Рассвет изнутри пустоты

Они ещё некоторое время сидят неподвижно, каждый думая о своём. Но минуты не стоят на месте, и когда над дальними деревьями небо начинает светлеть, Сайтама встаёт. Поднимает Геноса и направляется обратно, на ходу отмечая, что в следующий раз неплохо было бы прихватить куртку. При их появлении в лаборатории профессор отрывается от работы. Скользит взглядом по лицам — серьёзным, хмурым, и отставляет в сторону едва тронутый зелёный чай. Быстро встаёт и помогает уложить Геноса. Когда тот оказывается на столе, безучастно уставившись в потолок, решается спросить:  — Как он? Интересуется не просто из любопытства: ему важно знать, что происходит с Геносом, чтобы не допустить ошибок. Довести начатое до логического конца, чего бы это ни стоило им всем. Сайтама неохотно размыкает потрескавшиеся губы.  — Он растерян и не понимает, что происходит, — ловит ускользающий взгляд профессора и интересуется прямо: — Дальше будет хуже? Тот прячет руки в карманы и отворачивается.  — Мозг мальчика…  — Да или нет?  — Да. Стенч не понимает, зачем Сайтама спрашивает очевидные вещи. Сайтама словно бы не верит в происходящее, каждый раз надеясь узнать об ином выходе, но обратного пути нет, и факт давит профессору на нервы. Резко выдохнув, он наклоняется к Геносу и начинает подключать провода.  — Я запускаю процесс. Он закончится через двенадцать часов. Этот будет предпоследним. Стенч выпрямляется, собираясь вернуться к компьютеру, и замирает, когда в рукав халата вдруг вцепляются металлические пальцы.  — Проф-фессор… Он вздрагивает и медленно поворачивает голову. В глаза Геносу смотреть страшно и стыдно, но он заставляет себя. Возможно, это их последняя осознанная беседа — не стоит её терять.  — Мальчик мой… — он накрывает его ладонь своей и слабо улыбается. — Ты хорошо держишься. Я рад…  — Не отк-ключ-чайте, — Генос делает глубокий вдох и зажмуривается. — Не отк-ключ-чайте… меня. Я хочу…  — Не буду, мой мальчик. Не буду. Осторожно сняв его руку, он возвращается к компьютеру. Несколько несложных настроек — и процесс запущен. Он не уверен, что поступил правильно. Не уверен, стоило ли соглашаться: неизвестно, как воспримет это мозг Геноса. Но и отказать был не в силах. Сняв очки, Стенч закрывает ладонями лицо и опускается в кресло. Он чертовски устал. Всему есть свой предел, и, похоже, свой он уже исчерпал. Сайтама собирается поблагодарить профессора за согласие на просьбу, однако останавливается, не сделав и движения: во всей позе старика читается, точно в открытой книге — не подходи. Оставь. И он отступает. Растерянно проводит рукой по затылку, а потом возвращается к Геносу. Ещё будет время поблагодарить его. Обязательно будет. Генос чувствует, когда учитель оказывается рядом и едва заметно улыбается. Правда, улыбка эта растворяется быстро, точно тень в летний полдень. Потому что в этот самый момент Генос отчётливо и ясно видит, как исчезает первое воспоминание. В пасти пустоты, удовлетворённо рычащей от накрывшего наслаждения. Генос не чувствует боли, ему просто в одну секунду становится страшно. А потом с головой накрывает злость. Безотчётная, бесконтрольная ярость, которую он не хочет подавлять и прятать. И когда пустота прыгает к следующему яркому обрывку памяти, он бросается наперерез. Генос не желает сдаваться так просто. Он готов биться до последнего, когда вцепляется собственному зверю в глотку. Пустота оказывается сильнее, раз за разом отшвыривая его прочь и поглощая добычу. Ей нет нужды убивать мальчишку. Ещё немного — и от него не останется ничего, кроме оболочки. Как у игрушки, у которой кончился завод. Игрушки, у которой никогда не было души. Для Геноса время во внешнем мире теряет всякое значение. Для Сайтамы же оно буквально превращается в пытку. Он замечает каждое нервное движение рук, каждое едва слышное слово, что срывается с губ мальчишки. Ему не нужно видеть происходящее внутри: и так ясно, что идёт нешуточная борьба. Сайтама сильнее сцепляет зубы, пряча внутри непонятную злость. Не на Геноса — на себя. Проклятое сотни раз «спасти» бьётся в висках, не давая покоя. Что он должен сделать, что он может? А ничего не может. Пустота издевается над Геносом, а Сайтаме на мгновение кажется, что его тоже касается ледяное дыхание безумия. Замерев, ученик резко — почти до перелома — сжимает его ладонь и широко раскрывает глаза.  — Нет… — выдавливает чуть слышно. — Не надо… Мгновение — и он теряет сознание, обмякнув неожиданно и необъяснимо. Сайтама поспешно вскакивает.  — Профессор! Генос!.. Его системы отрубились! Тот, очнувшись, от задумчивости, подаётся вперёд. Цепко оглядывает монитор, выводит на экран несколько дополнительных графиков и качает головой.  — Физически с ним всё в порядке. Вероятно, он самостоятельно отключил часть сознания, чтобы… защититься от чего-то. Слова профессора оставляют липкую недосказанность, которая тут же пристаёт к Сайтаме. Немного постояв, он растерянно выдыхает и садится обратно, вглядываясь в лицо Геноса. «Что ты скрываешь? С чем борешься? Скажи мне!» Генос отвечать не спешит. Не шевелится, со стороны больше походя на мёртвого. Это, в общем-то, недалеко от истины, потому что пустота одерживает над ним сокрушительную победу. Бороться с ней оказывается не под силу, и сознание запирает остатки рассудка и ясности разума в клетке. Без света, звуков и запахов — в абсолютное, полное ничто. И, кажется, что выхода из неё не существует. Генос его находит. Правда, уходит на это чертовски много времени. Он приходит в себя лишь в девятом часу вечера, за полчаса до окончания перекачки. Медленно открывает глаза и осматривает лабораторию. Картинка рябит и двоится, да и место это кажется лишь смутно знакомым. Он вроде бывал здесь раньше, но когда и зачем — не помнит. Не помнит почти ничего, кроме пары-тройки людей. Так и должно быть? Когда в поле зрения оказывается знакомая лысина, Генос недоумённо сводит брови к переносице. Учителя здесь быть не должно. Он не уверен, но они, кажется, поругались и разошлись — и он готов поклясться, что больше они встретиться не должны были.  — Почему… вы тут? Говорить почему-то непросто, и Генос облизывает губы. Кажется, учитель не расслышал — молчит и смотрит на него внимательно, точно на музейный экспонат. Он повторяет вопрос ещё раз и ещё, пока не понимает, что дело не в учителе, а в нём. Он не только не может услышать ответ, но даже прочитать по губам. Вакуум, наполненный шумом и рябью. Жалкое подобие человека, которым он когда-то был. Или только хотел стать? Генос вздрагивает, когда сильные руки Сайтамы обхватывают и поднимают его. Он растерянно оглядывается, пытаясь разобраться, в чём дело, и выхватывает лишь обрывки: яркие лампы, синий экран монитора и лицо профессора. Но эти фрагменты не задерживаются в уставшем сознании. Как не доходит до его слуха и то, как Стенч севшим голосом просит Сайтаму вернуться через сутки. Немного помедлив, он суёт ему в карман новый блокнот с ручкой и уходит к себе, больше не задерживая. Генос не замечает, как хмуро и серьёзно учитель кивает в ответ, а потом покидает лабораторию, выходя в осеннюю холодную ночь, прихватив вместо куртки лишь небольшой фонарик. Он не чувствует ветра, с головой окунаясь лишь в два ощущения: тёплое прикосновение и темноту. Настолько непроглядную за лучом света, что ему начинает казаться, будто пустота-зверь снова скалится из-за каждого дерева. Генос сжимается и закрывает глаза в бессильной попытке спрятаться. Правда, на сей раз убежать от себя ему не дают. Сайтама, снова вернувшись на поляну, устраивается рядом с учеником под деревом. Чуть помедлив, достаёт блокнот. Совсем не уверен, что один и тот же трюк сработает дважды. Но сейчас он и правда, кажется, не знает, что делать. Чёртово чувство беспомощности жрёт его изнутри. А ещё вина давит на плечи, заставляя, вынуждая встать на колени. Ведь если был другой выход, он мог его найти — но не нашёл. Спустя несколько минут он протягивает Геносу листок бумаги. Пожалуйста, пусть это сработает. Пусть это поможет… «Вспоминай, Генос. Вспомни, кто ты и чего хочешь». Проходит очень много времени, прежде чем Генос осознаёт написанное и поднимает на учителя тяжёлый взгляд. Усмешка искажает его лицо — не злая, но больная и оттого страшная. Он не понимает, почему, но ему до жути обидно и неприятно. Ведь, по сути, Сайтама не может знать правды. Того, что творилось у него внутри.  — Мне… нечего всп-помин-нать, — он буквально выплёвывает каждое слово. — Ни-че-го… не остал-лось. Ни-ко-го. Глубоко внутри что-то неприятно жжёт, не ослабевая, а лишь сильнее заставляя напрягаться. Он тянется к этому сгустку, но он далеко — за пределами досягаемости. Генос стискивает зубы, сжимая кулаки. Вспоминать? Он теперь никто! Его не существует, пустота разорвала всё, что было хоть каплю ему дорого. И вернуть это уже невозможно: дорога за его спиной рухнула в пропасть. Остался лишь он, пустота, да этот жгущий комок в груди. И немного такого же пустого времени. Так какой во всём этом смысл? Сайтама и сам до конца не понимает. Но это единственное, что он сейчас может — пытаться хоть что-то сделать. Пусть и осталась в арсенале оружия лишь одна вера. Горячая вера в мальчишку, который однажды оказался слишком нагл и потревожил его покой. Он не должен дать ему это забыть. Ночь неслышно бродит вокруг, заглядывая в их лица и силясь понять, откуда в них столько печали и одновременно — решимости. Она искренне недоумевает, почему двое сидят в лесу и молчат. Лишь скрип ручки по бумаге нарушает хрупкую, такую невесомую тишину. Что ими движет? Чего они хотят? Бледный рассвет несмело касается верхушек деревьев, когда Сайтама с усталым вздохом отбрасывает исписанную ручку. Неловко поднявшись, он некоторое время разминает затёкшее тело, затем, вернувшись, протягивает Геносу блокнот и усаживается напротив. Это последнее средство, и он должен видеть, какой это принесёт эффект. Если оно не поможет… он трясёт головой и вкладывает вещицу в безвольную ладонь Геноса.  — Читай. «Я расскажу тебе, кто ты. Генос, мой первый и единственный ученик…» На то, чтобы прочесть написанное, у Геноса уходит почти весь день. Он не замечает, что учитель несколько раз исчезает и вновь появляется уже тепло одетым и с едой. Он не ест, слово за словом продираясь сквозь корявые иероглифы и собственную слабость. Он поглощён написанным, но… …даже это не способно вновь разжечь погасшую искру. И пустота сыто рычит из-за его спины, напоминая: всё бесполезно. Мальчишки по имени Генос с обострённым чувством справедливости и желанием отомстить за родных, такого, какой он по словам учителя, больше нет. Новая ночь незаметно накрывает темнотой лес, и лишь тогда Генос закрывает блокнот. Долго смотрит на него, потрясённый, оглушённый. Не верящий. Разве такое возможно? Но ведь учитель не станет врать. Он не помнит их встречу и многие моменты, но честность Сайтамы — не то, что можно забыть. Он чувствует острую потребность что-то сказать: комок внутри пульсирует и становится всё горячее. Только слова раскатываются по языку горькими каплями, когда Сайтама, хмурый, как грозовая туча, кладёт ладонь на его плечо.  — Время, — роняет он, полагая, что всё и так понятно. Каждый шаг по дороге обратно даётся ему с трудом. Он прекрасно знает, что сегодня — последний сеанс. Последние несколько часов, когда Генос ещё Генос. От осознания этой мысли становится невыразимо тошно. Точно это он, а не монстры или проклятая болезнь повинны в том, что Генос умирает. Ведь в глубине души он до сих пор сомневается, что сможет принять ученика… таким. Поэтому сегодняшняя ночь для него — ночь прощания. Слов только не находится, чтобы хоть что-то сказать. Лаборатория встречает их ровным гулом аппаратуры и ярким светом всех ламп, что только есть. Сайтама замирает на пороге, несколько минут щурясь и неприязненно моргая. Когда глаза привыкают, он проходит вглубь и укладывает Геноса на стол. С подключением медлит: всё ещё нет профессора. Да и ученик слишком сильно сжимает в руках блокнот. Чтобы вытащить, нужно будет постараться…  — Оставьте, — сухо произносит появившийся в дверях профессор, и Сайтама отдёргивает руку. — Разве вы не видите, что это дорого для него? Сайтама медленно кивает, осознавая свою ошибку. Пытаясь скрыть неловкость, начинает подключение. Стенч ему не помогает: проходит к компьютеру и ещё раз проверяет, верны ли расчёты. Сегодня будет пройден последний шаг, и он должен довести мальчика по выбранному пути до конца. А дальше… дальше будь что будет. Когда Сайтама заканчивает с подготовкой, он подходит ближе. Осторожно гладит Геноса по светлым волосам, даже не пытаясь скрыть слёзы. Он слишком стар, чтобы в такие моменты пытаться выглядеть круто.  — Мальчик мой… — голос дрожит и обрывается. Стенч берет себя в руки усилием воли и поджимает губы. — Мальчик мой, если сможешь… прости меня. За всё. Резко отвернувшись, возвращается обратно, но со включением медлит. Опершись руками на стол, косится на застывшего Сайтаму.  — Сейчас я запущу передачу последних живых участков гиппокампа и моста. Они уже затронуты, но тем не менее на всё уйдут сутки, — он замолкает, но ненадолго. — Вы ничего не хотите ему сказать? Сайтама честно думает над вопросом, пока его взгляд не падает на блокнот, зажатый в пальцах Геноса. Усмехнувшись уголками губ, он усаживается рядом и кладёт свою ладонь поверх ладоней ученика.  — Я уже всё сказал. Он знает.  — Как хотите. Щелчок — и последняя доска навесного моста падает в пропасть за их спиной. Сайтама не оглядывается. Профессор тоже старается смотреть вперёд, игнорируя желание шагнуть вслед за деревяшкой. Любой другой исследователь или изобретатель изнемогал бы от нетерпения на его месте. Вот он — результат, надо только подождать чуть-чуть. А у него вместо этого внутри горечь невысказанных слов и не отданных чувств. Через сутки всё это станет бессмысленным и безнадёжным. Всё-таки машину, какой бы идеальной она ни была, чувствовать научить невозможно. А Генос, будто ощущая мысли вырастившего его человека, снова встаёт с колен. Пустота возвышается над ним огромной глыбой, рыча и плюясь ядовитой слюной. Но он не отступает, как раньше. В руках у него кипа чёрно-белых картинок — рассказов учителя; за спиной пустоты — пульсирующий комок, раздражающий каждый нерв, ещё оставшийся в этом теле. Генос не знает, что это, но чей-то упрямый голос шепчет: «Коснись! Коснись!» И он этому приказу подчиняется, бросаясь на пустоту со всей яростью и силой, что у него остались. Попыток приходится сделать не одну, не две и даже не десять. Генос роняет листки, с шорохом разлетевшиеся вокруг, и снова и снова нападает на пустоту, понимая, что это последний шанс хоть что-то понять. Пустота кажется непоколебимой скалой, но вода камень точит — и сотая попытка даёт результат. Мотнув косматой башкой, она отступает. Всего на шаг, но Геносу эта маленькая победа придаёт сил. Сгусток впереди становится чуть светлее и ещё горячее. Пошатнувшись, он поднимается, срывая с себя остатки изодранной голубой майки. Последнее сражение с самим собой он должен выиграть во что бы то ни стало. А в реальном мире неумолимое время отсчитывает оставшиеся часы, один за другим. С каждым полным оборотом стрелок Сайтама становится всё мрачнее, а когда в шесть утра Генос резко дёргается — вздрагивает, сильнее сжимая ладонь и ожидая чего угодно. Больше, однако, не происходит ничего. Ученик ведёт свою битву один. И помощь ему не нужна. Он, тяжело дыша, снова встаёт после очередного столкновения. Едва не падает: вокруг всё плывёт и помятые пластины на ногах держатся на честном слове. Пустота прожигает его взглядом ядовито-жёлтым, однако нападать тоже не спешит. Сил в ней всего на грамм больше, и виной тому сопротивление Геноса. Пустота утробно рычит и лапой подбрасывает в воздух раскиданные листки. К чему это? «Оставь надежду, мальчишка, — гремит она, поднимаясь во весь рост. — Ты больше не тот…»  — Врёшь, — шипит Генос, стискивая кулаки и делая нетвёрдый шаг вперёд. — Врёшь. В последнем отчаянном рывке он устремляется вперёд. Если не сейчас, то больше шансов уже не будет. Пустота разевает пасть и поднимает лапу для удара, однако цели не находит. Устав от бестолковой драки, Генос проскальзывает мимо и тянется к желаемому. Сгусток, будто чувствуя его порыв, пульсирует всё яростнее и чаще. Шаг, ещё один… ещё… На ноге сжимаются крепкие челюсти, и Генос падает с диким, нечеловеческим криком. Неловко извернувшись, пинает зверя по морде второй ногой — зло, оскалившись не хуже пустоты. Когда та на краткий миг отступает, он снова тянется к цели. Совсем чуть-чуть, должно хватить… Хватает. Пространство вокруг взрывается ослепительно-яркими цветами. Пустота, жалобно воя, растворяется, исчезает, а всё вокруг заполняет мягкий белый свет. Генос, оглушённый, лежит на спине, раскинув руки. Тепло, давно позабытое, обволакивает, обнимает, и он позволяет себе робкую улыбку непослушными губами. Всё кончилось?.. В следующую секунду голову разрядом прошивает воспоминание: горящий город, окровавленные трупы родителей и он, полный страха и желания жить. Эта картинка держится перед глазами долго, запуская по телу огонь эмоций — казалось бы, уже утраченных. Она срабатывает точно спусковой механизм, и Генос буквально захлёбывается в океане чувств. Всё. Всё, что говорил учитель — правда. Их встреча, долгие беседы, весёлые ужины и не менее весёлые сражения. Генос видит это, задыхаясь от непонимания того, как он мог забыть. Как мог вообще позволить себе подобное? Он стискивает зубы, когда перед глазами проносится их ссора — одна из немногих, но самая крупная. «Разве этого ты хотел?» Нет. Генос резко распахивает сомкнутые веки. Он хотел совсем не этого — лишь отомстить, оставшись при этом самим собой. Тем человеком, которым гордился бы отец и профессор, и которого признал бы учитель. И превращение в бесчувственную груду железа, умеющую лишь убивать, ничего не даст. Только ранит тех, кого он сейчас так любит. «Вы были правы, учитель, как же вы были правы…» Осторожно открыв глаза, он уже по привычке ждёт, когда рябь немного спадёт. Поворачивает голову, ища учителя и профессора. Первый дремлет, уткнувшись лбом в ладони Геноса, а второй сидит за компьютером. В первые секунды кажется, будто тот работает, но когда левая рука бессильно свешивается с подлокотника, становится ясно, что это не так. Генос переводит взгляд на потолок над собой и несколько раз глубоко вдыхает. Он понятия не имеет, сколько сейчас времени, зная, впрочем, одно: у него самого его практически нет. И если бы только было чуть больше сил на то, что задумал, ибо сейчас это кажется практически невыполнимо. Но и невозможно иногда возможно. «Простите». Собрав остатки воли и мужества, Генос привстаёт и тянется направо — туда, куда уходят все кабели и провода от его тела. Вокруг всё плывёт и двоится, и он сжимает зубы от злости. Один, хотя бы один. Этого будет достаточно. Когда пальцы цепляются за первый, он дёргает быстро, не раздумывая. Резкий звук моментально ударяет по ушам. Генос тоже слышит его, хоть и приглушённо, но это не останавливает его. Он нашаривает пальцами второй, затем третий, и лишь когда хватается за пятый, на его руку ложится крепкая ладонь. Повернуть голову и посмотреть учителю в глаза очень трудно. Но сегодня Генос не тот, что вчера. Он делает это, ожидая любой реакции — от гнева до смятения. Только Сайтама, неожиданно и для ученика, и для нервничающего за его спиной профессора, спокоен.  — Зачем? — произносит он чётко и по буквам, глядя на Геноса. Один-единственный вопрос, и вся решимость ученика летит к чертям. Выпустив из дрожащих пальцев провод, он тяжело откидывается на стол. А и правда — зачем?  — Я… — хрипит и кашляет, будто слова застревают сухими крошками. — Простите… учитель… профессор. Я… ошибся и понял… только сейчас… Звук сирены становится громче, и в голове у Геноса взрывают добрую сотню гранат.  — Я… — начинает снова, когда становится легче, — я отомстить… хотел. Но машина… она… для убийств. Приступ повторяется ещё сильнее, и он хрипит от боли, разъедающей рассудок. Профессор, отчаянно пытавшийся остановить разрушение мозга, дёргает Сайтаму за плечо.  — Нужно вернуть всё на место! Быстрее! Тот лишь качает головой. Он видел глаза Геноса — горящие из последних сил. Уже поздно что-то менять, можно лишь дать шанс сказать всё, что хочет. Генос, которого боль раздирает на куски, пытается ей противостоять. Это почти как пустота — тёмная и всеобъемлющая. И ему нужно отвоевать ещё несколько минут, наверное, самых важных в его жизни. С трудом открыв веки, он приподнимается и заглядывает Сайтаме в лицо.  — Я всего лишь… хотел… быть человеком… Ещё секунду — безумно долгую вечность — Сайтама смотрит на своего ученика, а потом наклоняется и перехватывает протянутую навстречу ладонь.  — Ты им и останешься. Для меня — навсегда. Юноша слегка улыбается уголками губ — застывая на лице единственной живой эмоцией — и с той же улыбкой меркнет в глазах свет. Приборы издают тревожный протяжный звук и резко отключаются, принося вслед настоящую мёртвую тишину. У киборгов, оказывается, холодные руки. «Прощай, мой ученик. Здравствуй и прощай».