В багровом тумане

Людвиг наслаждался моментом. Никогда ещё сигарета не казалась ему такой вкусной, ветер свежим, а мороз - бодрящим. Как в этот момент, когда Брагинский валялся перед ним на коленях, возле самых кончиков его блестящих сапог, готовый целовать эти самые сапоги и умолять о пощаде. Не о своей собственной пощаде, но впрочем, какая разница! Главное - он нащупал его слабое место. Если давить на эту точку, с Иваном можно делать всё, что угодно, он полностью в его власти. Именно этот момент, ощущение неограниченной власти, обладания, и был самым восхитительным. Он мог делать всё, что хотел. Германия неторопливо закурил очередную сигарету (что-то много я стал курить, надо завязывать, хороших скоро будет совсем не достать, в своей обычной отстраненной манере подумал он) и наконец-то посмотрел вниз, на Ивана. Тот сидел ссутулившись, закрыв лицо руками, плечи его подрагивали. "Ну нет, так не пойдёт", - недовольно подумал Людвиг и привычным жестом дернул Брагинского вверх за густые растрепанные волосы, заставляя открыть лицо. Он хотел видеть его глаза. Против ожидания в них опять не было ни страха, ни злобы. Одно только бесконечное страдание с каким-то новым оттенком, который Людвиг не мог определить. Иван смотрел на него с... надеждой? Нет, такого не может быть. Не думает ли он, что Людвиг размякнет, станет добреньким и всех простит? Если так, то он очень сильно ошибается. И ему это надо доказать как можно скорее. Германия выпустил сигаретный дым прямо в лицо Брагинскому и неожиданно расхохотался. Этот смех прозвучал так резко и неожиданно, что в глазах Ивана отразилось изумление, а затем страх. Тот самый страх, которого так добивался Германия. Он понял, что совершил роковую ошибку, когда думал, что действия Людвига поддаются логике. Германия был безумен в этот момент, по-настоящему безумен, и оставалось только молиться, чтобы в жертву этому безумию пролилось как можно меньше невинной крови. - Ты... - рыдая от смеха выговорил Людвиг, - А что ты можешь сделать? Что ты можешь сделать такого, чтобы я... Я.. отказался от своих планов. Он откашлялся и продолжал уже спокойнее. - Неужели ты думал, что мне действительно нужны сведения о твоих дружках-партизанах? - обманчиво ласковым ехидным тоном осведомился он у Брагинского, - Да здесь через два дня будет линия фронта, кому нужны твои партизаны! Наклонившись к Ивану и заглядывая тому прямо в глаза он продолжил уже другим, холодным и высокомерным тоном: - Если бы ты с самого начала вёл себя по-другому, отвечал на мои вопросы с должным уважением, не упрямился и не задирал нос, то может быть я и пощадил бы тебя и этих людей. Но сейчас уже поздно. Он повернулся к автоматчикам и небрежно взмахнул рукой. - Стреляйте! Молодой гауптман шагнул вперёд, лениво снимая с плеча автомат. Ему не очень хотелось это делать, но приказ есть приказ. К тому же всем известно, что русские не совсем люди, может они вообще не понимают, что происходит. Брагинскому всё это казалось не вполне реальным, как в страшном сне. Время как будто замедлило свой ход и секунды тянулись мучительно медленно. И через одну из этих тягучих секунд случится непоправимое, когда уже ничего нельзя изменить и нельзя проснуться в холодном поту и с облегчением подумать, что это всего лишь сон. Он кинулся к автоматчику, но успел нанести лишь один удар, и его сразу скрутили. Несколько человек держали его, выворачивая руки так, что нельзя было пошевелиться. Он не видел сколько их было, но точно больше двух. Брагинский напрягал все свои силы, но его держали крепко и вырваться было невозможно. Занятый борьбой, он не заметил, как гауптман поднял со снега свой автомат. Автоматная очередь резанула его по ушам. Иван оглянулся и увидел как маленькая женщина медленно оседает вниз. Последним движением она попыталась закрыть собой сына, но не удержалась на ногах и упала прямо перед ним. Снег возле неё тут же окрасился чем-то красным. Ребёнок в недоумении посмотрел на мать и заревел со всей мочи. Этот крик резанул Ивана уже не по ушам, а по самому сердцу. Казалось ещё секунда, и оно разорвётся. Но это продолжалось недолго. Ещё одна очередь - и маленькое тельце упало на снег рядом с матерью. Они лежали безжизненные, словно кучки тряпья, а вокруг них на снегу медленно расплывались алые пятна. Брагинский сразу перестал сопротивляться и обмяк в руках державших его эсэсовцев. Он чувствовал как будто жизнь уходит и из него тоже. В ушах звенело, ноги были как будто ватные, а в голове крутилась и проворачивалась одна только тяжёлая словно мельничный жёрнов мысль: "Не смог... Не спас... Не уберёг..." И вдруг взгляд его остановился на Людвиге, стоявшем неподалёку. Германия смотрел на Ивана, словно на подопытное животное, мушку под стеклом микроскопа. Этот любопытный изучающий взгляд взбесил Брагинского до последней степени и вывел его из ступора. Он почувствовал, как откуда-то из желудка поднимается холодная волна и даже не успев осознать что он делает, резко рванулся вперёд и наконец-то освободился, сработал эффект неожиданности. Россия подскочил к Людвигу и со всей силы врезал ему в челюсть. Его не успели остановить. Потом Ивана очень долго били - ногами, прикладами, всем, чем попало, а Людвиг стоял рядом со скучающим видом и смотрел. От удара у него из уголка рта сочилась тонкая струйка крови, он вытирал её тыльной стороной затянутой в чёрную перчатку руки, но никак не мог остановить. Рот наполнился солоноватым вкусом, в чём-то даже приятным. - Ну всё, хватит! - негромко сказал он, - В холодную его, до вечера. Пусть отлежится. Он смотрел на избитого Ивана, лежащего перед ним, похожего на большой кусок мяса, на котором не осталось ни одного живого места и машинально продолжал утирать кровь с уголка рта. - А вечером - ко мне на допрос, - он попытался улыбнуться, но тут же скривился от боли, - Нам есть о чём поговорить.