Рассвет изнутри пустоты

Время замедляется, слова падают тяжело, как капля воды о пол пустой комнаты. Генос, не отводя взгляда, смотрит в лицо профессора. Внутри всё ухает куда-то вниз — на дно души. Он ждал подобного вердикта, но, оказывается, всё-таки был не совсем готов к подобного рода новостям. Генос с тех самых пор, как заменил мышечное тело машинным, полагал, что эти проблемы более никогда не затронут его: он стал киборгом, приобретя способности быстрого и раскованного передвижения. Но болезнь атрофировала его мозг, посылающий импульс металлическим ногам и рукам, и снова отбирала у него возможность двигаться, как было в детстве, когда робот-убийца повредил его позвоночник, практически парализовав детское тело. — Профессор, — проглатывая давящий кол в горле, проговаривает юноша, — что вы предлагаете? — Я разработаю для тебя кресло-каталку, чтобы ты мог совершать недалекие передвижения по лаборатории. — Вот как… — Генос отвечает сам себе, а затем, будто очнувшись ото сна, опускает голову обратно на стол. — Продолжайте процедуру, я готов. Стенч замирает на миг, а потом, порывисто наклонившись, подключает провод к позвоночнику Геноса. Когда он поворачивается к мониторам, чтобы запустить процесс, успевает услышать тихое: «Я не боюсь». С громким щелчком нажав кнопку, Стенч грузно опускается в кресло. Перед глазами остается взгляд Геноса, который меркнет, как меркнет вместе с ним огонек страха перед ударом судьбы, на несколько дней дозволив не думать от этом.  — Профессор… Стенч поднимает голову и смотрит Сайтаме в лицо. — Существовал ли другой способ? — продолжает мужчина. — Отличный от того, на что мы все согласились? Неужели всё так… Стенч правда хочет ответить спокойно. Обстоятельно рассказать о десятках проваленных попыток вписать в программу процесса сохранение двигательных функций. Но внутри что-то щёлкает — усталость, раздражение и страх накрывают с головой.  — Вы думаете, я хочу поскорее угробить единственного, кто у меня остался? — Стенч всего в шаге от того, чтобы перейти на крик. Поднявшись, он наступает так яростно и резко, что Сайтама невольно отходит. — Я пытался! Пытался не десять и не двадцать раз, но всё время приходил к одному результату. Эта чёртова программа чуть не свела меня с ума! Выплеснув всё, что накопилось, Стенч будто разом становится меньше и выглядит ещё более уставшим.  — Извините. Я не…  — Не надо, — Стенч останавливает его взмахом ладони. — Я всё понимаю. — И немного помолчав, роняет: — Он ведь тоже дорог мне. Так же, как и вам. Больше не глядя на Сайтаму, возвращается к работе. Молчание окутывает лабораторию вязким коконом, и нарушать его никто не спешит. Каждый погружается в свои размышления, и их отнюдь не назовёшь лёгкими. Состояние безмолвного соседства продолжается почти два дня. Только ближе к окончанию второго Стенч, бледный и осунувшийся, просит пришедшего из жилого блока Сайтаму подменить его. Взгляд мужчины цепляется за часы в правом углу главного монитора. Почти двенадцать ночи. Ещё девять часов до пробуждения Геноса. Сайтама прикрывает глаза. Каким он будет на этот раз? Что изменится? Он задаёт себе вопрос за вопросом, но не получает ответов. Только время методично, без эмоций отсчитывает свой ход. Оно тоже не знает, что будет дальше. Ночь тянется медленно и лениво, и Сайтама изо всех сил старается не засыпать. Это непросто, если учесть, что тело после изнурительной дневной тренировки гудит и требует отдыха. В восьмом часу утра он уже в который раз широко зевает и потирает глаза. Выспаться он ещё успеет — после того, как очнётся его непутёвый ученик. Примерно через час открывается дверь, пропуская внутрь профессора. Всё такой же помятый, он молча кивает и ставит перед Сайтамой кружку с кофе. Пропустив мимо ушей благодарности, садится в кресло и быстро проверяет все показатели. На этот раз с учётом отклонений расчёты оказываются верны. Ни одного сбоя. Только радоваться этому или горевать — не знает. — Процесс завершен. Пора возвращать мальчика. Сайтама, расслабившийся после кофе, мгновенно напрягается. Контекст последнего предложения из уст Стенча нравится ему всё меньше: возвращать — словно к жизни, всеми силами выхватывать у смерти из-под рук. Стенч нажимает кнопку, и стол принимает вертикальное положение, опуская Геноса в заранее подготовленную коляску. Мужчина дёргается вперёд, но замирает в паре шагов. А тот почему-то совсем не торопится приходить в себя, так долго, что Сайтама начинает всерьёз беспокоиться. Лишь спустя минуту, когда Генос распахивает глаза, он переводит дух. Генос измеряет глазами комнату, вспоминая последние мгновения перед отключением систем. Медленно поднимает руку и пробует перебрать воздух пальцами, гадая, какая часть головного мозга отключилась на этот раз, — сделать простой жест оказывается не так легко. А ноги… Нервный импульс к нижним конечностям перекрыт, и Генос, опустив светловолосую голову, видит прикрепленного себя к железной коляске, самой обычной, которые используют в больницах. В голову просачивается мысль, что это должно было напугать его, однако Генос чувствует лишь странную пустоту внутри.  — Ну наконец-то! — восклицает знакомый голос, и Генос отстранено смотрит на Сайтаму. — Я уж думал, ты весь день спать собрался.  — Не говорите глупостей, — ровно парирует тот. — Вы же знаете, что я лишён этого. Мужчина собирается ответить, перевести всё в шутку, натыкается на тусклый взгляд Геноса — и осекается.  — Прости, — соглашается послушно. — Ляпнул, не подумав, — и добавляет поспешно: — Скажи лучше, как ты? — Нормально. Генос опускает ладони на колеса и сжимает металлические прутья, пробуя катнуться вперед. — Генос, — обращается к нему профессор, дружески положив старческую ладонь на плечо, — пожалуйста, двигайся как можно больше. Это полезная тренировка для мозжечка. Если заметишь за руками какие-то сбои, немедленно сообщи. — Когда следующий сеанс? — вместо ответа спрашивает Генос у Стенча. Стенч с Сайтамой переглядываются, оба понимая друг друга без слов — в мальчике что-то изменилось, что сделало его отстраненным. — Уже завтра вечером, — проговаривает старик, сминая губы в тонкую линию. — У нас немного времени. Генос кивает, медленно и послушно, а потом закрывает глаза. У него два дня, после он скатится ещё ниже. Стоит ли вообще делать следующий шаг? Стоит ли вообще его жизнь всего этого?.. Ощутимый хлопок по плечу приводит в чувство, и Генос внимательно глядит на своего учителя и его широкую улыбку. — Чего раскис, а, Генос? Кто мне еще недавно говорил, что будет смотреть на горизонт с широко раскрытыми глазами? Давай же, взбодрись, нас ждет еще тренировка. — Сайтама по-дружески хлопает ученика по спине, силясь скрыть за жестом смущение от чересчур серьезного взора юноши. — Хотите анекдот? Значит… «Я весь день искал дома сосиски. Посмотрел на довольное лицо тестя и понял: сосиски в тесте»!.. Что, разве не смешно?.. Забавно же. — Думаю, я слишком стар для таких шуток, — разрывая затянувшееся молчание, произносит профессор. — У вас нет тестя, — холодно отвечает Генос, по-прежнему так же бесстрастно глядя на мужчину. — Зачем вы обманываете нас? — Да это же просто анек… — Не стоит вам дурачить меня, учитель. И не говоря более ни слова, Генос катится к выходу. У дверей притормаживает, чтобы определить правильное расположение проема, — Сайтама не сводит с него глаз, а когда непутёвый ученик скрывается за стеной, со вздохом говорит: — Вот дела… А ведь когда-то он хохотал над моими шутками. Особенно ему нравилась шутка про две стены, слышали?.. — Не доводилось, однако вы сделали большую вещь для мальчика — вы пытались его оживить. Не хочу вас огорчать, но, скорее всего, Генос с этих пор будет всегда таким. — Профессор слегка улыбается Сайтаме уголками губ. — Не теряйте прежнего настроя. Мужчина знает значимость сказанных слов, потому первым делом отправляется в комнату к Геносу. Он застает ученика за попыткой подняться с каталки с помощью опертых на подлокотники рук. — Генос?.. — зовет Сайтама, мгновенно оказавшись рядом с учеником. Генос весь дрожит. Он держится до последнего, следит за каждым импульсом мозга к рукам, чтобы уловить сбой, вынуждающий его грузно повалиться на место и повиснуть на спинке коляски подобно тряпичной кукле. — Генос, — повторяет учитель уже более настойчиво, — что ты делаешь? — Пытаюсь… не умереть, — юноша вскидывает голову. — А почему вы здесь? Почему приходите, даже когда я не зову? Сейчас я не нуждаюсь в вашем обществе… учитель. Чистосердечный ответ, произнесенный с такой резкостью и холодностью, вынуждает мужчину выпрямиться во весь рост. «Потому что ты, идиот, не должен забывать себя и теряться в пустоте один». Этот и десятки других ответов проносятся в голове Сайтамы за долгие несколько секунд. Он не выбирает ни один. Наклонившись, аккуратно возлагает ладони плечи ученика и заглядывает в глаза:  — Потому что мы друзья. Я уверен, ты ещё помнишь, что это значит. Взъерошив светлые пряди, Сайтама уходит, больше ничего не сказав. Геносу хочется крикнуть: «Постойте!» Хочется объяснить, что он, конечно же, знает, кто такие друзья, и что он, наверное, рад, что учитель назвал его своим другом. Но чем больше он об этом думает, тем больше не понимает: почему учитель был таким… грустным? Ведь он не сказал ничего лишнего. У него нет уже многих способностей, делавших его человеком, но думать он ещё не разучился. Методично, одно за другим он поднимает из памяти события, стараясь вспомнить всё: свои страхи, переживания, опасения. Он помнит каждую эмоцию и понимает их. В голове не укладывается другое — почему у остальных иная реакция? Почему профессор перед началом процесса выглядел отчаявшимся? Ему ведь и правда было не страшно — уже. А растерянность учителя, когда Генос выделил его неудачный анекдот? Это же простая констатация факта, не более… Тяжело вздохнув, Генос сжимает виски. Всё кажется простым и понятным, только ощущение, будто упущено нечто важное, упорно не желает покидать. Что-то, без чего он не чувствует себя тем, кем должен быть. «Что со мной не так, учитель?» Вопрос без ответа. И учитель теперь, кажется, дальше, чем раньше.

***

Генос всегда полагался на свои руки — крепкие, металлические протезы, которые с легкостью могли разорвать метеорит на обломки, — и сейчас они его подводят даже в простом толкании коляски вперед. Несколько раз юноша норовит замкнуть ладонь на колесе и тратит впустую все попытки достигнуть успеха. Пальцы словно бы сами по себе летают в воздухе, промахиваются и не сгибаются. Попытка сфокусироваться на предмете также не венчается успехом — Генос уже давно понимает, что сейчас сенсоры тоже подводят его. Плавный толчок, и Генос катится вперёд, вжавшись в спинку коляски от внезапной картинки перед глазами: коридор лаборатории смазывается в едва различимый проём. — Учитель?.. — Верно, — тут же отзывается Сайтама за спиной. — Не ожидал? — Да… М-м-м… Могли бы вы везти не так быстро? Перед глазами всё рябит… — Давно началось? — Только что… Сам удивился. — Закрой тогда глаза. Хочу вытащить тебя на прогулку. Внешний мир встречает путников солнечным светом и щебетанием обитающих в здешних лесах птиц. Сайтама молча берёт ученика на руки и устраивает под огромным дубом неподалёку от входа в бункер. Трава, орошенная росой, приятно бодрит — мужчина опрокидывается наземь, устремляя взгляд в далекое нежно-голубое небо. Генос не единожды видел здешние ничем не примечательные деревья и кустарники, но в это мгновение мир обрушивается на него совершенно новой палитрой красок. Юноша хлопает глазами, чтобы сбить иллюзию, утверждающую, что зеленые кипы растений находятся практически под носом. А может быть, они действительно так близко сидят, что прикоснись рукой и… Пальцы Геноса ловят лишь воздух, и юноша с разочарованием переводит взгляд на свои ладони. — Если честно, учитель, всё стало таким близким и далеким одновременно, — честно признаётся он, — и это беспокоит меня. Что дальше? Я перестану ориентироваться в пространстве, весь мир встанет вверх тормашками?.. — Помнится, я обещал тебе тренировку, — вдруг проговаривает Сайтама, мгновенно оказываясь на ногах. — Как говорится, в здоровом теле здоровый дух. Ученик впивается в учителя недоверчивым взглядом. — Вы опять шутите? Я сейчас даже стоять не могу… — А это и не требуется, — улыбается Сайтама, присев и расправив руки перед юношей. — Сегодня отрабатываем удары. Генос смотрит и не верит своим глазам. Сайтама в буквальном смысле становится его тенью, прорываясь через неразговорчивость и непонимание. Юноша протягивает руки навстречу и наносит первые хаотичные выпады, изо всех сил стараясь определить правильное расстояние для удара. — Отлично! — подбадривает Сайтама, и Генос чувствует: пустота внутри снова заполняется светом. На краткий миг всё встаёт на свои места, и огромная благодарность к учителю буквально ослепляет.  — Спасибо, — тихо бормочет он и улыбается уголками губ. Впервые искренне за последние несколько дней. Сайтама, запнувшись на полуслове, косится на него и улыбается в ответ.  — Для этого и нужны друзья, верно?

***

— Профессор?.. Нерешительный вопрос отвлекает Стенча от расчетов показателей и проверки данных. Его храбрый мальчик в одиночестве стоит на пороге лаборатории, разглядывая помещения, будто бы не находя цели своего визита. Со стороны Генос выглядит абсолютно обычным, если это понятие распространяется на киборгов, однако, когда Стенч отрывается от стола, находится отличие — Генос замечает его только тогда, когда тот встаёт рядом и опускает руку ему на колено. — Не испугался? — спрашивает Стенч, заметив легкий испуг от внезапного прикосновения. — Чем я тебе могу помочь? — Вы просили меня сообщать об изменениях, — проговаривает Генос, протягивая журнал со своими записями, — становится труднее писать, получаются только лишь простые иероглифы. А еще… мир словно останавливается… Старик хмурит брови, отвлекаясь от корявых надписей. — В каком смысле? — Всё… замирает, — задумчиво отвечает юноша, тщательно подбирая слова. — Вода, текущая из-под крана, кажется застывшей. И даже вас я не заметил, пока вы не встали перед глазами. — В связи с разрушением некоторых отделов мозга у тебя развилась акинетопсия, — выдает вердикт Стенч спустя некоторое время после очередного МРТ-сканирования, — нарушение, при котором ты теряешь способность воспринимать движение. — Это возможно замедлить? — интересуется юноша, выглядя окончательно поникшим, но, перехватив сочувствующий взгляд профессора, сам же отвечает на свой вопрос. — Тогда… я хочу поскорее покончить с этим. — Ты должен понимать, что за этим стоит. Если перегрузить систему, возможны сбои… — Я понимаю, на что иду, однако и другого выбора у меня нет, — юноша вскидывает голову и твердо смотрит профессора в глаза. — Вы столь многое для меня сделали, спасибо вам, — и трясущимися руками берет в свои ладони ладонь названного отца, — я не забуду вашу доброту. Сердце профессора Стенча разрывается от входящих пуль. Всё нутро рвется выкрикнуть: о какой доброте можно говорить, когда собственноручно Стенч отправляет его на верную смерть. Но мужчина всего лишь молча поджимает губы и накрывает мокрой от слез ладонью ладонь своего единственного сына. Выбор никогда не бывает прост.

***

К вечеру Генос в сопровождении Сайтамы въезжает в лабораторию. Сейчас он куда собраннее и спокойнее, но вопрос о следующем шаге всё ещё царапает сознание. Однако Генос старается об этом не думать. Повернуть назад не дают свои же слова — обещание нужно сдерживать. А он обещал отомстить. Профессор, увидевший Геноса в коляске, едва заметно усмехается, и усмешка эта насквозь пропитана горечью и болью. Людям требуются годы, чтобы свыкнуться с мыслью об инвалидности. У Геноса на это нет и недели, всего куцая пара суток. Они почти не разговаривают, пока Сайтама устраивает Геноса и подключает аппараты. Наконец, когда тот отходит в сторону, склоняется, чтобы подсоединить последний провод, но замирает, поймав его взгляд.  — Не переживайте, профессор. Осталось немного. Всё будет хорошо. Стенч не знает, кого Генос пытается в этом убедить — его или себя. Одно он понимает даже слишком ясно: хорошо не будет. Ни ему, ни тем более мальчику. Запустив процесс, профессор некоторое время наблюдает за графиками и шкалой, а потом поворачивается в сторону замершего в ожидании Сайтамы.  — Вы рассказали ему о том, что его ожидает?  — Да, ещё сегодня днем.  — И как он это воспринял? Сайтама прищуривается.  — А как вы бы отреагировали, профессор? Отвечать вопросом на вопрос — некрасиво, но Сайтама действительно не понимает. Прямо в эту минуту на операционном столе Генос теряет височную и затылочную части мозга. Но что гораздо важнее — он теряет возможность понимать то, что происходит вокруг. Он практически перестанет понимать речь, а значит, Сайтама лишится единственного способа удержать его на краю пустоты, которая его пожирает. Он останется с этой тьмой один на один. Профессор не реагирует. Просто не видит смысла. Учитель Геноса задевает в нём то, что и без того непрестанно болит и ноет. Именно поэтому он почти сутки дорабатывал программу, ограничивая число убитых клеток мозга без ущерба для конечного результата. Не уверен, что получилось, но надежды не теряет. Лишать Геноса этого шанса жестоко. Молчание наваливается на плечи и спину, и профессор поддаётся. Уходит к себе, напоследок бросив Сайтаме, что сменит его к утру. Тот равнодушно пожимает плечами. Он даже немного рад, что остаётся один. От этих разговоров никому легче не становится. Заняв пустующее кресло, Сайтама подтягивает ближе найденные в гостиной журналы. Листает их неторопливо, скользя по ярким страницам пустым взглядом. В нём нет интереса, он просто пытается убить время, которого в часы ожиданий становится будто бы в два раза больше. До самого утра он не смыкает глаз. Даже когда в девять приходит профессор с привычной чашкой кофе, Сайтама не уходит к себе. Перебирается на диван и ближе к обеду забывается тревожным сном. Время — действительно очень странная штука… Оставшиеся до конца перекачки сутки с половиной тянутся будто резиновые. Оглядывая лабораторию и себя самого с профессором, Сайтама невольно хмыкает. Они точно призраки: похудевшие, небритые, почти не разговаривающие друг с другом. Лишь редкие фразы и кружки чая и кофе, сделанные не для себя — для другого. Усмешка становится печальной, когда он думает о Геносе: он точно не одобрил бы то, как они себя ведут. Поэтому утром второго дня, когда Стенч приходит его сменить, уходит к себе и возвращается к обеду, успев помыться, поесть и даже немного поспать. Профессор при его появлении не отрывается от мониторов, лишь мажет по нему коротким взглядом, неопределённо хмыкнув.  — Вы вовремя. Процесс закончится через десять минут. Сайтама кивает, одёрнув полу оранжевой футболки. Ему неуютно, и, приблизившись к Геносу, он прячет руки в карманы чёрных брюк. Нужно собраться — не ради себя. Ради его единственного непутёвого ученика, которого он ни за что не захочет променять на кого-то другого. Краем глаза заметив, что основной монитор погас, он наклоняется ближе, ожидая пробуждения Геноса. Тишина в эти несколько долгих минут становится настолько осязаемой, что он задерживает дыхание, боясь её нарушить. Только когда Генос открывает глаза, он выдыхает и немного расслабляется. Совсем чуть-чуть, потому что совершенно не знает, что делать дальше. Что говорить и как поступить. Смотрит на профессора, но тот лишь качает головой, наблюдая издалека. Что ж, придётся придумывать на ходу.  — Я рад, что ты вернулся, Генос, — произносит искренне и серьёзно. — Как ты? Вопрос срывается машинально — по привычке. Сайтама прикусывает язык, кляня себя за глупость: профессор предупреждал, что вопросы будут неуместны. Генос вряд ли на них ответит. Но, умом понимая всё, он чувствует, как замирает и сжимается внутри сердце в ожидании привычного ответа. Он готов поверить во что угодно, только бы услышать голос… Тишина становится мёртвой. Сайтама не двигается, глядя Геносу прямо в глаза, и с ужасом понимая, что видит там ту самую пустоту. На долю секунды охватывает ощущение, что миг, которого боится больше всего, уже наступил. Что в этом механическом теле не осталось больше ни капли от его ученика. Встряхнувшись, он гонит прочь дурные мысли. Подавшись вперёд, он осторожно поднимает Геноса и усаживает его в кресло. Присев перед ним, заглядывает в лицо, ободряюще улыбаясь:  — Тебе сейчас непросто, я знаю. Но ты лучший герой из всей Ассоциации. Ты справишься… мы справимся. Легко поднимается, делает шаг в сторону, собираясь отвезти Геноса в комнату — и вздрагивает, когда холодные пальцы вцепляются в запястье.  — Спасибо… у-учитель. Геносу непросто говорить. Нет, он пока ещё это может: трудно потому, что он не уверен, нужно ли это. С момента пробуждения проходит больше двадцати минут, но за всё это время из речи учителя удаётся понять всего пару слов. Он едва сдерживает желание помотать головой: всякий раз, как Сайтама начинает говорить, голову наполняет непонятный резкий шум. Огромным усилием воли получается проскользнуть мимо него наружу — туда, куда отныне ему закрывают путь. Генос закусывает губу. Кажется, теперь он точно один на один со своей пустотой. Даже учителю вряд ли удастся сквозь неё пробиться. А Сайтама, похоже, видит ученика насквозь. И вовсе не собирается его бросать. Они начали этот путь вместе — вместе его и пройдут. Кто бы там что ни подумал, он не позволит Геносу забыть себя. Не позволит… только сказать проще, чем сделать. С каждым часом, проведённым рядом, становится ясно: до него почти не достучаться. Сайтама болтает практически без умолку, то предлагая посмотреть кино, то на себе таская ученика на кухню, а после и вообще — наружу. Мрачное сырое небо висит низко, проливаясь мелким дождём, и они устраиваются в проходе у открытой двери. Сайтама ещё несколько раз порывается начать разговор, но, наталкиваясь на безучастный взгляд Геноса, замолкает. Облокачивается на холодный бетон и закрывает глаза. Прислушивается к дождю, ощущая, как в груди сырым колючим комом пульсирует злость. Генос не заслужил такой судьбы. И плевать, что он выбрал её сам — он не должен так страдать, не должен!..  — Вы… жалеет-те, уч-чит-тель? Вздрогнув, Сайтама рывком выпрямляется, вперившись взглядом в лицо Геноса. Его глаза ясные и чистые — но смотрят они будто не на него. Туда, где теперь он оказывается заперт наедине с собственным прошлым. Не ответить нельзя, и Сайтама размыкает пересохшие губы.  — О чём? Долгое молчание.  — О н-нашей… вс-стрече. Геносу действительно интересно. Не знает, почему так, но от назойливого шума спасают только воспоминания. Он покорно достаёт их одно за другим, то яркие, то блёклые и полустёртые, словно старые фотографии. Он пересматривает их, заново переживая то, что было — и только сейчас решается спросить. И, похоже, совсем не понимает, что получить ответ будет гораздо сложнее, чем раньше. Смотрит на Сайтаму — и почти не видит за размытым силуэтом его лица. Вслушивается — и не слышит такой привычный и родной уже голос. Пустота натужно смеётся ему в лицо. Иначе и быть не могло, ведь так?.. Сайтама хмурится, коротко выдохнув. Его ответ, произнесённый чётко и ясно парой секунд назад, похоже, не достигает Геноса. От досады хочется садануть кулаком по стене, но он сдерживается. Медленно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, лихорадочно размышляя, как донести до ученика то, что он хотел сказать. Это важно не только для Геноса, но и для него тоже. Если бы он пожалел — избавился бы от него ещё в день знакомства. Если бы он пожалел — не стал бы терпеть его назойливое присутствие, временами переходящее все границы. Если бы он пожалел — не радовался бы его успехам в Ассоциации больше, чем своим. Если бы он пожалел… его бы здесь не было. Неожиданная мысль озаряет разум и, поднявшись, Сайтама бросается обратно в лабораторию. Пронесшись мимо оторопевшего профессора, принимается шарить в тумбочке рядом с диваном, отбрасывая в сторону старые журналы и пару книг. Стенч некоторое время наблюдает за ним, изогнув бровь. Редко удаётся увидеть учителя Геноса таким… взволнованным.  — Что вы ищете? — спрашивает, когда Сайтама вытряхивает на пол последний ящик.  — Я оставлял где-то здесь блокнот и ручку, — отзывается тот и чертыхается, когда и там искомого не находит.  — Они на столе, — профессор неторопливо отпивает чай, пока просветлевший Сайтама хватает нужные вещи и направляется к выходу. Только после этого окликает: — Подождите! Сайтама нетерпеливо оборачивается.  — После… разговора с мальчиком зайдите ко мне. Мне нужно вам кое-что рассказать. Тот хмурится, коротко кивает и исчезает в темноте коридора. От профессора явно не стоит ждать хороших новостей, но всё это подождёт. В лесу уже совсем темнеет, и свет от ярких ламп почти не достаёт до выхода, но Сайтама полон решимости. Сев рядом с Геносом, он раскрывается толстый блокнот с желтоватой бумагой и начинает писать — крупно и размашисто. Словно вкладывая в одну-единственную фразу всё, что не получается сказать вслух. Вырвав листок, протягивает его молча, только улыбается — устало, но искренне. И чувствует, как теплее становится внутри, когда ученик осторожно берёт бумагу в руки, долго разглядывает, а потом произносит хрипло, едва слышно:  — Я… верил. «Я никогда не жалел о том, что встретил тебя». Генос не врёт. Они никогда не обманывал учителя — даже сейчас, когда он всё дальше от него, старается быть предельно честным. И от того, что учитель думает так, как он надеялся и мечтал, внутри зажигается огонёк. Он слишком мал, чтобы разогнать пустоту, завладевшую всем, но Генос обещает себе сохранить его. Пусть сейчас лицо учителя расплывается и рябит, пусть он почти не слышит его — плевать. Он сохранит этот свет до конца как напоминание о том, что Генос (пока ещё) человек. Надолго ли его хватит? Сколько силы у пустоты? Не терять концентрацию невероятно трудно, и Генос спустя несколько минут снова уходит в себя. Датчики фиксируют движение справа, и работают на пределе, пытаясь чётче уловить звук, но он больше не делает попыток разобрать его сквозь шум. Чуть поворачивает голову, поймав взглядом лицо Сайтамы. Когда картинка становится стабильной, сжимает ладонь, в которой держал листок. Учитель никогда не выглядел таким уставшим.  — Вам… от-тдохнуть н-нужно… уч-чит-тель. Сайтама едва заметно дёргается, отвлекаясь от своих мыслей.  — Да я не устал… — отзывается машинально и осекается, вспомнив о профессоре. Его ждёт важный разговор и откладывать его ещё больше нельзя. Написав на листке бумаги «как скажешь», он встаёт, поднимает Геноса на руки и относит его в комнату. По привычке потрепав его по волосам, уходит, подавив желание оглянуться на пороге, и лишь ускоряет шаг. Когда он входит в едва освещённое помещение, профессор поднимается из-за компьютера. Сняв очки, устало потирает виски и проводит ладонью по лицу. Затем кивком указывает Сайтаме на диван.  — Присядьте. Сайтама повинуется, наблюдая за тем, как профессор берёт стул и устраивается напротив. Машинально отмечает, что это тот самый, что едва не сломал Генос — до сих пор торчат щепки из перебитой перекладины. Сколько же времени с тех пор прошло? Стенч молчит долго, вертя в руках очки. Он уже знает, что нет смысла что-то скрывать от Сайтамы — будет хуже, если он догадается сам. Однако слова не хотят подбираться, ускользая, смеясь над глупым стариком, возомнившим себя Богом.  — Я провёл новые расчёты после последней перекачки, — говорит он, и тяжёлые глыбы опускаются к его ногам вместо слов, утягивая за собой. Он глубоко вдыхает, точно перед прыжком в пропасть. — У Геноса осталось не больше восьми дней. Первым порывом Сайтаме хочется сказать, что это плохая шутка. Очень плохая. Но проходит минута, и вместе со временем ярче становится осознание — это серьёзно. Настолько, что горло сжимает стальной обруч и куда-то исчезает весь кислород. Он моргает, подумав о том, что неплохо бы сделать вдох.  — Я думал… — короткая пауза, — что у него больше времени.  — Я тоже, — подтверждает его опасения профессор, едва не переломив в дрожащих пальцах тонкую дужку. — Но анализ показал, что началось отмирание живых клеток в ещё не затронутых участках мозга. Если не поспешить… Сайтаме нет нужды слышать окончание фразы. Упустив момент, они уничтожат всё, что было сделано до этого. Он хмурится и сжимает губы. Этого допустить нельзя.  — Когда следующий сеанс?  — Завтра в пять вечера. Значит, меньше суток… мало. Очень мало. Сайтама вдруг осознаёт, сколь ничтожно мало у них остаётся. За такой короткий срок невозможно хоть что-то успеть… Глупец, клянёт он себя. Всё, что нужно Геносу — его присутствие. И раз он больше не слышит его, Сайтама будет держать ученика за руку. Надеется, что так ему будет не страшно. Профессор ещё некоторое время остаётся неподвижен. Смотрит на непроницаемое лицо Сайтамы, пытаясь угадать, о чём тот думает. Получается не очень, и он, встав, наклоняется к нему, касаясь сжатой в кулак ладони.  — Вам бы отдохнуть. Тот вздрагивает, отвлекаясь от своих мыслей. Машинально кивает и поднимает глаза от пола.  — Я тогда пойду. Он неловко выпрямляется и медленно направляется к выходу из лаборатории. Когда его спина исчезает в темноте коридора, Стенч надевает очки и делает шаг к мерно светящимся мониторам. Надо бы закончить кое-что до завтра, да только голова совсем не работает, и руки дрожат, не переставая. Горестно вздохнув, он тушит лампы и уходит вслед за Сайтамой. Пара часов сна не повредит и ему. Утро встречает Сайтаму неприветливо: тупой болью в висках и отвратительным настроением. Мучившие всю ночь кошмары не отпускают и после пробуждения, мелькая в памяти яркими обрывками. Он морщится и проводит ладонью по лицу. Лучше бы вообще не спал. Контрастный душ помогает немного прийти в себя. Вытащив из кучи одежды серую футболку и чёрные спортивные штаны, он одевается и спешит к Геносу, на ходу жуя заботливо подкинутый профессором бутерброд с сыром. Готовить что-то более существенное нет времени. Электронные часы на тумбочке Геноса показывают пять минут девятого, когда Сайтама с широкой улыбкой распахивает дверь.  — Доброе утро, Генос! — произносит насколько возможно ясно. Цепко оглядывает его, силясь понять, расслышал тот или нет. И даже от себя скрывает, насколько сильно желает услышать ответ. Генос, всю ночь просидевший у стены, заслышав резкий шум слева, поднимает голову. Ожидания — неосознанные, глубинные — оправдываются. Он подаётся вперёд, собираясь рассказать о том, какие мысли терзали его ночью, но не произносит ни звука. Лишь молча глядит на лицо учителя, внезапно подумав о том, что ему, наверное, будет неинтересно. Если бы он только догадался о том, как одиноко и страшно было один на один с дикой, звенящей, сводящей с ума пустотой, он бы так не улыбался. Сайтама, мысленно выругавшись, теряется. Готов поклясться чем угодно: десять секунд назад глаза ученика горели прежним живым светом. Сейчас же они безжизненны, будто там, внутри, что-то сломалось безо всякого предупреждения. Покачав головой, он подходит к столу и берёт в руки оставленный вчера блокнот. Немного подумав, вырывает лист и быстро пишет на нём несколько слов. Обернувшись, приближается к Геносу и вкладывает бумагу в его руки. Тот, вздрогнув, машинально принимает её. Он снова запутан, снова растерян: прошедшая ночь до сих пор цепляется за него когтями мрака, управляемого пустотой. И не убежать от него теперь, и даже проклясть не получается — губы не слушаются. Отчаянно хочется света, тепла и частички чужой души внутри. Чтобы помнить всегда, а не только сейчас, что он не один. Не один против целого мира. Разжав пальцы, подносит листок ближе к глазам. «Пойдём в лес. Там тепло». Медлит лишь мгновение, затем поднимает голову и кивает. Всё, что угодно, лишь бы не оставаться одному и не терять по крупицам веру и рассудок. Довольно потерев ладони, Сайтама предусмотрительно суёт в карман блокнот с ручкой, а потом подставляет Геносу спину. Можно было бы и на руках, но так он дольше сохранит выносливость. Тот, немного повозившись, всё же взбирается и осторожно обнимает учителя холодными руками. Правда, Сайтама, кажется, не замечает этого вовсе.  — Ну что, вперёд! — скорее себе, чем Геносу. Встаёт легко и бодрым шагом направляется к двери. Они выходят на свободу — в буквальном смысле. Прошедший ночью дождь приносит запах свежести, чуть тронутый нотами мокрых листьев. Тусклое солнце слабо выглядывает из-за рваных облаков, не пытаясь хоть что-то поменять и выбраться из плена. Сайтама полной грудью вдыхает ароматы подступающей осени. На мгновение — краткое — кажется, что всё происходящее лишь страшный, отвратительный сон. Только одно не даёт ему поверить в эту иллюзию. Генос, замерший за спиной. Молчаливый и неподвижный, он почти не дышит, прижавшись к учителю. Мир — такой знакомый и привычный — обрушивается на него. Картинка теряет статичность с первым шагом Сайтамы, и Генос прикрывает веки, избавляясь от режущей ряби. Сквозь монотонный шум в ушах изредка пробивается голос учителя, насвистывающего песенку. В первые минуты ему хочется сбежать, спрятаться, но потом он хватается за эти звуки. А следом, закусив губу, он решается — и открывает глаза. Одновременно с Сайтамой, который замирает на краю огромной поляны. Той самой, на которой они сражались последний раз. Оглянувшись, Сайтама находит раскидистый дуб рядом, и осторожно устраивает Геноса на сухой листве около толстого ствола. Немного размяв затёкшие мышцы спины, он опускается рядом и долго смотрит на ученика. Тот, не видя, разглядывает поляну медленно и вдумчиво; подмечает выжженную траву и сломанные деревья. Ему кажется это отчаянно знакомым… неожиданная, яркая картинка почти ослепляет. Он замирает, а потом перевод взгляд на Сайтаму. Тот не улыбается и ничего не говорит. Достаёт блокнот и на листе чертит неровные линии иероглифов. Отрывает его и отдаёт ученику. «Ты помнишь это место?» Дождавшись кивка, быстро набрасывает ещё несколько фраз. «Когда завершится процесс, мы вернёмся сюда. И будем тренироваться, пока ты не превзойдёшь меня». Он не говорит — «если», потому что не позволяет себе об этом думать. И изо всех сил пытается уберечь от этого Геноса. Будущее у них туманно, неясен даже завтрашний день. Но Сайтама готов быть непроходимым идиотом, если это означает верить в лучшее. Верить в единственного друга, который остался с ним, несмотря ни на что. Генос же, читая слово за словом, снова ощущает, как медленно и неохотно отступает пустота. Становится чуточку легче, и он разводит напряжённые плечи. Вглядывается в лицо учителя, собираясь поблагодарить, но вместо этого слабо дёргает уголками губ и выдаёт неожиданно:  — Не пож-жал-лейте… уч-чите-лль. В хриплом, надломленном голосе — нотки лукавства и вновь разгоревшейся искры. Сайтама ухмыляется, давя взвывшую было тоску. Нет больше прошлого. Только сегодняшний день, который просто нужно пережить.