#слежка

— Срок годности кефира закончится, пока ты донесешь эти чертовы сумки! Юнги тяжело вздыхает, чувствуя, как его руки ноют и буквально норовят отвалиться от того количества тяжести, которая в них находилась; все эти бесконечные пакеты с продуктами, на которые Мин сегодня, видимо, решил потратить все свои деньги, заставляли его жалобно поджимать губы и строить милые мордашки в стиле олененка Бэмби, чтобы разжалобить и заставить взять на себя ещё одну ношу Джуна. Киму хотелось выкинуть все купленные продукты, которые находились в этих чертовых, готовых в любую секунду разорваться на части, пакетах, что неприятно резали кожу начавших ныть от дискомфорта пальцев, и накричать на пытающегося выглядеть мило Юнги. Все эти штуки и странные выражения лица, возможно, действовали на Чонгука, на его маму, Гаи и вообще на кого угодно, кроме Намджуна, которому хотелось вернуться в свою квартиру и делить место с валяющимся на диване плюшевым мишкой. — Не знаю насчет кефира, но пока что тут заканчивается только моё терпение, — единственное, что сейчас хотел узнать резко ответивший, будто кинувший слова в сторону Юна, Намджун, так это почему именно сейчас, когда ему предстояло дотащить от магазина до дома своего старого друга такое количество продуктов, лифт посчитал нужным сломаться. — Тебе стоит купить квартиру на первом этаже, подумай об этом. — С чего это вдруг? — на самом деле журналисту было совсем не до шуток, сарказма и почти-дружеских перепалок с продолжающим с трудом тащить сумки в руках парнем, но молчание совсем не было в его стиле. — Чонгуку будет чертовски тяжело таскать тебе сумки, вот почему. Ким и сам не понимает, как эти слова вырываются из его уст, а также не совсем осознает, почему эта мысль тогда показалась ему настолько правдивой и реалистичной, что в конце концов приобрела статус «сказанной». Он уже давно понимал, что все эти «нравится» Юнги, сказанные когда-то ему в трубку, дадут свои последствия и станут чем-то большим, но не подозревал, могли ли те же самые «нравится» перерасти во что-то, что можно было назвать отношениями между втрескавшимся чуть ли не с первого дня знакомства Юнги и только недавно ставшим похожим на обычного, умеющего испытывать что-то человеческое, парня Чонгуком. — Потерпит, — вместо вопроса, смешанного с непониманием и раздражением «при чем тут этот идиот», на автомате проговаривает Юнги, что не в силах размышлять о конспирации их с младшим отношений в тот момент, когда в его руках всё ещё находились оттягивающие пальцы и руки огромные пакеты с продуктами. — Чёрт! Я сейчас точно умру!.. Входная дверь открывается ровно тогда, когда Юнги неуклюже, пытаясь не упасть и перебороть тянущие его то назад, то вправо, то влево пакеты, тщетно старается ухватиться за ручку. Чонгук сканирует его заинтересованным, слегка удивленным из-за раскрасневшегося недовольного лица старшего взглядом; у него всё так же по-домашнему растрепанные, видимо, совсем недавно вымытые и высушенные волосы, надетые легкая серая футболка и облегающие черные джинсы и такой четкий, но при этом приятный аромат спелого граната, идущий от смуглой кожи, что вряд ли Юн сможет солгать, что Гук заглянул к нему домой всего лишь пару минут назад. — Давай помогу, — Гук пытается выхватить сумки из чужих рук, где на пальцах уже давно красовались красные, больше теперь походящие на алые, тонкие отпечатки от ручек пакетов: — Тебе тяж- Младший не успевает договорить, когда Юнги демонстративно закатывает глаза, что-то недовольно фыркает, интонацией больше напоминающее «я в состоянии справиться и сам», вырывает сумки из рук Чона и направляет к столу, чтобы поскорее скинуть с себя уже ставшую невыносимой ношу. Это желание показать Гуку, что они, в общем-то, равны в этих тупых, но всё же отношениях, даётся Мину потом и кровью — причем в прямом смысле. — Чонгук, блять, будь мужиком и помоги мне, — Намджун усаживается рядом с открытой входной дверью и тяжело дышит, наблюдая за тем, как Гук согласно кивает головой и послушно перетаскивает недавно находящиеся в руках старшего пакеты на кухонный стол. — Напомните мне, что мы празднуем. — Нашу статью, Джун, — Юнги проходит мимо старого друга, решив, что разберется с оставшимися в пакетах на столе продуктами, а также решившим, что он тут может быть мускулистым главным засранцем в их неадекватной парочке, Гуком как-нибудь попозже. — Почему телевизор работает? Чёрт возьми, я не работаю на трех работах, чтобы в пустую оплачивать электричество!.. На самом деле Юнги просто настолько устал, что ему было уже всё равно, на что сердиться и из-за чего устраивать истерику, на которую силы у него, в отличие от всего другого, на удивление были; он и сам не знал, почему так отреагировал на предложенную Чоном помощь. Просто, наверное, после того случая с «Сакурой» и благоустройством младшего в один из отделов этого престижного и прославленного издания, Мину хотелось хоть как-то показать Чонгуку, что он в состоянии удержать в зубах уже простуженные остатки гордости, а также справиться хоть с чем-то без его помощи, самостоятельно. Возможно, он немного переборщил, не приняв помощь, когда действительно нуждался в ней, но его это совершенно не мучило, когда он буквально свалился на диван перед включенным почти на полную громкость телевизором и уставился в монитор, не совсем понимая происходящее. — Это?.. — Юнги так и застыл в пультом в руках, не понимая, что ему стоит сказать или сделать. — Джин несет херню в прямом эфире, — наблюдая за происходящим на мониторе телевизора, Чонгук довольно улыбается, жалея лишь об одном — что он не был тем, кто находился там и мог задавать каверзные вопросы в случае чего. — Если брать синонимы, то даёт интервью по поводу выпущенной вчера статьи. — Какая реакция у общественности? — Тебя интересуют его хейтеры, фанатки или бабушки, которые называют его «такого красивого мальчика сегодня по телевизору видела, жалко, что пидорасик»? — Не заставляй меня штудировать интернет, а просто ответь по-нормальному. Юнги поворачивается на грохот, исходящий из кухни и тяжело вздыхает, понимая, что он наверняка лишился какого-нибудь бокала или тарелки, учитывая, что там хозяйничал его старый, не дружащий ни с утварью, ни с готовкой друг; Мин и сам не мог приготовить хоть что-то, кроме горелой яичницы и салата, где было больше оливкового масла, чем овощей, но способности Кима были куда хуже. — Ну, хейтеры чертовски рады этой новости и буквально готовы найти нас, чтобы вручить упаковку конфет и пожелать долгого проживания, — Чонгук смотрит в сторону двери прежде, чем усесться рядом с Юнги, который мысленно подсчитывает не только реакцию общества, но также и количество уже поколотых вещей в его кухне, не без помощи Ким Намджуна, конечно. — Фанаты не рады. Многие пишут, что это всё ложь, другие же не могут осознать происходящее. Бабушки офигели, что он не пидорасик. Больше ничего особенного. — Я так устал, — Юнги вспоминает сегодня изматывающий его день на работе, а также закупку продуктов, которая не смогла обойтись без такой любезной и вовремя пришедшей помощи в лице Ким Намджуна. — Понимаю, что не чувствую рук. — Почему не принял мою помощь? Подумал, что справишься без меня? — Гук буквально мурчит в ухо старшего, наслаждаясь его заторможенной из-за усталости реакцией: тот пытается медленно оттолкнуть своего бывшего напарника, а затем сдается, просто-напросто смиряясь с продолжающим тихо шептать ему на ухо вопросы парнем. Намджун появляется резко и совсем невовремя по мнению тяжело вздохнувшего и отодвинувшегося в сторону младшего и слишком кстати для нежелающего так явно спалиться перед другом Мина, что только слабо улыбается уголками губ. — Я помешал? — Ким чувствует себя третьим лишним, ещё больше осознавая, что его догадки по поводу этих двоих были даже больше, чем просто верны. — Нет, — говорит, отодвигаясь ещё больше от продолжающего сидеть на месте младшего. — Да, — одновременно с протестующим, буквально готовым встать в позе букв «н», «е» и «т» парнем разочарованно тянет Гук, уставший прятаться от человека, по взгляду которого можно было понять, что такое поведение этих двоих не было для него новостью или чем-то, что могло бы ввести его в ступор или шокировать. Сложившуюся для каждого из всех троих присутствующих в комнате будто звенящую, натянутую тонкой струной тишину, несмотря на продолжающий громко работать телевизор с что-то тщетно старающимся наплести журналистам, фанатам, ненавистникам — в общем всем, кто интересовался чем-то подобным — Джином, разрушает раздавшийся звонок в дверь. И пока у Мина было всего лишь три варианта, кто мог к нему пожаловать —включая приглашенных сегодня на так называемое празднование Тэхёна и Хосока, а также Гаи, которой не нужно было ничего, чтобы просто припереться к своему старшему любимому братику, — Намджун, даже не представляющий, что он, оказывается, был приглашен сегодня на попойку таким странным образом, искренне недоумевал, кто ещё мог нуждаться в его старом друге. — И кого только принесло, — Намджун просто тянет набор слов, которые не являлись ни вопросом, ни утверждением, пока спина Юнги постепенно удалялась в сторону входной двери. — Думаю, что либо Тэхёна, либо Хосока. Или двоих сразу, что было бы максимально странно, но не странней того, что после имени «Хосок» ты не покинул эту квартиру через окно. Чонгук чувствует себя лучше, когда может зацепить кого-то за живое своим сарказмом; кажется, он впервые за всё то время, что стал чуть ли не плюшевым медвежонком за дни, проведенные со старшим, сказал что-то такое, чтобы могло бы выбесить даже его самого. — И почему он? — падая на диван в попытке перестать хныкать из-за накатившего на него огорчения, чуть ли не хнычет Намджун; Гук готов поклясться, что видел уже почти любого Джуна: умирающего возле кулера, радующегося попойке, просто серьезного, работающего за статьей, но никак не такого, у которого определенно на имя «Чон Хосок» начинал дергаться не только глаз, но и кончики ресниц. — Почему, чёрт возьми, именно он? — Потому что он тебя бесит, — лжёт Чон, даже сам не подозревая, почему ради неадекватности и веселья они позвали Хосока, хотя достаточно было напоить, разозлить Тэхёна и дать ему парочку дорогущих настольных ламп. — А ещё у него есть световой меч из «Звёздных Войн»… — Что? — Да, так себе аргумент, согласен. Намджуну было так странно видеть Чонгука, что не отворачивался в сторону и не затыкался после парочки саркастичных фраз; в какой-то момент старшему начало казаться, что он действительно находится в другой вселенной, где у его давнего друга есть такая супер-способность как перевоспитание давно уже безнадежных особ. — Всем приве-е-ет! — Хосок в прямом смысле этого слова залетает в гостиную, где Намджун тяжело вздыхает, даже примерно не представляя, что ему за сегодня придется вытерпеть, но постепенно осознавая, что этого «вытерпеть» будет просто предостаточно; Чонгуку остается лишь хмыкнуть в прикрывающую рот ладонь, — О, чувак! И ты тут тоже! — Не зови меня чувак, — четко проговаривая каждое слово, даже не крича, а говоря как можно тише, чтобы не сорваться, почти шипит Намджун; правда, его совершенно не слышно из-за продолжающего работать телевизора. — Только пришёл, а уже бесишь. — Засчитаю за комплимент, — Хосок довольно улыбается, усаживаясь на подлокотник дивана и продолжая выглядеть счастливым, несмотря на направленный в его сторону негатив; казалось, его это совершенно не задевает. — Ты всех так ненавидишь или я такой особенный? — Не всех, — Намджун сдерживается, понимая, что не должен сорваться и накричать; всё-таки в его состоянии, когда всё тело словно напоминало одно сплошное нервное окончание, меньше всего был виноват хоть и надоедающий, но всё же не превосходящий в своих выходках нынешнюю девушку журналиста Хосок. — Просто, в отличие от тебя, они адекватны. Чон продолжает улыбаться, чуть ли не разрывая расплывшиеся в разные стороны губы, потому что лыбиться, чёрт возьми, совершенно не хочется. — Надеюсь, ты просто не умеешь делать комплименты, Ким Намджун. Чонгук прикрывает лицо ладонью, осознавая, что вряд ли такое чувство как покой посетит эту квартиру и всех тех, кто в ней сегодня находился. Одно присутствие Чона-младшего рядом с Намджуном, что совершенно не привык к подобным выходкам, постоянному оптимизму, без повода и по поводу улыбкам, а также к с самого первого дня раздражающей назойливости, заставляло осознать даже стоящую неподалеку тумбочку, что этот вечер не обойдется без очередной драки двух сцепившихся за право обладать то ли зонтом, то ли на этот раз чем-то посерьезнее котов. Юнги же так и застывает в дверях гостиной, потому что не припоминает, чтобы на занятиях в школе или университете говорили что-то про способы защиты против находящихся в одно комнате людей с совершенно разными, будто циклоны, характерами; впрочем, это ничем не отличалось от погоды: каждый раз, когда эти двое наконец пересекались, молнии рассекали недавно чистое голубое небо. — Меня радует, что ты вспомнил моё имя, — Джун делает вид, что абсолютно спокоен, хотя единственное, что ему сейчас хочется, так это схватить красноволосого стажёра за ворот его толстовки и выкинуть за дверь квартиры старого друга. Чонгук впервые радуется тому, что сегодня в их холодильнике не найдется алкогольных напитков: одни лишь коктейли, закуски и безалкогольное пиво, так вовремя купленное Мином. Так что теперь не было ни одной причины для осуществления чего-то, после чего Хосоку вновь придется бороться с похмельем в поисках разбросанных по всей квартире вещей, а Намджуну недоумевать, что было в его голове, когда он стягивал с ненавистного младшего футболку. А в голове Кима в тот момент было лишь раздражение, вызванное выходками ставшей слишком наглой и перешедшей все границы допустимого девушки, а также алкоголь, снова и снова доводящий всевозможные эмоции чуть больше отметки «максимум»; в то время как Чон Хосок — просто тот самый Чон Хосок, которому было просто-напросто прикольно улыбаться, оголяя дёсны, смеяться до потери сознания и боли в животе, а также заставлять появляться на лице Кима хоть какие-то, но всё-таки отличные от загруженности и скуки эмоции. Каждый раз, когда он даже мельком видел человека, на широкие плечи которого лёг трудный жизненный груз, а также его лицо, полное разочарования, а также незаинтересованности в происходящем вкупе с нахмуренными бровями, то понимал, что это совсем не то, что он хотел бы видеть, приходя на работу и оказываясь в отделе. Казалось, что с каждым днём становилось всё хуже; и Хосок уже не исключал вероятность того, что когда-нибудь старший наденет солнцезащитные очки, боясь снимать их, потому что под глазом будет красоваться кругообразный, уже посиневший за время синяк, потому что, чёрт возьми, его девушка была больше похожа на черта, выгнанного за плохое поведение даже из преисподни. Пытаясь хоть как-то развеять атмосферу и успокоить людей, один из которых чертовски хотел общения, пока другой искренне ненавидел сейчас даже свою способность говорить и слышать, Юнги облокачивается сзади на спинку дивана и делает громкость чуточку громче. На экране Джин продолжает слабо, но уже натянуто — видно, что из последних сил — улыбаться, пытаясь убедить публику к своей непричастности к описанному в статье, но пока что выходит откровенно не очень. Он лишь в очередной раз путается в собственной лжи, думает по полминуты прежде, чем ответить на очередной каверзный вопрос, а затем тяжело вздыхает и старается говорить заученными, выданными его адвокатом и агентством фразами. Кажется, что его нервы оголены уже настолько, что стоит коснуться его руки — и он дернется настолько сильно, что от испуга отлетит к соседней стене помещения. — Ощущение, будто он сейчас упадёт от перенапряжения, — данное предложение не звучит с ехидством или как синоним «мы сделали его»; наоборот, Мину даже слегка жаль, что всё получилось именно так. — Даже как-то… — Мы ради этого и работали, Юнги, — решив, что в таких ситуациях не стоит жалеть того, кто решил обмануть половину страны, напоминает Чонгук; он косится в сторону вдруг замолчавших и переставших перекидываться едкими фразами Намджуна и Хосока, искренне надеясь, что эта тишина продлится как можно дольше. — Интересно, насколько сильно негодование бедного мистера О? — Чертовски сильное, — прочувствовавший сегодня на себе всю прелесть злости готового отчитать и убить даже стоящий в углу кулер начальника, тяжело вздыхает скидывающий со своей спины по-хозяйски пристроенную там руку стажёра Намджун. — Он отчитал сегодня всех в отделе. Даже тех, кто был первым в списке на премию за хорошую работу. — Он прочитал нотацию и назвал ни на что неспособным оболтусом даже меня, хотя я вообще работник отдела миссис Ким, — подтверждает Чон-младший, пока Юнги не находит нужным встревать и озвучивать и без того слишком очевидные вещи: начальник не просто буйствовал и отчитывал всех, кто встречался ему на пути или приходил на ум, а буквально сносил один отдел за другим, словно те были деревьями, попавшими в ураган. — Он был настолько злым… Его лицо!.. Я не выдержал, когда смотрел на него. Правда, это было слишком! — Подожди, — Юн делает предположение в надежде, что оно будет ошибочным, так как такая правда больше походила на отрывок какой-то абсурдной комедии, нежели на жизнь, в которой они были если и не главными, но определенно яркими героями. — Ты рассмеялся ему в лицо? — Что я мог сделать, если это было действительно смешно? Намджун тяжело вздыхает, потому что, черт возьми, по его мнению у этого стажёра определенно нет ни ответственности, ни желания следовать правилам, ни даже присущего всем чувства самосохранения. И если Джуну кажется, что единственное, что можно сказать после такого, так это «всё, что угодно мог сделать, но не быть идиотом, каким являешься обычно», то Юнги же заливается смехом, когда картинка недавно произошедшего быстро рисуется в его голове всеми возможными красками. — Я не могу, это серьезно!.. — журналист вытирает выступившие от смеха слёзы ровно тогда, когда понимает, что недавно находившийся в его руках пульт выскальзывает из его рук и вновь оказывается на диване рядом с ногой сидящего и пытающегося с ничего не выражающим лицом выносить компанию двух столкнувшихся циклонов Гука. — Хосок, ты… Ты молодец? Да, это определенно то слово, которое подойдёт. — Я думал, что сегодня мы должны хвалить вас, — имея в виду бывшую группу «слежки», продолжая улыбаться, проговаривает стажёр. — Или я не прав? — Нет, всё верно. Мы только ради этого вас и позвали, — с серьезным видом говорит вдруг оживившийся младший; даже Намджун не может найти в его спокойном тоне хотя бы намек на пробежавшую иронию, когда Юну остается лишь с полуулыбкой на губах наблюдать за удавшимся театром одного актера, — Но я пока не слышу лести, и это расстраивает. Намджун не знает, каким образом Юнги смог повлиять на то отвратное поведение младшего, что теперь не имел привычки отстраненно, будто его тут и не было, смотреть в сторону, игнорируя присутствие окружающих его людей; казалось, он реагировал теперь на всё, что хоть как-то было связано с ним, его работой, увлечениями или Юнги, продолжающем стоять за его спиной. — Нам действительно придется вас хвалить? — Джун поворачивается в сторону Юнги, что серьезно качает головой, подыгрывая теперь сидящему с довольной улыбкой парню. … Проходит двадцать минут, за которые Хосок наконец разрешает образовавшийся конфликт с Намджуном по поводу выбора комедии, что будет крутиться по телевизору; в то время, как Чонгука отправляют встречать заблудившегося даже с точным адресом в руках Тэхёна, у которого определенно было всё, кроме хороших оценок по географии. Единственное, что снова и снова повторяет пытающийся зацепиться за последнюю надежду не покидать границы квартиры старшего Чон, так это «почему именно я?», на что Юнги только молча отводил взгляд, считая, что причина была даже больше, чем просто-напросто очевидной — «чтобы вы разобрались со своими проблемами, ребятки». Мину хотелось, чтобы до младшего, уже погрязшего в своей беспричинной ревности, наконец дошло, что единственный момент, когда Тэхён может быть опасен для Чона, так это только тогда, когда злость заставляет его коверкать даже собственное имя, а пальцы сжимать очередную настольную тяжелую лампу, готовую протаранить чужую голову с огромным удовольствием и, что самое главное, без особых усилий. — Главное, чтобы он вернулся, — смотря на закрытую несколько секунд назад младшим дверь, с наигранностью и драмой в голосе тянет Хосок. — Главное, чтобы он вернулся с Тэхёном, — поправляет Намджун, искренне радующийся тому, что достающему его парню хватило мозгов остановиться на выборе той самой, понравившейся Киму комедии. — Ты хотел сказать, что «чтобы они вернулись вдвоем, а не потерялись окончательно»? — Хосок так радостно улыбается, когда Намджун наконец поворачивается в его сторону и одаривает взглядом, в котором не читается что-то вроде «просто свали, чёрт возьми»; эта улыбка похожа на вышедшее из облаков солнце. — Главное, чтобы Тэхён не принёс нам в подарок настольную лампу, — пытаясь восполнить отсутствие Чона данной фразой, Юн уходит на кухню, так и оставляя стоять возле входной двери двух непонимающих суть сказанного людей. Ким уже настолько привык видеть мелькающую у него перед глазами мордашку стажёра, что даже не удивляется и не пытается убежать (просто, потому что некуда), когда Хосок тоже заходит в ванную комнату и нарушает спокойствие моющего руки старшего сказанной для «просто так» фразой «ну как там, чувак?». Просто Чон даже не представляет, что ещё может сказать человеку, что, кажется, достает ножи каждый раз, когда видит его красную, мелькающую неподалеку макушку. — Я же просил меня так не называть, — сдерживаясь, совершенно спокойно проговаривает решивший, что его дар убеждения просто обязан сработать журналист; обычно так и было, но Хосок, к сожалению, никаким образом не подходит под описание или критерии такого слово как «обычно». — Тогда… — несколько секунд чужих раздумий были сравнимы для Намджуна с тем самым временем, когда единственное, что ты можешь успеть сделать, так это помолиться перед в любом случае пущенной в тебя пулей. — Может, «дружище»? — Нет. — Почему? — Просто нет, — более серьезно повторяет Джун, осознающий, что Чон Хосок точно не был из тех, кто поддается убеждению; а также не был тем, кто забивался в угол и сохранял молчание лишь от одного злого взгляда такого человека как Намджун. — Почему-почему? — Чон не может контролировать в такие моменты вдруг переставшие подчиняться ему конечности, что вихляются из стороны в стороны, делая из взрослого парня наглое избалованное дитё, пытающееся в очередной раз выбить из матери дорогую игрушку. — Потому что ты ведешь себя как ребенок с гиперактивностью, что с годами перерастет в биполярность. В моём списке дел на жизнь нет графы «познакомиться с неадекватом». Теперь понятно? Хосок, конечно, пытался смириться с подобными словами и ядовитыми выбросами в его сторону, но как бы он не пытался не обращать на это внимание, каждая сказанная старшим фраза была подобно ещё одному удару, пришедшемуся под дых. Ему так сильно хотелось набраться смелости и закричать «это моя оригинальность, я не собираюсь меняться, ведь мне и так нравится», но не мог; наверное, потому что и сам не верил в это самое «нравится». А Хосоку просто хотелось видеть на лице Намджуна хоть что-то, что делало бы из него человека, отличного от овоща, в очередной раз пришедшего в офис, будто на разогретую с маслом сковородку. Ему даже было плевать, что это будут за чувства — злость, возможная ненависть или раздражение, направленное в его сторону; он был готов терпеть всё даже тогда, когда негатив перевалил бы за отметку «невыносимо». — Да, — вновь широко улыбается, заставляя Намджуна вновь убедиться в том, что он был прав по поводу чужого психического состояния. — Спасибо за объяснение. Это не звучало как сарказм или издевка в стиле «ты не прав, но я соглашусь тебе назло»; Чону ничего не оставалось, как просто поблагодарить Намджуна за искренность, нежели за обычно звучащее в его сторону «знаешь, дело не в тебе». От улыбки сводило скулы, надежду на «нет» и губы. Они редко встречались с Намджуном в издательстве, и даже если это происходило, Ким предпочитал быстро возвращаться на своё рабочее место, застывать за экраном ноутбука и делать сосредоточенное на работе лицо. Хосок слабо улыбался, пытался подойти, но даже не успевал сделать и пару шагов, как спина Кима оказывалась безразлично повернута к нему, постепенно удаляясь в полуосвещенном коридоре. — Ты узнал всё, что тебя интересовало? — Намджун и сам не понимает, почему именно сейчас чувствует себя отвратно с этими нахлынувшими приступами проснувшейся совести; он же сказал всю правду, тогда почему, черт возьми, это странное чувство продолжает топить в себе? — Если да, то отвяжись от меня уже. У меня и без тебя проблем хватает. Не хочу, чтобы ты стал ещё одной, ибо с проблемами обычно я справляюсь достаточно быстро и достаточно жестко. Надеюсь, что ты понял. Обычно спокойный Намджун действительно мог быть способен и на убийство, если гнев уже перелетал отметку контроля и оказывался одним сплошным звериным инстинктом. И сейчас, вспоминая свои студенческие годы, когда ему снова и снова приходилось разбираться с «местными авторитетами», что потом здоровались с ним, чуть ли не царапая лбом пол из-за поклона, Джун пытался окончательно заставить отстать от него ставшего уже слишком назойливым парня. — Так твоя девушка — проблема? — Хосок улыбается, и Намджуну так сильно хочется ему врезать, что, чёрт возьми, приходится сжать пальцы в кулаки и попытаться остановиться прежде, чем всё это зайдёт слишком далеко. — Тебя это не должно касаться, — на выдохе, собравшись с мыслями, спокойно произносит еле-еле сдерживающийся журналист; ему так хочется ударить это лицо, всё так же украшенное словно солнечной улыбкой. — Я знаю, — Хосок и сам понимает, что Намджун должен быть для него просто знакомым из издательства, а также тем, кто давно дружит с Юнги — и всё, не больше; но, черт возьми, это почему-то совершенно не так. — Знаю, что не должно касаться, но почему-то касается. — Ну так разберись со своей проблемой. — Ну так ты тоже разберись со своей, — Хосок больше не улыбается, но его тон всё равно остается дружелюбным и мягким; кажется, что если в этом парне и есть хоть что-то, кроме сюжетов фильмов, сериалов и анимэ, так это бесконечная человечность. — Может, тогда и я разберусь со своей. — Я повторяю, — Намджун вздыхает, прикладывая ладонь ко лбу и надеясь, что сегодня он не будет обвинен в избиении, — это не твоё дело, тебя это касаться совершенно не должно. — Но!.. Намджун не выдерживает; его рука застывает в воздухе, пока пальцы отчаянно, будто действуя против воли мозга, отказываются превращаться в кулак. Хосок давит на больное, заставляет вспоминать даже тогда, когда Джун приходит просто-напросто забыться с желанием больше никогда не проснуться и да, этим самым бесит ещё больше. Но пальцы не собираются в кулак. И, если честно, Ким уже и сам не знает, он хочет ударить или просто-напросто дотронуться до зажмурившегося, почти впечатывающегося в дверь парня. — Прости, — Джун опускает руку, понимая, что это было лишним; он терпеть не может таких навязывающих своё присутствие людей как Хосок, но даже сотня таких не смогла бы довести старшего до того состояния, в котором он сейчас и находился. Возможно, у Чона-младшего была не только устойчивость к убеждению, но ещё и супер-способность раздражать людей одной лишь своей постоянно солнечной улыбкой. — Я… Ты… Просто отстань, серьезно. — Эй, — Юнги открывает дверь именно со своим одновременно вопросительным и нет «эй»; недавно облокотившийся Хосок чуть ли не падает ему в руки, волоча за собой на пол, но вовремя успевает спастись, выравнивая равновесие и ещё раз одаривая Намджуном взглядом, будто говорившим «ты настолько сильно не выносишь моего присутствия?». — Ты руки моешь по времени столько же, сколько я обычно нахожусь в душе. Или вы тут вдвоем руки моете? Или что вы вообще, чёрт возьми, делаете?.. Короче, плевать. Идите и помогите мне с приготовлением салатов, пока Тэхён и Чонгук не вернулись. Хосок согласно кивает, потому что у него каких-то причин, чтобы сказать Юнги «нет», устроить истерику в стиле старшего и уйти, потому что у Намджуна определенно нет способности вовремя остановиться; ему хочется перестать улыбаться, опустить голову и просто-напросто наконец-то показать, что в его жизни тоже бывают чёрно-белые, покрытые грустью моменты, но не может, натягивая на лицо фальшивую улыбку и возвращаясь на кухню. Намджуну же не дают пройти; он так и застывает перед Юнги, что с вопросительным и одновременно осуждающим взглядом скрещивает руки на груди, хмыкает и выжидающе смотрит на Джуна, пересказывать только что произошедшее которому не хочется от слова «совсем». В тот момент он сделал ровно то, что посчитал нужным, и сколько бы теперь не подвергали критике и обсуждению этот поступок, он не исчезнет из времени, не растопиться как сахар в горячем чае и не застирается в памяти стажёра. — Ну и что ты ему сказал? — Юнги бы хотел сказать, что совершенно не заметил фальшивую улыбку, играющую на чужом лице оттенками грусти, когда Хосок покидал ванную-комнату и спешил как можно скорее оказаться на кухне, это было настолько очевидно, что солгать даже самому себе не представлялось возможным. — Ты хочешь услышать «ничего» или правду? — Я предпочитаю правду, но если она мне не понравится настолько, что я захочу перемотать время и выбрать «ничего», то ты реально труп, — возможно, Мин и был инфантильным парнем с милым лицом школьника, но в такие моменты он больше напоминал маленького, но определенно способного убить тебя чёртика, нежели невинного, только и умеющего, что мурлыкать и ласкаться, котика. — Хосок, может, и надоедливый, и раздражающий. Может, порой — точнее, всегда, когда не спит — он бывает слишком шумным, но даже это не повод для того, чтобы применять на нём твои университетские методы. — Я не бил его, — Джун вздыхает, припоминая года, когда почти каждый вечер Юн замазывал его очередные синяки йодом, а ссадины залеплял вновь купленной упаковкой пластырей с разноцветными мультипликационными котятками. — Эй, ну по нему же видно, что я даже пальцем его не тронул. — Если бы ты хоть пальцем его тронул, то уже не стоял бы тут, а летел со второй космической скоростью в полицейский участок и признавался в избиении, — Юнги сейчас действительно являлся чертиком; если честно, Мин и сам не знает, почему Хосок напоминает ему младшего братика, что нуждается в любви, заботе и защите. — Что ты ему сказал? — Сказал, что он меня достал, а также, что я не горю желанием с ним общаться. Попросил отстать по-хорошему, пока мне не пришлось действовать по-плохому. Это всё. Теперь ты доволен? — Не особо. Неужели так сложно потерпеть его или просто не обращать внимания? Или относиться к нему нормально? Мин пытается помочь парню, понимая, что вряд ли бы в такой ситуации прислушался к советам, идущим от человека, который только совсем недавно разобрался с симпатией, пришедшей чуть ли не в первые дни знакомства; в общем, Юнги определенно не был тем, кто мог решать собственные проблемы. — Неужели так трудно признаться, что ты гей? — Намджуна немного забавляет эта ситуация: Мин советует быть честным, разбираться в ситуации и не избегать проблем, когда сам в основном делает всё с точностью наоборот. — А что? Я в твоём вкусе? — в этой фразе так много характера и даже интонации Чонгука, что Юнги и сам не верит, насколько сильно они становятся похожи друг на друга: движения, жесты, выражения лиц, мимика, слова и обычно присущие только кому-то одному фразы. — Чонгук убьет меня, если я скажу, что «да»? — Да, он тебя точно убьет. Возможно, это не звучало как «мы с Чонгуком встречаемся», но определенно носило именно такой смысл; скрывать от Намджуна то, что он уже и так знал, пытаясь оправдаться и сделать вид, что это всё неправда, было просто-напросто вершиной глупости, покорять которую у журналиста не было ни желания, ни сил. — Я так и подумал. — Но ты стоишь в очереди после Тэхёна, поэтому тебе придется немного подождать. Намджун слабо хмыкает, в очередной раз подтверждая свою правоту насчет отношений этих двоих; уже тогда, когда имя Юнги высветилось на экране его мобильника, а затем посыпался неконтролируемый поток слов, начинающийся от «эх» и заканчивающийся «он спросил, красивый ли он, а я сказал, что да», Джун понял, что вряд ли чувства Мина смогут ограничиться только этим. — Пожалуйста, будь с ним добрее. Ему просто нужно немного внимания и теплоты в свою сторону. Разве ты не видишь, что он самая настоящая копия солнечной батарейки? — Мин вздыхает, чувствуя некое облегчение от того, что он всё-таки смог не засмущаться, не убежать в соседнюю комнату с криками и повторяющейся снова и снова фразой «отвяжись от меня»; что смог сказать всю правду. — Просто будь милашкой, Намджун. — Как ты, когда смотришь на улыбающегося Чонгука? — Да, как я, когда смотрю на улыбающегося Чонгука. Юнги победно улыбается, потому что, чёрт возьми, он совершенно не против быть милым и потерянным в ком-то; потому что определенно только рад снова и снова растворяться в чужих улыбках, звенящем смехе и взгляде, направленном только в его сторону. Потому что пока у Мина есть его любимая проблема по имени Чон Чонгук, он совершенно не собирается её решать.

***

Юнги отходит в сторону от резко промчавшегося от входной двери к бывшей спальне Гаи младшего и не особо понимает его резко сменившееся настроение; вряд ли это было связано с теперь мнущемся на месте бедным фотографом, продолжающим мяться на месте со своей слабой квадратной улыбкой и завитыми в прекрасные волнистые локоны волосами цвета персикового блонда. — А я смотрю, в-вы тут все такие, — встречаясь взглядом со стоящим и предлагающим гостю тапки Намджуном, проговаривает Тэхён, — т-такие недовольные. — И что с ним? — имея в виду убежавшего в спальню Чона, Юн прикладывает ладонь к лицу в надежде, что сегодня они обойдутся без наплыва ещё парочки столкнувшихся циклонов в лице отсиживающегося в другой комнате Гука и разувшегося, принявшего тапки от продолжавшего быть слишком серьезным Джуна Тэхёна. — Мы в-встретили парня, что п-представился Джихуном. Т-тот начал д-доставать Чонгука, н-на что он с-сказал, ч-что… Тэхён не успевает договорить произошедшее с ними буквально несколько минут назад, с каждым словом всё больше и больше и расплываясь в довольной квадратной улыбке, как вслед за раздавшимся грохотом открытой двери спальни следует появившийся перед всеми всё с тем же выражением лица Чон. — Хватит уже, — сканируя КимТэ взглядом, будто говорившим за него «завались», Чонгук отправляется к холодильнику, чтобы наконец закинуться холодной банкой пусть и безалкогольного, но всё-таки пива и попробовать расслабиться вдали от надоедающих, пытающихся навязать своё присутствие персон. — Если хотите обсудить меня, то хотя бы делайте это там, где я не услышу. Хоть Чонгук и выглядел немного злым, это состояние быстро сменилось на то, в котором он пребывал большую часть своего времени: холодное, почти непоколебимое спокойствие и искренние полуулыбки, направленные в сторону пытающегося успокоить и вернуть его в норму Юна, снова и снова прикасающегося к его руке. Эти касания были лёгкими и чертовски мягкими, вынуждающими Чона опустить голову и попытаться спрятать лезущую наружу против его воли улыбку; хоть он и не говорил никогда об этом и боялся признаться даже самому себе, но он обожал все те моменты, когда руки и пальцы Юна оказывались на его смуглой коже. … На часах минуты утекают словно в небытие вместе с живущим сейчас в стенах этой квартиры смехом. И пока Тэ пытается объяснить, как так получилось, что он согласился на эту, идущую вразрез с его стилем и творчеством фотосессию для Джина и его избранницы из рядов семьи мафии, Юнги старается держать уже разошедшегося, позабывшего о любых комплексах по поводу дефекта речи, фотографа подальше от стоящих настольных ламп; ну, черт возьми, в тихом омуте черти водятся. Чонгука же посылают за очередной пачкой чипсов, хлопая по плечу и с так и говорящим «пожалуйста» видом. Юнги, пользуясь моментом, увязывается вслед за ними; кажется, он кидает в качестве оправдания что-то вроде «пойду схожу в туалет» и исчезает, пока остальные продолжают наслаждаться пусть и не самым чистым в качестве речи, но главное, что правдивым пересказом всего произошедшего. Мин опирается на боковую часть двери, чувствуя, как одна из острых деталей неприятно впивается в кожу в области висков; у него скрещенные руки и взгляд, буквально вынуждающий младшего так и застыть возле стола с раскиданными там разноцветными упаковками. — Что сделал тот парень-девчонка, что ты так злишься? — Юнги становится тошно и как-то совершенно не по себе лишь от одного упоминания Джихуна, кажущегося куда более милым и привлекательным парнем, чем старший; в такой ситуации — впрочем, как и в любой другой — Мин считал, что проигрывает ему по всем критериям. — Или ты злишься, потому что хочешь быть с ним, а не со мной, но боишься мне это сказать? — Я встречаюсь с дебилом, — Чонгук тяжело вздыхает всё с таким же каменным лицом, на котором можно прочитать только «я пытаюсь сделать вид, что всё хорошо, но ты же видишь даже со своими русскими морозами вместо зрения, что я злюсь?»; он быстро хватает ещё одну большую упаковку чипсов, чтобы поскорее вернуться к ребятам, сидевшем возле телевизора и глушившим безалкогольные напитки и такое же впору пиво. — Я могу расценить это как что-то, что могло бы напомнить «мне не нравится тот пацан»? — Ты действительно так хочешь со мной расстаться? — иронизируя и постепенно уставая от устроенного ему с самого прихода — то прямого, то молчаливого, выражающегося лишь одними вопросительными, кинутыми в его сторону взглядами — допроса, Чонгук вновь рвано выдыхает накопленный в легких воздух. — Потому что если нет, то прекрати нести подобный бред. — Почему ты так злишься из-за этого? — Мин действительно не особо понимает, что такого могло произойти, чтобы обычно невозмутимый Чонгук, умеющий если и испытывать, то в большинство своём скрывать всевозможные эмоции, всё ещё источал эту ауру негатива, постепенно опускающиеся на не выносящие этого плечи старшего. — Я понимаю Намджуна, у которого определенно проблемы с выдержкой после знакомства с его девушкой, но что?.. — Ты хочешь знать? — Да. — А я не хочу говорить, — Чон спокойно пожимает плечами; на его лице вырисовывается ухмылка, что напоминает того самого, носящего для всех других маску младшего. Он уже собирается уходить, желая так и оставить стоять пытающегося выяснить правду и, возможно, как-то помочь со всей сложившейся ситуацией старшего, но резко оказывается прижатым к стене возле находящейся неподалеку раковины. Юнги чертовски ненавидит свой рост, когда расставить руки по обе стороны от головы Чонгука не выходит просто-напросто физически. Но Мин не сдается, не желая в очередной раз чувствовать себя слабым и беспомощным, не давая Чону возможности уйти просто так, наплевав на их слишком долго развивающееся и всё ещё требующее усовершенствования доверие. — Ты понимаешь, что я могу сделать вот так?.. — пальцы Чона вокруг запястий тех рук, что совсем недавно удерживали его. Они меняются местами, пока у Юнги спирает дыхание лишь от одного осознания произошедшего: от рук, оказывающихся по обе стороны от его головы; от взгляда, снова и снова спускающегося к его губам; от ощущения твердости стены за спиной и от того, что у них совершенно не получается ругаться. — И что теперь? — Чон не понимает, почему его всегда присутствующее самообладание вдруг собирает вещи и уходит, что-то крича про отпуск и усталость; почему всегда, когда Юнги выводит его, он не может испытывать самую настоящую злость, что не переходит со второй космической скоростью в желание. — Устроишь мне допрос? — Вроде бы пиво было безалкогольным, — Юнги слабо улыбается, вдруг осознавая, что отразившийся на лице Чона румянец и горящие уши никак не связаны с выпитыми напитками; его главная причина и такая же впору определенная проблема были ровно перед ним, впиваясь спиной в стену. — Ты приходишь злым, но дело точно не в Тэхёне. Пытаешься делать вид, что всё хорошо, но выходит не всегда. Когда я спрашиваю, ты либо пытаешься уйти от ответа, либо делаешь вид, что вообще не услышал или не понимаешь, о чем я и с кем. Юнги сначала не обращает внимание на раздавшиеся где-то неподалеку шаги, но совсем скоро упавшая гладильная доска, стоявшая в коридоре, заставляет его вздрогнуть, мысленно «отблагодарить» чертовски аккуратно гостя за новые проблемы и вынырнуть из хватки так и продолжившего опираться на стенку рядом с раковиной Чона. Хосок. Этот парень действительно был самой настоящей проблемой, и не только для теперь пытающегося либо избегать с ним контакта, либо вести себя более-менее нейтрально Намджуна. Возможно, последний был даже в состоянии поддержать с ним беседу, пока та не заходила к теме каких-то не интересующих его совершенно сюжетов фильмов. И теперь, когда Чон-младший смотрел на пытающегося понять, чем ему помешала бедная гладильная доска, которая до этого ещё никому не осмеливалась принести неудобства, Мина, складывалось ощущение, что всё это — сцена, и на ней определенно творится какая-то абсурдная ерунда, не имеющая права носить название «комедия». — Юнги, солнышко, с Днём Рождения! — еле-еле двигая ногами и качаясь, будто он действительно был пьян, до этого опустошив несколько трехлитровых банок алкоголя, Чон обнимает ничего не понимающего уже в квадрате Юна; он повисает на нём, тянется губами к щеке и, видимо, старается поздравить от всего сердца. — Я так рад, что в свои сорок ты выглядишь на всего тридцать шесть! Тебе очень повезло с генами!.. — Вроде бы пиво было безалкогольным, — отнекиваясь от очередного, намеревавшегося прийти ему в щеку, поцелуя парня, теперь ещё больше кажущегося младшим братиком и вызывающим ровно такие же братские чувства, Юнги повторяет уже ранее сказанную фразу; в какой-то момент ему начинает казаться, что либо его хорошенько наебали, либо он сейчас спит, а его настоящий мир где-нибудь в Трансильвании, он дракон с столетним стажем и охраняет принцессу с тремя глазами. — Я тебя так люблю, хён, — Хосок повисает на уже отказывающимся терпеть всё это парнем окончательно. — Ты добрый, а ещё защищаешь от Намджуна. А Джун ведь тоже хороший… Он как котик, но дикий. Он леопард! То-очно, — тут Чон многословно икает, — леопардичек! Похоже же… Ага? Юнги думает о том, что определенно отдаст каждую купленную банку пива и других напитков на экспертизу, потому что, черт возьми, это определенно не было нормой. Мин думает об этом в то время, когда уже почти весь Хосок оказывается на нём; а Чонгук размышляет о том, что определенно не против познакомить эту ставшую слишком жалостной моську своего однофамильца с вполне неоднофамильным, но подходящим в данной ситуации кулаком. — Ага, только ему об этом не говори. В руках Гука часть чужой футболки, так как, чёрт, уже просто-напросто достало; у него не осталось сил терпеть чужие выходки. И именно поэтому конечности Хосока больше не находились на теле освободившегося от очередной ноши старшего, у которого на проскользнувшей на лице довольной улыбке так и читалось это издевающееся «ревнуешь, да, Чон?». — Я так рад, что ты водолей, Юнги! С наступающим Новым Годом! — Я рыба, вообще-то, — Юн не понимает, чего именно наглотался вытворяющий подобное Хосок; наверное, у последнего было неплохое самовнушение и актерский талант, способный составить конкуренцию многим голливудским актёрам. И правда, этому парню с ярко-красными волосами совершенно ничего не мешало внушить себе, что он чертовски пьян, что чертовски не против сейчас поиграть с Намджуном в какую-нибудь тупую карточную игру на раздевание, что готов даже упасть в грязную лужу и долго плакать, если это вдруг заставит улыбнуться даже сейчас редко смеющегося над рассказом Тэ журналиста Кима. Казалось, для него не осталось ничего, в чем бы он не мог убедить себя. — Ну тогда с Новым Годом! Чонгук прикрывает глаза, не в силах наблюдать за развернувшийся перед ним картиной; возможно, Хосок и был вишенкой на торте, но определенно такой, после которой хотелось сказать «было вкусно, но пробовать больше не стоит». — Ладно, не буду вам мешать целоваться! Ещё раз многословно икнув и попытавшись сделать реверанс, после чего он чуть ли не познакомил свою голову с соседней стенкой, Хосок наконец пропадает в дверях кухни и каким-то волшебным образом не задевает своими не контролирующимися мозгом конечностями валяющуюся на полу гладильную доску. — Он сказал «не буду вам мешать целоваться»? — и если честно, Чонгуку действительно хотелось поцеловать Юна; заткнуть ему рот, из которого снова и снова лезли раздражающие вопросы, потому что, чёрт, он просто-напросто не мог сказать то, что ответил на вопрос этого надоедливого, не понимающего намеков парня «не хотите погулять со мной сегодня?». Это смущало, действительно смущало.

Разве Чонгук должен был даже в контексте пересказа так просто говорить подобное так просто?

— До этого он сказал «с наступающим Новым Годом», а тебя смутило только это? — Юнги хочет забыться, сделать вид, что ему больше совсем неинтересна причина, по которой лицо Чонгука было настолько злым по возвращению домой, но не может. — Может, скажем ему? — Что именно? — Что пиво было безалкогольным, — Юна начинает забавлять вся эта ситуация, и он даже слабо улыбается, когда оказывается в теплых, будто успокаивающих его объятиях младшего; каждый раз ему кажется, что он действительно тонет без желания начинать дышать хоть чем-то другим, кроме остатков свежего граната на чужой коже и волосах. — Думаю, не стоит.

***

— Спасибо, что пришли, — Юнги слабо улыбается, наблюдая за тем, как Чонгук накидывает на себя ветровку и выходит на лестничную площадку. — Тэхён, я благодарен за то, что ты разрешил использовать те фотографии, несмотря на то, что это могло тебе навредить. — С-сначала я не п-понял, что х-хотел от меня твой п-парень, — Тэ говорит это так спокойно, будто ни у кого совершенно не должно возникнуть сомнений по поводу отношений этих двоих; и Юнги, если честно, совершенно не обращает на это внимания, потому что, как ни крути, это всё же является правдой. — Но к-когда он всё-таки объяснил в-все п-подробности, то я п-посчитал, что «Сакура», т-так долго сотрудничавшая с м-моим дядей, д-действительно может обеспечить б-безопасность. Устройство «Сакуры» б-безупречно. И эт-то устройство я в к-какой-то м-мере знаю почти что изнутри. — Твой дядя сотрудничал с «Сакурой»? — Мину очень хочется узнать, почему самые интересные и интригующие темы для разговора находятся лишь тогда, когда гости, собравшиеся расходиться по домам, стоят на пороге квартиры хозяина. Тэ слабо улыбается и кивает, потому что темы, связанные с его умершим дядей, вынуждают его заикаться больше обычного; ему легче было ответить как можно более кратко — кивком головы, например, — чтобы не чувствовать себя неловко. — Т-твой парень… — Тэ подходит к Юнги как можно ближе, заставляя последнего чувствовать смущение не только от того, что для окружающих его людей словосочетание «твой парень» стало синоним к имени младшего, но и из-за такого, насколько близко находился человек, вызывающий в Чонгуке самые настоящие волны ревности. — К-когда мы в-встретили того м-милого п-парня. К-кажется, Джихун… Чон с-сказал, что у н-него уже есть тот, к-кого он л-любит. Фотограф отстраняется, понимая, что причиной злости сейчас стоявшего за дверью и ждущего собравшихся уходить гостей парня была одна-единственная мысль о том, что его слова, так легко брошенные бывшему ученику-стажеру, окажутся пересказанными теперь надевавшим свои кеды Кимом. И да, Чонгук определенно был тем, кто не столько боялся собственных чувств, сколько их выражения; боялся того, что его скорлупа, всё это время защищающая от окружающего мира, разобьется. — Он… Что? Мину ничего не оставалось, как просто провожать взглядом уходящего Тэхёна, что вскоре скинет ему обработанные фотографии с прошлого раза и предложит сделать парную фотосессию (правда, журналист ещё совершенно не знал об этом); он просто наблюдал за тем, как когда-то совершенно незнакомые люди становятся частью его жизни, ловя себя на мысли, что сейчас бы совершенно не отказалась от лирической музыки, играющей на фоне, будто в кино. И это «он… что?» так и повисло в воздухе, потому что старшему совершенно не нужно было повторять; он и так всё понял, осознавая, что, даже зная правду и чувствуя её всем своим телом, услышать эти слова было одной из самых приятных вещей в мире. Даже пусть так: со слов находящегося с ним рядом Тэхёна и с помощью выбесившего Чона надоедливого парня-стажёра. Просто это был тот самый Чон Чонгук, язык которого завязывался в морской узел каждый чертов раз, когда он пытался вымолвить хоть одно слово, способное объяснить его чувства, поведать об эмоциях и обо всём том, что являлось целой вселенной внутри такого холодного на вид человека как он. Мин не совсем помнит все детали, предоставленные ему реальностью: как надевает первую попавшуюся, так вовремя оказавшуюся на вешалке у входа парку, как спускает вниз, совместно со всеми проклиная до сих пор сломанный лифт, как оказывается внизу, ощущая поцелуи осени в лице пробежавшихся по коже мурашек. Эта сырость и зябкий холод в то время, когда после жаркого лета встречать подобное совершенно не хочется, оседает на парке; под ногами оказывается непривычная с прошлого сезона грязь, остающаяся маленькими вязкими комками на недавно белой подошве кед. И Юну побыстрее хочется вернуться домой, укутаться в теплый плед на диване перед телевизором и ждать, когда усевшийся рядом Чонгук, пытающийся сделать вид, что он совершенно не нуждается в чужих уютных объятиях, пустится критиковать идущую на популярном канале дораму. — Кому-то нужно вызвать такси? — Юнги пытается игнорировать присутствие Чонгука, потому что в какой-то момент старшему начинает казаться, что желание поскорее спросить журналиста о произошедшем растёт с каждом секундой нахождения рядом младшего. — Я п-приехал на с-своей, — на лице фотографа вновь рисуется широкая квадратная улыбка, и Мину не остается ничего, как улыбнуться в ответ. — Н-не беспокойтесь. В этот момент казалось, что Чонгук просто наблюдал за происходящим, не решаясь влезать, пытаться говорить «до свидания», быть милым и просто тем самым Чоном, которым он был, когда оставался наедине со старшим; возможно, Чон и двигался в лучшую сторону — сторону человечности, но определенно ещё не был готов к подобным действиям, ставшим для него подвигами, а также совсем недавно носившими название «тупыми». — А ты… — Юнги прекрасно помнил, как именно и с чей помощью он добрался сегодня домой: у Намджуна были права, машина, железная выдержка по поводу пробок, а также неплохая радиостанция, вещающая в салоне автомобиля; оставался лишь один Хосок, к которому и были обращены слова беспокойства сейчас думающего, что им стоит сделать, журналиста. — Как ты?.. У тебя есть деньги на такси? — Я подвезу его, — спокойный, лишенный каких-то эмоциональных красок голос Намджуна, вынуждает всех, находящихся рядом и совсем недавно покинувших квартиру Юнги, повернуться в сторону слишком резко заявившего о своих намерениях ранее не желающего даже слышать имя стажёра, парня. — Я просто сказал, что подвезу. Что на этот раз? — Только не подвези его в лес, хорошо? — наконец вступивший в беседу со своей иронией, Чон слабо хмыкает. — У тебя хреновый вкус на парней, Юнги, — кажется, Намджун побеждает всевозможные припасенные младшим фразы, полные сарказма, одним предложением и остаётся чертовски этим доволен; даже Хосок, которого, вроде бы, совершенно не касалась данная, отдающая чем-то дружеским, перепалка, счастливо улыбается. — А у твоего парня хреновый юмор. У Чонгука определенно много вопросов, начинающихся с «он назвал мой юмор херовым?» и заканчивающихся «он действительно знает, что мы встречаемся?». Он так застывает, будто играя манекен и одновременно впиваясь ногами в мокрый, украшенный упавшими осенними лисьями асфальт, и наблюдая за тем, как машина Намджуна следует за уже отъезжающим от их многоэтажки автомобилем фотографа. На самом деле Юнги уже не был удивлен, что большинство людей, находящихся рядом с ними, находили в их отношениях явно не дружественные нотки; казалось, всё было настолько очевидно, что даже один, пущенным старшим взгляд в сторону Чона был равен официальному каминг-ауту. И, наверное, всё так и было. — Он знает? — имея в виду Намджуна, что сейчас наверняка ненавидел своё недавнее решение подвезти надоедливого и доставшего его даже своим дыханием Хосока, Чон задаёт вполне очевидный после всего произошедшего вопрос. — Да, — Юнги тяжело вздыхает, потому что уже даже не знает: то ли температура воздуха резко становится выше, то ли парка вдруг начинает согревать, наконец поняв своё предназначение, то ли воспоминания о сказанных ранее словах Чонгука заставляют его чувствовать образовавшийся в теле пожар. — Тэхён знает… И, вроде бы, уже давным-давно. — А этот?.. — Чонгук пытается вспомнить имя, из-за которого у Намджуна определенно скоро начнет дергаться глаз, но понимает, что вряд ли в состоянии сделать это тогда, когда сон буквально делает из него идиота, готового прилечь даже на ставший грязным асфальт. — Хосок? Думаю, что как бы он себя не вёл и как бы не выглядел, он не идиот, — Мин, пытаясь хоть как-то занять затянувшуюся паузу, в которой ему хотелось крикнуть «не хочешь повторить своё «люблю» ещё разочек персонально для меня?», а Чонгуку побыстрее вернуться на кровать и уснуть, берется за незастегнутые на его парке пуговицы. — Получается, что мы единственные идиоты в этой истории. — Говори за себя. Чонгук тушит сигарету, даже не успев затянуться; казалось, таким образом он тоже пытался кого-то заткнуть: то ли Юна, уже не знающего, что сказать, но продолжающего болтать, то ли самого себя, старающегося не спросить напрямую о том, что перед выходом сболтнул ему не умеющий держать язык за зубами купидон Тэхён, то ли шелест обреченных на ежегодную смерть листьев или ветер, играющий с ветками молодых, готовящихся к зимней спячке, деревьев. Чон направляется ко входу, заставляя Юнги чувствовать себя тем самым человеком, что когда-нибудь будет оправданно обвинен в убийстве такого порой бесящего своим поведением, не умеющего посмеяться над собой человека как Чонгук. И да, с признанием данного факта или нет, они определенно были теми самыми, прозванными счастливыми, идиотами. В их жизни сейчас было всё: телевизор с очередными новостями про написанную ими статью, плед, согревающий два лежащих рядом тела и объятия, когда рука Чонгука иной раз под предлогом «случайно» скользила вдоль груди только смущенно улыбающегося в ответ Мина. — Ты уперся мне локтем в рёбра, идиот, — Юнги буквально шипит, чувствуя разряд боли с правой стороны; ему уже совершенно не интересны комментарии какой-то звезды по поводу поступка всеми хваленного, когда-то получившегося звание ангела, Джина, а также буйство студии, в которой происходила очередная вакханалия. — Я упрусь тебе членом в задницу, если ты не прекратишь. — Ты заставляешь меня продолжить, что я могу поделать? Мин готов поклясться, что порой нахальство и саркастичность, а также невыносимая безбашенность младшего доводила его до горящих нежно-розовым румянцем щек; в такие моменты хотелось лишь одного — побыстрее встать, окунуться в ледяную ванну и просидеть там ещё целую вечность, пока чертовы, окрашенные в розовый щеки, не перестанут гореть всеми красками смущения. — Ты нарываешься, — цедит Юнги, хотя совершенно не злится. Он уже настолько привык к подобным выходкам, сарказму, что порой бывает совершенно не в тему, и к такому одновременно холодно-теплому Чонгуку, что дарит ему теплые объятия, милую улыбку по утрам с растрепанной в разные стороны волосами и жизнь, которая без всего вышеперечисленного превратиться в одну черную, не имеющую ни одну причины для радости, дыру. — Я нарываюсь, — спокойно, как факт, повторяет Чон. — Да, ты нарываешься, — Юнги радует лишь то, что принятая им поза — на боку, не позволяет Чону видеть его расплывающуюся всё шире и шире улыбку; потому что, да, черт возьми, он совершенно не был против того, чтобы Гук нарывался. — Да, я нарываюсь. — Ты точно нарываешься. — Да, — Чон утыкается в чужую ключицу; вдыхает аромат оставшегося гранатового шампуня, остатки недавно купленного ванильного геля для душа, а также духи, поделенные на двоих; казалось, что в этой квартире, где в шкафу наполовину были разбросаны перевезенные Чоном вещи, не осталось ничего, что могло бы остаться неподеленным. — Ты идиот, — Мин даже не удивляется, когда чувствует прикоснувшиеся к его коже сухие губы младшего; и не удивляется даже тогда, когда там же остаётся мокрый след от языка. — Да. — Ты любишь меня. — Да. Мин чувствует оставшееся на его сахарно-белой коже горячее дыхание и шепот, породивший толпу пробежавшихся по рукам мурашек; и этот привкус сахарной ваты из детства, что остаётся не только на струнах души, но и в памяти стен, что навсегда, будто фотографии, запомнят двух парней, лежащих вместе, смеющихся над нелогичными оправданиями в будущем уже потерянной суперзвезды, а также целующимися через каждые пять минут своего, кинутого с улыбкой «ненавижу тебя». — И я тоже тебя люблю, — Юнги слабо хмыкает, осознавая, что это точно не то самое признание из фильмов, где плачут даже те, кто не видел ничего, кроме оставшихся на последней минуте титров; это было признание, после которого даже самая бы отчаянная домохозяйка сорока пяти лет, имеющая больше двадцати кошек, сказала «нет, ну я не настолько себя не ценю». — Самое хреновое признание, ты знаешь? — Завались и радуйся. Юнги смеётся, потому что Чон Чонгук выглядит как школьник, впервые решивший признаться объекту своей симпатии; младший утыкается носом в чужое теплое плечо, вдыхает смешавшиеся, дурманящие на секунду сознание ароматы, и не хочет выдыхать. Все эти отношения в какие-то моменты пахнут кофе, табаком, засохшими шоколадными печеньями, а также гранатовым шампунем, ванильным гелем для душа и духами, что поделены на двоих. — Завалился и радуюсь, — саркастично тянет Юнги, чувствуя, как чужие холодные пальцы оставляют словно отметины на его рёбрах. — Но не завалился же. — Отвали!.. Юнги ненавидит щекотки; но поцелуи, следующие за этим испытанием и криками, разносящими по всему дому, он действительно обожает.