В багровом тумане

Однако, когда солнечные лучи позолотили небосвод, допрос был в самом разгаре. Среди ночи Людвиг проснулся и понял, что чувствует себя совершенно бодрым. Он немного поворочался, пытаясь снова заснуть, но потом вскочил и резво кинулся к штабу. Сейчас он уже утомился. Применять к Брагинскому допрос третьей степени оказалось делом довольно хлопотным. Германия развалился в кресле и лениво курил сигарету, глядя на дело своих рук. Его белокурые волосы растрепались, а на висках блестели капельки пота. Китель он давно снял и даже закатал рукава у рубахи. Ему было очень жарко. А вот об Иване этого нельзя было сказать. Он сидел полностью обнаженный, крепко привязанный к стулу с подлокотниками и трясся мелкой дрожью, а его лицо было совершенно белым. Весь пол вокруг был залит кровью, словно на бойне. Его истерзанное тело уже начало регенерировать, но процесс шёл очень медленно и болезненно. Отрастить отрубленные конечности и в обычных условиях непросто, а сейчас он был истощён и измучен. Людвиг встал с кресла и обошёл вокруг Брагинского. "Пожалуй, надо позвать кого-нибудь прибраться, - думал он, - А то наступить уже некуда..." Брезгливо обходя лужи крови, он приблизился к Ивану и задумчиво, словно не замечая этого, затушил сигарету об его плечо. Брагинский никак не отреагировал, только лицо его стало ещё бледнее, хотя казалось, что это невозможно. - Страаанно, - протянул Германия, - вроде рецепторы уже должны были восстановиться... Неужели я настолько перестарался... Он подошёл к двери, открыл её и крикнул: - Эй, кто-нибудь, пару вёдер воды сюда, живее! Как только принесли студёную колодезную воду, он первым делом с наслаждением умылся сам. Потом скомандовал, указывая на Ивана: - Ну-ка, облейте его! Два дюжих эсэсовца одновременно окатили Брагинского ледяной водой. Он резко задергался в своих путах, казалось что с ним сделались какие-то конвульсии, но по-прежнему не издавал ни единого звука. - Ну вооот, - удовлетворенно сказал Людвиг, - Рецепторы-то работают! Значит можем продолжить... Наклонившись к Ивану, он посмотрел ему прямо в глаза. Зрачки были настолько расширены, что взгляд казался карим, а не фиолетовым, как обычно. Это придавало Брагинскому немного пугающий вид. Но больше всего цепляло Людвига выражение этих глаз. В них не было ненависти. Скорее какой-то немой укор. Россия смотрел на Германию и понимал, что должен его ненавидеть. Что перед ним злобный, свихнувшийся на почве садизма ублюдок, который не остановится ни перед чем, чтобы доказать свою власть и крутость. Что полчища немцев сейчас идут по его родной земле, убивают, насилуют и грабят. И лично ему в ближайшем будущем светят только ужасные муки, которым не будет конца. Да, даже смерть как освобождение для него не вариант, к сожалению. Но Людвиг был беспомощен перед ним. Он не понимал, что физическая боль значила для Ивана очень мало. Брагинский всегда жил больше в мире фантазий, чем в реальном мире и его сознание периодически отключалось, вновь и вновь проматывая перед его внутренним взором ряд прекрасных картинок из тех времён, когда они с Германией были друзьями. А потом он вдруг опять приходил в сознание, видел перед собой свихнувшегося изверга, и им овладевала бесконечная печаль. Печаль о том, что всё уже никогда не будет как прежде. Эта печаль была так велика, что не оставляла места ненависти. Он должен был ненавидеть - но не мог. И в глазах его отражалась только грусть... Людвиг как будто утонул в этих бездонных расширившихся зрачках... Он потерял ощущение времени, казалось, что пробегают часы, а он все смотрит в глаза Ивану и не может насмотреться. Его упорство во время пыток только разжигало азарт, хотелось ещё и ещё мучить этого упрямого недоумка, чтобы посмотреть до чего он может дойти из-за ложно понятой чести и чувства долга. Да, он увлёкся и перебрал с истязаниями, он это понимал. Но ему хотелось продолжать. Этот печальный взгляд как будто награда за все его труды. Он полон такой муки и нечеловеческого терпения, что похож на взгляд ангела. Нет, он старался не зря, этот человек в данный момент прекрасен, он произведение искусства, его, Людвига, искусства, и он сделает его ещё лучше, вот дайте только срок, он непременно что-нибудь придумает... Если ему не изменят силы... Людвиг с трудом оторвал свой взгляд от глаз Брагинского, шатаясь подошёл к двери и схватился за косяк, чтобы не упасть. Его сердце колотилось как бешеное, а в душе царил хаос, её как будто заволокло каким-то багровым туманом... - Герр штандартенфюрер, что с вами? - недоуменно спросил один из эсэсовцев. Если бы он знал! Германия сам не мог понять, что с ним творится. - Я просто устал, - хриплым голосом сказал он, - Мне надо выйти на воздух... Освежиться... Накинув тёплую шинель и шапку, он открыл дверь, чтобы выйти на улицу. - А вы тут продолжайте, - сказал он эсэсовцам, - Нечего дурака валять. У парня не должно быть ни минуты покоя, пока я не вернусь. Поработайте с ним как следует. Выйдя на морозный воздух он почувствовал как закружилась голова. Этот русский мороз тысячами иголочек впивался в лёгкие, не давая свободно дышать. "И вот так всегда, - с горечью подумал Германия, - Даже нормально дышать нельзя на этой земле. Она горит у нас под ногами!" Он ссутулился и угрюмо зашагал к окраине деревни, чтобы проверить патрули.

***

Через несколько дней Германией овладела необъяснимая апатия. Ему хотелось накрыться с головой одеялом и спать, спать, спать... Но надо было с утра до вечера бегать, отдавать приказы, организовывать оборону вдоль линии фронта, которая становилась всё ближе, рокоча далекими раскатами орудий, визжанием минометных батарей и уханьем гаубиц. Самые простые вопросы превращались в проблему. Невозможно было достать продовольствие, лошадей. Машины вязли в снегу, их моторы глохли от мороза, подвозить боеприпасы было всё сложнее. И он бегал, организовывал, орал, отдавал приказы и вся эта махина как-то крутилась, но с большим напрягом, не помогали ни прирожденная немецкая дисциплина, ни тщательное планирование всех боевых операций. И ни на мгновение он не мог забыть о Брагинском. Этот парень прочно засел в его голове, словно заноза, постоянно напоминая о себе каким-то тоскливым ощущением, похожим на зубную боль. Людвиг сам не понимал, почему для него стало таким важным сломать Ивана, увидеть его на коленях, рыдающим, разбитым, согласным на всё... Нет, конечно это неплохо - получить такой ценный источник информации. Да и для укрепления немецкого духа нужно подавить волю России любой ценой. Но главное решалось сейчас на линии фронта, которая вот-вот подойдёт совсем близко, а его мысли заняты этим негодяем с фиалковыми глазами и ослиным упрямством. Истязания продолжались каждый день, но Германия уже не видел в них смысла. Пытать Брагинского стало для него чем-то вроде послеобеденного десерта - приятно, но толку мало. Надо было решить эту проблему раз и навсегда и наконец-то разобраться с ним окончательно, показать кто здесь хозяин и существо более высокого порядка. И тогда он наконец-то почувствует себя свободным. Людвиг вынырнул из своих дум и окинул взглядом неброский серенький пейзаж с тёмными избами, на фоне которых жались друг к дружке кучка закутанных в тряпьё невзрачных фигур под бдительным присмотром эсэсовских автоматчиков. Это, по его приказу, собрали всех работоспособных местных жителей для рытья окопов. Копать траншеи в такой мороз было отнюдь не подарком и любая помощь пригодилась бы. Германия критически посмотрел на потенциальную рабочую силу. Вот уж где фюрер нашёл бы подтверждение теории арийского превосходства. Все лица были какими-то дегенеративными, бледными, с мешками под глазами. На них застыло баранье упрямое выражение. Народ был мелкий, сутуловатый, и по большей части старики и женщины. К некоторым из них жались совсем уже мелкие дети. Вот уж этих зачем сюда пригнали - совершенно непонятно. Людвиг вздохнул и хотел было отдать приказ гнать их всех взашей. От таких работничков больше возни, чем пользы. Но вдруг его осенила некая блестящая мысль, от которой он на мгновение застыл, а потом пришёл в полный восторг. - Эй, Фриц! - крикнул он стоявшему ближе всех унтер-офицеру, - Ну-ка приведите сюда этого... Этого русского... Немедленно! Это приказ! Хотя он не назвал имени, но почему-то Фриц сразу понял о ком идёт речь и немедленно кинулся выполнять приказ, прихватив пару подручных. Они вывели Брагинского из сарая и прикладами погнали его к центру деревни. Каждый удар почти сбивал Ивана с ног, но каким-то чудом он продолжал идти и не падал. "Вот уж это было излишне, - поморщился Людвиг, - Можно было справиться и одному." Но вслух он ничего не сказал и лишь молча ждал, пока Брагинский не остановился прямо перед ним. Ивана шатало, но он старался держаться прямо, или по крайней мере не падать. Это давалось тяжело и он не смотрел на Людвига, только на землю перед собой, которая то приближалась, то удалялась. В голове кружилось и было зверски холодно в одной гимнастерке, от которой к тому же остались только лохмотья. Хорошо, что они оставили ему шарф, он старался как можно уютнее обвить шею своего хозяина и сохранить последние остатки тепла. Осмотревшись кругом, Брагинский заметил жителей деревни, которые смотрели на него с сочувствием. "Что ещё задумал этот сумасшедший, - с недоумением подумал он, - Показательно расстрелять меня? Для устрашения? Но какой в этом смысл?" Ему было уже всё равно, он давно перешагнул порог предела физической боли. Немного больше страданий или немного меньше, какая разница. Зато его впервые за долгое время вывели на свежий воздух, и если б не мороз, это было бы даже приятно. Студёный ветер трепал ему волосы, а вдалеке раздавался слабый рокот бомбардировщиков. Наших бомбардировщиков. Иван это знал. "Вот погоди, сука, мы ещё поквитаемся! - с веселой злостью подумал он, - Наши-то уже близко". И наконец-то взглянул прямо в лицо Людвигу. У него мурашки пробежали по коже от выражения голубых нордических глаз Германии и веселость сразу прошла. Брагинский давно уже хорошо изучил своего мучителя и сразу понял, что тот задумал нечто ужасное. Это выражение не сулило ему ничего хорошего. Германия прошёлся взад-вперёд между Брагинским и кучкой изможденных людей. Казалось, он кого-то выбирал. Наконец его взгляд остановился на маленькой женщине, похожей на овцу. У неё был затравленный взгляд и маленькие слезящиеся от ветра глаза. Возможно, когда-то она была симпатичной, но эти времена давно прошли. За её юбку цеплялся ребёнок неопределенного пола и сосал палец. Людвиг схватил её за плечо и резко выдернул из кучи людей. Женщина оказалась прямо рядом с Брагинским. Он видел в её глазах испуг, нет, животный страх плескался там, в глубине её зрачков. Внешне она этого не показывала, лишь крепче прижала к себе ребёнка. Иван незаметно взял её за руку и ободряюще пожал, хотя понимал что ничего хорошего сейчас не произойдёт, а будет только что-то очень-очень плохое. Но что именно - он пока ещё не знал. Германия быстро просветил его насчёт своих планов. - Если ты не будешь с нами сотрудничать, - лениво прикуривая сигарету сказал он, - То эти двое умрут. Иван пошатнулся, словно его толкнули в грудь. - Нет! - побелевшими губами выдохнул он, - Ты не сделаешь этого! Конечно он знал о зверствах фашистов, и многое испытал на своей собственной шкуре, но чтобы вот так равнодушно убить двух совершенно невинных людей - эта мысль не укладывалась в его голове. - Сделаю, дорогой мой, сделаю, - любезным тоном сказал Германия, - Можешь не сомневаться. Он немного помолчал, с видимым удовольствием затягиваясь сигаретой, затем бросил окурок на снег, затоптал его и негромко добавил: - Если ты, конечно, не перестанешь упрямиться... У Брагинского кружилась голова. В мозгу проносились лихорадочные бессвязные мысли. Он готов был вынести самые страшные муки ради своей родины. Но Родина - это народ, это люди, вот эти самые люди. И эта маленькая храбрая женщина тоже. И её совсем ещё несмышленый малыш. Он обязан их защитить. Но как? Он беспомощен, он сейчас совершенно беспомощен, он в лапах психически ненормального субъекта. Как заставить его отказаться от своего гнусного намерения? Надо как-то угодить ему, что-то сделать, что-то такое сделать, что вернёт прежнего Людвига, нормального, адекватного. Но что? Что делать? Что он может сделать прямо сейчас? Иван шагнул вперёд, глядя прямо в лицо Людвигу, не сводя с него своих потемневших от ужаса фиалковых глаз и тут у него подкосились ноги. Он упал на колени прямо на грязный снег перед Германией и, закрывая лицо руками, сгорая от стыда, заставил себя выговорить предательски дрожащим голосом: - Пощади их... Я сделаю всё, что ты хочешь...