе; на экране наконец-то обозначилось имя звонившего, и это был последний человек, говорить с которым Мин хотел бы сегодня. Это чувство вины и страх разрушить дружбу не давали журналисту смелости для того, чтобы наконец-то нажать на кнопку вызова. — Это Тэхён, — чувствуя, как страх подкрадывается и к его пальцам рук, заставляя их нервно мять и оттягивать край толстовки, шепчет Юнги. — Возьмешь трубку? — Как я могу? А если он насчет флешки, а скорее всего — точнее, на девяносто девять процентов — так и есть?.. — Ты понимаешь, что тебе всё равно придется рассказать? Придется, когда эти фотографии, сделанные им, окажутся в статье. В статье, которую наверняка прочитают люди, угрожавшие нам расплатой. Он, конечно, может сказать им, что у него украли эти фото, но от этого его наказание не станет мягче, я думаю. — Подожди… Я не понимаю… — теперь Юн понимает, почему Намджун был так резок, когда намекал о его журналистских способностях; он был настолько ошеломлен такой находкой, что совершенно позабыл о последствиях, которые повлечет за собой опубликование написанной ими статьи. — Мы серьезно собираемся опубликовать это даже в таком случае? Даже при условии, что это навредит Тэхёну? И хорошо, если всё закончится простым избиением, а не уничтожением его карьеры или каким-нибудь подставным уголовным делом, из-за которого он будет сидеть десять лет за наркотики, или убийство, или изнасилование какого-нибудь жирафа. Серьезно, мы собираемся… В смысле, ты — потому что я теперь точно не соглашусь — собираешься это сделать? Юнги чувствовал, как его утаскивают с выкрашенных в розовый небес на самое дно и топят, топят, топят, пока в его легких совсем не остается воздуха. Это чувство было так сильно схоже с ощущением потери или солено-горьким привкусом разбитых мечтаний и таких же впору надежд, что хотелось просто сесть и заплакать от безысходности без какого-либо желания сделать хоть что-то; просто Мин даже не представлял, что может быть тем самым «хоть что-то». — Мы… — Чонгук так сильно хочет сказать, что дело уже даже не столько в Тэхёне, сколько в них самих; вряд ли бы эта «милая» девушка с пистолетом в юбке, дочь мафиози, и известный айдол с агентством, не позволившим подобное упущение любым способом, оставили их в покое. — Нет, ничего… Нам надо будет поговорить об этом с Тэхёном. Но не по телефону, поэтому сейчас, во избежание лишних конфликтов, просто сбрось уже чертов вызов. Чонгук чувствовал себя загнанным в угол, потому что раньше ему приходилось рисковать только своей жизнью с осознанием того, что только он может распоряжаться ей так, как захочет; а ему особо никто и не указывал: начальники всех отделов лишь радовались новым его победам, приносившим ему хорошие прибавки к работе, а родителям было слишком всё равно. Тогда Гук был совершенно один, лишенный поддержки и сочувствия со стороны когда-то дорогих людей, с четким понимаем того, что он не является тем, кому есть что терять. — Он нас убьет, — вздыхает Мин, даже примерно не представляющий, как именно он должен рассказать своему другу о том, что он хочет сделать. — Если его не убьют быстрее. — Прекрати быть такой занудой, — Чонгук не помнит причину, по которой его палец, измазанный в креме с пирожного, приземляется на носу Юнги, как и не понимает собственные намерения; казалось, всё произошло само по себе, включая направленный в его сторону удивленный, полный вопроса взгляд старшего. — Это… В смысле… Они видели? По-моему, в тот момент это было единственное, что действительно интересовало пытающегося не сойти с ума Чонгука; лицо Юнги, в момент ставшее похожим на сочный спелый томат, и это изумление, от которого буквально веяло чем-то необыкновенно милым и завораживающим, вынуждало младшего закусить нижнюю губу в попытке не сорваться. — Человек пять точно видело, — Юнги не понимает, почему именно сейчас, когда его бывший напарник вытворяет настолько странные вещи на глазах других людей, ему вдруг так становится всё равно на глазеющих на них зевак; в какой-то момент ему показалось, что единственное, чему они могут удивляться, так это только их счастью, которое в последнее время буквально лилось из краев чаши жизни. — И после этого знают уже всё. Чонгук не знает, что в этом смешного и почему он вдруг заливается смехом; казалось, что это была лишь оправданная реакция на раздражитель и всю ситуацию в целом, но нет. Ему почему-то хотелось улыбаться и веселиться, когда его взгляд самовольно вновь скользил в сторону всё так же сидящего с испачканным носом Юна, когда тот недовольно морщился и вспыхивал румянцем, словно новогодняя алая гирлянда. — Мне стоит сказать, что я понятия не имею, как это вышло? Единственное, что радовало Чонгука, так это то, что больше не было разговоров на тему опасности, которая угрожала им и парню, вряд ли желающему во всём этом участвовать; хоть идея сближения Юнги и Тэхёна, доверие к которому было даже меньше чем минимальным, совершенно не вызывала на его лице довольную, играющую кривой линией, улыбку, он не желал ему того, что могли устроить озлобившие, потерявшие контроль и жаждавшие расплаты люди. — Тебе лучше вообще заткнуться и поесть. Юнги не понимает, когда Чонгук стал настолько милым маленьким существом, что совершенно не осознаёт, что он творит; казалось, будто последний наконец-то отказался от долгих вычислений и логических цепочек прежде, чем что-то сказать или сделать — и это было лучшим, о чем только мог просить и мечтать сейчас старающийся изо всех сил строить на своём лице гримасу недовольства и злости, в то время как в груди взрывались и обжигали органы фейерверки, Юнги. — Ты сейчас злишься или у тебя сломались мимические мышцы? — Как могут сломаться мимические мышцы вообще? — Юнги хотелось побыстрее перевести тему, потому что любое напоминание о произошедшем заставляло его желать валяться на полу, вертеться из стороны в сторону, бить себя в грудь руками, брыкаться и кричать до тех пор, пока последний воздух не покинет уставшие истерзанные лёгкие. — Не знаю, — Чон пожимает плечами в подтверждение своих слов и бросает взгляд на всё ещё стоявший на месте одинокий, ждущий своего часа кекс. — В твоём случае ты просто обязан знать, — Мину хочется припомнить младшему каждую секунду, когда он смотрел в это каменное, лишенное каких-либо чувств лицо и думал, является Чон Чонгук человеком хоть на половину; когда они только познакомились, ему казалось, что последний запрограммирован только на злость, усмешки и постоянный, льющийся из краёв сарказм. — Я имею в виду… — Чёрт, заткнись. Тебе понравилось, что я сделал. — Нет, не понравилось, — Юнги скрещивает на груди руки и откидывается назад, чувствуя лопатками неприятную твердую поверхность. — Тогда хотя бы для приличия сотри крем со своего носа, — Чонгук делает вид, что ничего не произошло, когда вновь утыкается в свой телефон и изучает пришедшее ему на панель оповещений уведомление; он совершенно не спешит прикасаться к еде, потому что не чувствует ни малейшего чувства голода, когда воспоминания о совсем недавно случившемся инциденте снова и снова всплывают в голове отрывками чувств, эмоций и тех бабочек, что щекочут органы изнутри. — И это выражение со своего лица тоже было бы неплохо стереть. — Какое ещё выражение? Юнги хмурится, но чувствует, как начинают гореть его щеки, когда вместо того, чтобы вновь уткнуться в свой телефон и делать вид, будто ничего не происходит, Гук облокачивается на край стола и приближается к пытающемуся избежать с младшим хотя бы зрительного контакта — а лучше всего и сразу — Мину. — Выражение «я так хочу злиться, но нихрена не выходит», — Чонгук хитро, словно лиса, улыбается, прежде чем одним легким движением стереть остатки крема с чужого лица; ему так нравится дразнить и при этом раздражать Юнги, доводить его до истерики и краснеющих, будто это два спелых томата, щёк, что он совершенно не может остановиться даже тогда, когда кажется, что черта адекватности и чужого терпения пересечена. — Ёнджэ тоже приходилось терпеть подобное? — Нет, — Чонгук довольно хмыкает, когда ловит чужой удивленный взгляд, буквально кричащий что-то между «ты что, только надо мной измываешься?» и «я настолько особенный?», и следующее за этим «я не расстроюсь, если ты ответишь, что да». — И почему же? — вместо того, что буквально читалось на его лице, выдает, словно пытаясь напасть, журналист; ему каждый раз хочется загнать Чонгука в тупик, но даже, когда это действительно удается, единственным проигравшим против всех возможных правил оказывается только тяжело вздыхающих и негодующих из-за этого расклада вещей Мин. — Потому. — Серьезно… Это всё, что ты можешь сказать? — Юну кажется, что он действительно сейчас чувствует то самое чувство отчаяния, когда многочисленные попытки не дают никакого результата, когда Чонгук вновь уклоняется от буквально прямых вопросов, так и просящих ответить на них «я тебя люблю, только заткнись, хорошо?». — Именно, — Гук закидывает в рот кусок кекса и вновь делает это самое лицо, так и говорившее о великой занятости таким же впору делом первой важности. — Ну, ещё могу ответить «потому что», если ты так хочешь. — Просто ешь этот кекс, пока вообще в состоянии это делать, хорошо? Мин и сам не понимает, почему начинает смеяться, пока улыбка кривой жирной линией рисуется на лице, почему отворачивается и пытается прикрыть лицо руками, когда те — на удивление — поддаются дрожи, почему вообще продолжает сидеть здесь, несмотря на направленные на них удивленные взгляды, перешептывания, непонимающий ничего взгляд старого знакомого за стойкой и смешки парней-школьников, сидящих сзади. — Это была угроза, Мин Юнги? — и как бы Чонгук теперь ни старался надевать маску холодного принца в присутствии вот такого вот, похожего на весеннюю радугу и июньские полевые цветы Юна, та сыпалась в его руках и разбивалась об пол; Чону остается лишь слабо улыбнуться, потому что они и сами не знают правила игры, в которой участвуют. — Нет, дружеский совет. — А мы друзья? — Чонгук сканирует взглядом ставшую ещё шире улыбку Юнги, который и сам не знал, что действительно беспокоит его больше: забавность всей это ситуации или смущение от вот такого, слишком непривычного и игриво-пьянящего, словно вино, поведения теперь сидевшего с глупой ухмылкой на губах младшего. — Ты такой ребёнок, — эти слова пробираются сквозь лёгкий смешок, широкую, оголяющую десны улыбку и морщинки от смеха вокруг глаз; если Юнги скажет, что ему не хочется взять и укутать в собственные объятия этого парня, буквально пропитанного сарказмом, то определенно солжет. — Слишком ребёнок. Это чувство закрывает глаза флёром, будто делая из них слепых — всё равно на людей, думающих, что это неправильно, всё равно на всех, кто считает это отвратительным; пока Юнги нравится сидеть здесь, смущенно улыбаться и пытаться не закричать во весь голос, пока Чон в состоянии снимать перед старшим свою маску холодного принца — это ощущение слепоты и полной отстраненности от другого, слишком злого и завистливого мира не исчезнет.

***

Когда Чонгук наконец-то заканчивает с написанием, то уже не может игнорировать закрывающиеся по собственной воле веки; как и то, что Юнги, всё это время послушно сидящий рядом, мило сопел, уткнувшись в собственную руку и наверняка не чувствуя уже с концами онемевшие от неудобного положения ноги. В полумраке, где источником света служил лишь включенный до сих пор ноутбук, силуэт младшего застывает рядом с очертаниями тела всё так же тихо спящего и уставшего от ожидания Юнги; возможно, последний всё ещё чувствовал себя ненужным звеном в этой истории, во всём деле, которому он посвятил столько времени, но это было далеко не так — каждый раз, когда Чонгуку хотелось забыться, убежать от проблем, сказать, что он больше не может двигаться дальше и вновь взяться не только за пачку травящих его легкие и жизнь сигарет, но и за алкоголь, Мин вновь одаривал его полной надежды улыбкой, будто говорящей, что всё и правда получится. — Это не наша заслуга, конечно, — Гук наклоняется над всё ещё мирно сопящим себе в руку старшим, у которого усталый, полный переутомления вид, и слабо улыбается, почему-то чувствуя вместо должного облегчения необъяснимое чувство неудовлетворения самим собой: он не смог зацепиться за нужные факты, не был в состоянии противостоять запретам и попытаться вновь, когда казалось, что до достигнутой цели оставался всего лишь один жалкий шажок. — Но я рад, что мы всё-таки смогли это сделать. Чон проглатывает «спасибо тебе» прежде, чем то могло бы принять статус «сказанного»; Чонгук боялся слов, которые хоть как-то могли выразить его истинные чувства и показать слабости, на которые для других он не был способен уже несколько прошедших, оставшихся за спиной в виде ножевых ранений лет. В последнее время язык развязывался сам по себе, не желая слушать сигналы пытающегося контролировать данную вакханалию мозга; ему казалось, что совсем скоро он всё-таки окончательно сойдёт с ума без шанса на спасение. Чонгук делает фотографию спящего, свернувшегося почти клубочком на стуле и облокотившегося головой и руками на край стола, словно котенок, Мина, прежде чем обхватить чужое тело руками и прижать к груди, будто это самое дорогое, что у него было; и самое страшное для младшего было осознание того, что в предыдущем предложении совершенно не нужно было сказанное ранее «будто». — Чонгук… Придурок… — пытаясь что-то сказать сквозь застилающий его глаза и разум сон, Юнги хватается руками за чужие плечи, будто пытаясь спастись от той невесомости, в которой застыло его жаждущее сна тело. — Что… Что… — Лучше помолчи и спи дальше, — Гук огрызается в привычной манере, потому что не в его характере ласково шептать на ухо успокаивающие колыбельные; потому что быть слишком сладостно-милым не стиль хоть и сдавшегося под напором старшего, но всё ещё оставшегося самим собой Чона. Юнги не в состоянии противиться, поэтому он лишь слабо хмыкает, ослабляя хватку на чужих плечах; этим жестом выражается то самое доверие, которого им так не хватало с самого начала работы группы «слежки». Не осталось ничего от тех самых, осевших в прошлом лишь призраками Чонгука и Юнги, пытающихся тщетно довериться друг другу, старающихся выжить в «Сове», перебирающих архивы и коротающих ночное время в служебном, полном кофе и конфет автомобиле; всё это время, проведенное вместе, теперь осталось только напоминанием и ностальгией по прошедшим дням на вордовских страницах, на фактах, приведенных в статье и фотографиях, застывших как напоминание о прошедшем. Шепот одеял и обволакивающий всё это сумрак сплошного спокойствия. Здесь нет запаха кофе или шоколадных конфет, как было в том самом черном служебном автомобиле, нет одеял, покрытых чужим парфюмом и фонарей, что грушевым вязким светом отражались в стёклах; остались только Юнги и его комната, а также Чон, прижимающий теплого, пытающегося найти опору старшего к себе в то время, как сам ослабляет хватку и укладывает совершенно податливое тело в океан смятых простыней и одеял. А сквозь сон тишина, бьющая по перепонкам, и Гук, сидящий рядом, словно маленькая школьница, боящаяся прикоснуться и сделать что-то просто-напросто не так. Как только он усаживается на край кровати рядом с лежащим с закрытыми глазами Юном, последний хватает его за руку и что-то совершенно неразборчиво бормочет себе под нос. — Останься. И хоть Чонгуку хочется солгать хотя бы самому себе, что в комнате Гаи кровать выглядит более уютной, что там его ждут оставленные на потом фильмы, что Юнги не умеет спокойно спать, сохраняя длинные конечности в одном положении и сопя в пахнущую гранатовым шампунем подушку, он совершенно не может этого сделать; пока на одной чаше весов пахнущая духами уехавшей девушки комната, а на другой — просящий его остаться парень с лисьей улыбкой и такими же впору хитрыми, полными эмоций глазами, Чон всегда будет выбирать второе. И хоть они уже спали вместе в ту ночь, после которой Хосок ползал, протирая бедные коленки о шершавый палас, в поисках разбросанной в разные углы Намджуном одежды, сейчас всё казалось совсем иным, более личным и близким. В отличие от того дня, пропитанного алкогольной дымкой, взрывистым, словно бомба или петарда, смехом и пьяным бредом всех присутствующих, Чон был в полном сознании, как и Юнги, медленно открывающий глаза с желанием укутать младшего в свои объятия, будто те были теплыми одеялами и отголосками китайского, согревающего изнутри чая. — Я сломаю тебе ноги и руки, если ты хоть раз посмеешь меня пнуть или ударить, — Чонгук только делает вид, что совершенно недоволен всем происходящим, когда в душе бабочки, получив голос, поют серенады влюбленности, когда пальцы дрожат от неловкости происходящего, когда кажется, что мир буквально рухнет от того напряжения, что зарождается у него по периметру всего поддавшегося эмоциям тела. — А также голову, если в неё придет такая прекрасная мысль, как попытаться лечь на меня и использовать в качестве живой дакимакуры. — Что за ужасные слова, Чонгук… Не обзывайся, пожалуйста. Уткнувшись щекой в руку, на которой он и лежал, Юнги сонно пробормотал что-то с трудом понятное; Чонгуку хотелось в привычной манере развернуться и уйти, гордо задрав голову и саркастично хмыкнув, но чувство умиления, прокравшееся глубоко внутрь и сцепившее его словно гифами, вынудило лишь лечь рядом в тщетной попытке отобрать хоть какой-нибудь несчастный клочок одеяла у свернувшегося калачиком парня. — Дакимакура — это ростовая подушка, идиот, — недовольно, смешиваясь со сном, бормочет Чон, когда его веки самовольно закрываются; вместо одеяла Юнги предоставляет ему свои объятия, которые кажутся куда приятней мягкой ткани. Чонгук не понимает и не помнит, если честно, когда он стал настолько отзывчивым на чужие действия; и пока пальцы Юна закрепляются в замок на его талии, а горячее, слегка сбитое дыхание обжигает шею, Чону хочется лишь одного — раствориться во всём этом, став пеной, подобно Русалочке. — Слишком, — Чонгук пытается отодвинуться, но как только он становится на пять сантиметров дальше от Юна — тем больше крепнет хватка последнего. — Я не могу дышать, блять, Юнги. — Тогда повернись ко мне и не беси, — голос становится более тихим и сонным. Чонгук встречается взглядом со старающимся не закрывать глаза Юном, что слабо и нежно улыбается ему в ответ; объятия старшего слабнут, а затем и вовсе пропадают, образуя странную пустоту в области талии младшего. — Всё ещё бешу? — Чонгука радовало лишь одно: в сумраке под покрывалом ночи не было видно его окрасившихся в светло-розовый оттенок щёк; и пока его руки не знали, куда им податься, Юнги самовольно устроил их на своей талии. Казалось, что Мин уже перестал смущаться и чувствовать себя так, будто они друг другу чужие; привыкнув к человеку, парень стал напоминать постоянно нуждающегося в заботе и ласке наглого кота, что сейчас спокойно, ощущая лишь комфорт, устраивал чужие руки на своей талии, пододвигался как можно ближе и слабо улыбался, вынуждая Чона чувствовать себя так, будто он находится в невесомости без скафандра и хоть какой-либо возможности спастись. — Ты всегда меня бесишь, — Мин и сам не осознает, почему сон пропал так внезапно в унисон с появившимся перед глазами лицом младшего, почему желание поцеловать лежащего рядом Гука так велико и почему он всё-таки прикасается к его вечно сухим губам своими, ощущая одну только нежность, что похожа на лепестки только что распустившего ландыша. Поцелуй выходит слишком коротким, пока вся эта нежность, недавно напоминавшая такой красивый цветок, как ландыш, превращается в словно покрытый лунный светом одуванчик, чьи когда-то бывшие желтыми листьями разлетаются бурыми семенами лишь от одного порыва ветра, лишь от одного резкого движения Чона, в момент отвернувшегося от потерявшего последнее желание засыпать Мина. — Повернись, — устало, потеряв последнее терпение, Юнги еле-еле останавливает себя от того, чтобы схватиться за чужое плечо и насильно развернуть к себе до последнего упрямившегося парня с горящими красным кончиками ушей. — Юнги, успокойся и спи. Чонгук чувствует, как член упирается в ткань домашних, выделенных ему старшим штанов и хочет провалиться сквозь землю, потому что лежать с Юнги на одной кровати и дышать перегаром, пытаясь хотя бы не умереть, — это одно, а подавлять желание нагнуть старшего прямо здесь и сейчас, и плевать, что последний наверняка хочет лишь обнять его, словно плюшевую игрушку, и уснуть, — совсем другое. — Повернись… Ну повернись. Пожалуйста, — последнее предложение звучит уже слишком плачевно и отчаянно, будто Юнги нуждается в этом больше, чем в воздухе, будто это настолько необходимо, что он действительно умрет. — Юн, я не собака, чтобы выполнять приказы, а ты — не хозяин, чтобы их раздавать. Поэтому отвали, — но Гук действительно сейчас напоминает собаку — скорее даже огрызающегося, пытающегося казаться грозным и злым щенка. — Тогда иди в задницу. — Это приглашение? — журналисту хочется убиться, когда эта фраза на автомате вылетает из его рта; в университете, когда он не был занят учебой и самобичеванием, его любимым хобби было флиртовать с девушками, которые, увы, не были ему интересны, но от этого не становились менее забавными. — После такого вопроса я уже и сам не знаю… — Мину почему-то становится смешно от собственного замешательства и от резко вскочившего с кровати младшего, что ответил Юну лишь тяжелым дыханием, непонятной спешкой — куда он вообще опаздывал в полвторого ночи? — и резко, громко захлопнувшейся за ним дверью спальни. Юн тяжело вздыхает, скидывая с себя одеяло и обнаруживая, что и без него в комнате было достаточно тепло для того, чтобы закрыть глаза и спокойно проспать всю ночь лишь в одной домашней растянутой уже ставшей какого-то грязно-розового цвета футболке. Ему не остается ничего, кроме как выбирать между смирением с происходящим и побегом младшего и следованием за ним, чтобы выяснить, что только что произошло; и второе кажется самым адекватным решением для таких слишком неадекватных людей, как Мин Юнги и Чон-убегающий-от-проблем-Чонгук. Попутно включая свет, Мин добирается до опрометчиво незакрытой ванной комнаты, где сквозь щель двери виднеется включенный, словно белый, отдающий резкой болью по привыкшим к мраку за всё это время глазам, свет. Один — положенная на дверную ручку ладонь; два — расстегивающий ширинку Гук; три — покрывшиеся румянцем щеки старшего. — Подожди… Я… Кажется, я понял… — Юну хотелось вернуться на несколько минут назад и посчитать, что следовать за Чонгуком будет равняться его потерянной навсегда гордости без шанса на возврат; возвратиться в прошлое и остаться лежать в кровати без желания узнать, что произошло. — Может, выйдешь уже? — Чонгук выглядел больше смущенным, готовым умереть от неловкости, чем раздраженным или злым; всё, чего ему хотелось, — так это одиночества на ближайшие несколько лет. — Я не знаю… В смысле… — Юнги чувствовал себя так, будто должен что-то сделать, но в его голове всё мешалось между собой и превращалось в необъяснимый хаос: статья, Чонгук, работа, издательство, стоящий член Гука в штанах, чертова паника. — Я должен выйти в такой ситуации? Я просто… Просто… Что я?.. Чон молчал, потому что у него не было ответов на заданные, но недоговоренные, будто так и было нужно, вопросы Юнги; у последнего хаоса мешался с реальностью, становясь её частью и словно заставляя Мина расстегивать молнию на чужих домашних брюках. — Что ты дел-… — Заткнись, — Юну хотелось добавить «потому что я и сам не знаю» по причине того, что он, черт возьми, действительно не знал, но он только целует Чонгука в губы, в шею, пока перед глазами пелена бесконечности застилает реальность и не даёт дышать. — Просто молчи, пожалуйста. Он медленно целует чужую шею, оставляя засос и пытается впитать в себя аромат их общего гранатового шампуня и лаванды, так кстати оставшейся на коже; проводит носом по ключице, вновь оттягивая смуглую, отдающую смесью ароматов кожу, и не может восстановить оставшееся будто только на чужих губах дыхание. Чонгук ощущал, как светлый кафель непривычно обжигает его спину холодом, как ноги начинают медленно подкашиваться и играть в гармошку, пока язык Юна проходит по его шее и вновь оказывается во рту младшего. И Чон поддается, не имея возможности сказать хоть что-то, что могло бы остановить их двоих. Ставшие влажными черные волосы, разгоряченное тело, отдающее спелым гранатом, и руки Юнги, застывшие на широких плечах Чона, пока другой притягивает его к себе всё ближе. Мин спускается вниз в унисон с руками, что окончательно расправляются с наконец спавшими до колен брюками. — Юнги… — Гук пытается остановить уже вставшего на колени Юна, когда чувствует стянутые с него трусы и пытается не материться, что не выходит от слова совсем. — Блять… Чёрт! Сука!.. Ты придурок! — Чон Чонгук, завались! — раздраженно, даже примерно не представляя, как сделать то, что он уже задумал, кидает пребывающий в полном замешательстве и чувствующий, как он постепенно сходит с ума, журналист. Мину впервые кажется, что главной его ошибкой было не зарегистрироваться на сайте для начинающих геев, если такой вообще существовал — а если и нет, то спустя какое-нибудь определенное количество времени парень бы обязательно его создал. Все его знания основывались на парочке просмотренных на досуге гей-порно, где два мускулистых мужика управлялись друг с другом так, будто и были рождены только для этого, но Юн даже примерно не представлял, с чего ему стоит начать, пока Чон Чонгук точно не был похож на того самого огромного, размером с шкаф мужчину с лысой головой. Юн аккуратно проводит по всей длине члена, осознавая, что раньше даже не допустил бы мысли о том, что сможет коснуться большим пальцем головки, продолжая медленные, завораживающие младшего движения до тех пор, пока та не станет влажной; что стоящий перед ним Гук слишком прекрасен с этими розовыми щеками и застывшим на его лице выражением смущения. Искусанные ключицы, покрасневшие отпечатки страсти на губах, и уже забывший обо всём Мин Юнги. Нет необходимости дышать, нет необходимости ни в чем, кроме человека напротив. — Чёрт, — Гук буквально впивается выступившими лопатками в холодную, раздражающую его разгоряченную кожу плитку; каждый раз, когда пальцы Юнги вновь складывались в кольцо вокруг его члена, и каждый чёртов раз, когда тот продолжал движение, замедляясь лишь на мгновение, Гуку хотелось умереть между собственными стонами. — Это… Слишком… — Ещё не слишком. После этой фразы, буквально выкинутой из чужого сознания, Гук помнил только плотно сомкнувшиеся на его головке губы и Юна — слишком неопытного, слишком незнающего, да и просто «слишком». Ему хватало медленных, аккуратных движений, в которых выражалась вся неопытность старшего; хватало горячего языка, что застывал на головке его члена круговыми движениями и вновь скользил по всей длине. Чонгук впивается руками в чужие плечи, будто пытаясь найти опору вместе с тем самым, пылающим внутри него наслаждением; гранатовый шампунь падает с полки как только Гук вновь откидывается назад без понятия, как он до сих пор может чувствовать, видеть и вздыхать полный смака воздух, когда кажется, что Юнги становится эпицентром взрыва, вселенной, той самой невесомостью и горящими до сих пор поцелуями на коже. Гук всхлипывает, когда дыхание, кажется, перестает существовать вовсе; когда сил хватает только на то, чтобы держать подкашивающиеся ноги; когда нет ничего, кроме стонов сидящего перед ним на коленях старшего и его тяжелого дыхания; когда «всё» превращается в одно сплошное «ничего». Юнги в последний раз, приподнимая голову, обхватывает член, слегка оттягивает кожицу и замирает, когда Чонгук кончает в унисон с его сбившимся до темпа «аллегро» сердцебиением. — Ты?.. — Мин не понимает, почему задает этот вопрос, но не договаривает, когда буквально готов умереть от смешавшегося запаха пота, упавшего на пол гранатового шампуня и осознания произошедшего. — В порядке. Но Чонгук ни черта не в порядке, он боится даже опускать глаза вниз, боится увидеть раскрасневшееся лицо Юнги, его взмокшие и ставшие влажными волосы, горящие будто пламенем щеки, мокрое пятно на его домашних шортах и это выражение, буквально являющееся синоним слова «смущение». — Просто я — нет. Юнги поднимает глаза, рассматривая чужое лицо и желая оставить его в своей памяти-фотопленке навечно.