Марионетки в зазеркалье

Сентябрь 7       Снова дождь. Уже почти неделю идут дожди. Когда капли перестают монотонно барабанить по карнизу, от пруда подползает туман. Я много наблюдала. Он похож на щупальца подводного чудовища. Оно прячется на самом дне среди камней, ила и костей. Водоросли плотно оплетают его тело, а ряска на поверхности не даёт солнцу проникнуть вглубь. Вода в пруду всегда холодная. Даже летом. Думаю, чудовище постоянно мёрзнет, и потому оно хочет выбраться на поверхность.       Солнечный свет не достигает дна. Там внизу совершенно точно темно и тихо. Настолько темно, что даже чудовищу порой становится страшно. Настолько тихо, что оно вытягивает щупальца на поверхность, чтобы проверить, есть ли что-то ещё в этом мире, кроме холода, темноты, гладких камней и костей вокруг.       На дне пруда много костей. Наверное, есть даже целые скелеты. Я закрываю глаза и представляю эти тонкие косточки. Белые-белые. И чудовище тоже молочно-белое и полупрозрачное. Сквозь его кожу видно сердце, и оно слегка похоже на камни вокруг. Пульсирующее чёрное сердце в самом центре пруда, среди ила и костей.       Туманные щупальца белёсые и полупрозрачные. Они холодные и мокрые, и воздух вокруг перенасыщен влагой. Если зажмуриться, легко представить, что ты на самом дне под толщей воды. От пробирающего холода начинаешь дрожать всем телом, а стоит только протянуть руку, коснёшься чьих-то гладких рёберных дуг.       Туман исчезает утром почти сразу после рассвета, а на смену ему возвращается дождь. Солнца не видно за плотным пологом туч. Иногда я думаю, что это место тоже находится глубоко под водой. Мы, словно рыбы, пропускаем через себя густой влажный воздух. Всё вокруг мрачно-тёмное. Раскаты грома — отзвуки водопада, а ливень — его продолжение. В дождливые ночи я начинаю сомневаться в существовании солнца.

С. П.

Сентябрь 10

Холодный ливень сотый день не утихает, срываясь вниз и устремляясь в никуда, на лицах моросью застывшей оседает и не коснётся неба никогда.

      Я помню, ты просил меня делиться своими мыслями и переживаниями. Ещё впечатлениями. Сегодня Элизабет забыла свою любимую куклу на скамейке. Ночью снова шёл дождь, и теперь та промокла до нитки. Если солнца и правда не существует, выходит, Лиззи уже никогда не согреется. Она теперь тоже в плену на дне, как и мы все.

С. П.

Сентябрь 11       Вчера у меня почти не было возможности писать. Сегодня тоже: идёт дождь, и моя соседка по комнате никуда не выходит. Она точно станет спрашивать, о чём я пишу, но мне нельзя рассказывать о тебе. Никто не должен узнать.       Лиззи всё ещё на скамейке. Даже в комнате холодно. Боюсь представить, как она мёрзнет там, снаружи... Элизабет должна забрать её, иначе как-нибудь ночью чудовище заберёт её к себе.

С. П.

Сентябрь 12       Дождь закончился. Сегодня небо ясное и пронзительно синее. Солнце всё же существует, я искренне этому рада. Быть может, Лиззи хоть немного согреется. Да, она ещё там. Я начинаю думать, что они с Элизабет в ссоре. Я могла бы попытаться помирить их. Да, это было бы хорошим поступком.

С. П.

Сентябрь 14       Я не писала вчера не потому, что не было возможности. Было такое число, ты знаешь. Нехорошее число, и я даже на бумаге не хочу его рисовать. Лиззи ещё на улице. Кто-то оторвал пуговицу на её лице с правой стороны. Теперь у неё нет одного глаза. Наверное, ей больно. Неужели Элизабет не хочет ей помочь?

С. П.

Сентябрь 17

Рвутся, мечутся отзвуки скрипки, с неба падают замертво птицы. Так надрывно-истошны их крики, заливают чернила страницы...

      Элизабет играла на скрипке. Вчера и сегодня очень долго играла на скрипке. Врач говорит, что она играла разные мелодии, но я слышала одну и ту же. Грустную мелодию, очень грустную.       Знаешь, я вспомнила о маме с папой. Они уже давно не приходили, очень давно. Я не пишу им писем. Я знаю, они не ответят мне. А раз они не ответят мне, зачем писать письма?       «Повторение бессмысленных действий — пища для сумасшествия». Так написано в зале для тренингов. Но мне кажется, я забываю их лица. Я забываю, как выглядят вещи, которые я давно не видела. Я не помню, кажется, я не помню твоего лица. Напиши мне, пожалуйста, в следующем письме, как ты выглядишь сейчас.       Лиззи оторвали и второй глаз. Интересно, она тоже станет забывать вещи, которые не видит? Забудет ли она теперь Элизабет и всех нас? Что будет помнить безглазая Лиззи, кроме звучания скрипки?

С. П.

      Р.S.: я приписываю несколько строк к письму, когда появляется возможность, и ставлю подпись каждый раз потому, что не знаю, когда именно придёт почтальон. Сентябрь 20       Ясень у пруда пожелтел. Мне хорошо видно из моего окна. Я снова осталась одна в комнате. Теперь я смогу писать тебе чаще, не опасаясь, что кто-нибудь узнает об этом. Вся крона словно объята пламенем. Он горит, как маленькое солнце, прямо во дворе. Жаль, что некоторые из нас так и не увидели этот осенний пожар.

Вновь разверзлась багряная бездна, опалила осенним пожаром и заставила всё то исчезнуть, что жило, расцветало, дышало, вдоль пустой оставляя дороги лишь нещадно сожжённые листья. На страницах газет — некрологи, а в тени моей — поступь лисья. Эти мягкие чёрные лапы, стук когтей различимый едва ли — это всё погребальная плата за свободы незримые дали...

С. П.

      Карл отложил очередной лист, исписанный до мелочей знакомым опрятным почерком. Строки письма были настолько ровными, словно при написании подкладывали под лист разлинованную бумагу. И только рифмованные сильно отличались. Те были словно наспех нацарапаны на бумаге, прислонённой к первой попавшейся поверхности. Буквы вытягивались вверх, утончались и были наклонены в другую сторону. Любой графолог предположил бы, что эти строки написаны другим человеком.       На полях рядом с текстом, а иногда и в нём, появлялись рисунки. Вьющиеся травы, крупные и мелкие, ровные и резные листья, беспорядочные линии, звёзды, бусины, цветочные бутоны, пустые глаза в обрамлении ресниц — всё то, что часто люди рисуют неосознанно. Карл точно знал — эти рисунки не случайны. Всё, начиная с цифр и букв и заканчивая рисунками, не было случайным. Каждое письмо было шифром, понятным лишь отправительнице. Шифром, который он до сих пор силился разгадать.       Карл снял очки и устало потёр переносицу. Потянувшись за чашкой, он с досадой обнаружил, что кофе закончился. Судя по засохшему тёмному кругу на донышке, довольно давно. Отложив очки, Карл поднялся на ноги, потянулся, слушая щелчки суставов, и отправился на кухню. Сунув чашку под открытый кран, он достал бутылку с водой и старенькую уже турку. Отсыпав нужное количество кофейных зёрен, он перемолол их в кофемолке, что привёз с собой. Тихое жужжание умиротворяло и помогало привести мысли в порядок, запах слегка дурманил. Высыпав перемолотый кофе в турку и залив водой, Карл поставил ту на огонь, наблюдая, чтобы пена не поднималась слишком высоко.       Слова из письма крутились в голове. Он наткнулся на стопку писем случайно, когда разбирал свои вещи, и не собирался перечитывать, но очнулся на третьем по счёту. Воспоминания спонтанно всплывали в голове, путались и переплетались с размышлениями, на которые натолкнули прочитанные ранее истории болезней из архива. Какая-то мысль так и крутилась, но никак не желала сформироваться. Важная мысль. Нечто тесно связанное с тем, что уже давно его беспокоило. Что-то...       Раздалось шипение: пена поднялась слишком высоко и пролилась через край на конфорку. Ругнувшись, Карл погасил огонь и, перелив кофе в кофейник, оставил на столе настояться. Вернувшись в комнату, он опустился обратно на неудобный жёсткий стул с прямой спинкой, не дающий ему заснуть за работой даже в моменты сильной усталости, и взял из стопки другой конверт. Вытащил и развернул письмо, надел обратно очки и погрузился в чтение, понадеявшись вновь нащупать ту важную мысль, что старательно от него ускользала. Июль 6

А знаешь? У лени самые мягкие лапы. На полке, где ленты наши и шляпы, там катышки пыли в углах непременно глядят на меня с укоризной, наверно...

      Жарко. Этим летом так жарко, что ничто не спасает. И даже ночью я сплю с открытым окном. Конечно же, никто не знает об этом. Я всё ещё одна в комнате, могу писать тебе, когда вздумается. Я стараюсь записывать мысли, что приходят в голову, чтобы точно не забыть.       Сегодня на прогулке поднялся сильный ветер. Это было так неожиданно, мою соломенную шляпу унесло далеко за забор. Я расстроилась, ведь это ты подарил мне её. Помнишь? Соломенная шляпа с двумя лентами: коричневой и изумрудной. Так жаль.

С. П.

Июль 7       Ты не поверишь, она на месте. Я заглянула на полку, и она была там. Я не поверила своим глазам. Но как она оказалась там? Ума не приложу. Вдоль стены и в углах на полке собралось много пыли. Милые пушистые комочки. Я спросила у них о шляпе, но они не ответили. Видимо, они тоже не знают, как такое могло случиться.       Сегодня снова жарко, хоть и ветрено. Я не буду закрывать окно, пусть ветер играет со шторой ночью. Это так забавно.

С. П.

      Тихий стук в дверь заставил Карла отвлечься от чтения.       — Да, войдите, — сказал он.       — Добрый день, доктор Пассед, — поздоровалась дежурная медсестра, заглянув в кабинет. — Пациенты в зале отдыха, как вы и просили.       — Благодарю, миссис Нурс, — мягко улыбнулся Карл, — отдохните немного. Я побеседую с ними и тогда позову вас.       — Большое спасибо, доктор Пассед. Пожалуйста, зовите меня Амандой. Очень уж не привыкла к этому строгому уважительному тону, сразу аж коленки подкашиваются.       — Хорошо, Аманда, как вам будет угодно, — не стал спорить Карл. — Я спущусь через пять минут, — добавил он, собрал письма и убрал в ящик стола.       Аманда ещё раз кивнула и прикрыла за собой дверь. Карл отыскал среди царящего на столе рабочего беспорядка, где свежие отчёты, соседствовали с архивными документами, рабочий блокнот и ручку. Перед тем, как покинуть кабинет, он выпил кофе, затем запер дверь и только тогда направился к залу отдыха.       Двое единственных на данный момент пациентов — Мэри Вейв и Морган Форес — сейчас с задумчивым видом сидели за шахматной доской. Миссис Вейв — невысокая женщина пятидесяти шести лет хмурила брови, накручивала седеющую прядь на палец и, казалось, пыталась решить задачу мирового масштаба. Она смотрела на доску так внимательно, словно в расположении фигур скрывался ответ на все загадки вселенной. Она рано овдовела и почти половину своей жизни провела в психиатрической клинике, страдая от острой паранойи с ярко выраженным бредом преследования. В последнее время приступы случались реже, но бредовые видения не отпускали.       Мистер Форес — пожилой и давно уже облысевший мужчина попал в клинику не так давно. Поступил он с предполагаемым синдромом мифомании. Родственники утверждали, что тот лжёт на каждом шагу и придумывает всё новые и новые истории. Однако после обследования и наблюдения в клинике было выявлено, что мужчина верит в свои выдуманные истории и не отличает их от действительности. В последние же месяцы бред усилился: мистер Форес придумал себе целый иной мир, куда планировал в скором времени отправиться. Он постоянно порывался собрать вещи в дорогу, но в последний момент решал, что время ещё не пришло. Сейчас же он сидел, откинувшись на спинку кресла, искоса поглядывал на доску и крутил в руках белую пешку, хоть играл чёрными.       Издалека эти двое могли показаться милой супружеской парой, увлечённой игрой в шахматы. Однако, присмотревшись, можно было обнаружить, что на доске царит полный беспорядок. Фигуры с обеих сторон перемешаны и передвигаются по правилам, понятным только этим двоим. Хотя Карл подозревал, что никаких правил нет и в помине, и пациенты двигают, убирают и добавляют фигурки обратно, как им вздумается.       — Добрый день, мистер Форес, миссис Вейв, — поздоровался Карл, подхватил стул и сел рядом.       По лицу миссис Вейв пробежала волна эмоций. Она слегка нахмурилась, а потом всплеснула руками, чуть не опрокинув шахматную доску.       — Ох, доктор Пассед, добрый день, добрый, — воскликнула она, ухватившись за руку и стиснув ту в своих сухоньких ладошках. — Я не узнала вас без очков, — запричитала она. — Здесь так много новых людей, слишком много новых людей. Вы уверены, доктор, уверены, что среди них нет никого, кто бы шпионил за вами?       — Уверяю вас, миссис Вейв, все здешние сотрудники — порядочные люди. Я лично проверял их и подолгу с ними беседовал, — заверил Карл, накрыв её ладони своей.       — Ох, раз вы так говорите, то мне точно не о чем беспокоиться, — она рассеяно улыбнулась и, выпустив его руку, вновь отвернулась к доске, поразмыслила и убрала белого коня, заменив чёрной пешкой из коробки рядом.       — Мистер Форес, вы меня узнаёте? — надев очки, поинтересовался Карл.       — Я вас и без них узнал, — отмахнулся тот, теперь он складывал фигурки из коробки в пакет.       — Вы снова собираете вещи? — вкрадчиво поинтересовался Карл, открыв блокнот и достав ручку. Мистер Форес замер с очередной фигуркой в руках, а потом бросил ту обратно в коробку.       — С чего это вы так решили, доктор? — вскинув подбородок, спросил тот. — Я только недавно приехал в это любопытное место.       — Понятно, — произнёс Карл, рисуя змейку на полях в блокноте. — Скажите, а зачем же вам тогда этот пакет? — поинтересовался он, не подняв головы. Тут же раздалось шуршание и стук фигурок, высыпаемых в коробку.       — Я просто складывал их, чтобы не потерялись.       — Тогда ответьте мне ещё, пожалуйста, — попросил Карл, подняв на того взгляд, — вы принимали сегодня лекарства, мистер Форес?       — Да, — сказал тот и, отвернувшись к доске, поменял местами чёрную и белую ладьи.       Миссис Вейв рассмеялась и забрала себе ту, что оказалась ближе, заменив на снятого до того коня.       — Вы можете дать мне слово? Настоящее слово мужчины?       — Нет, — мистер Форес опустил глаза. — Нет, я не принимал сегодня лекарство.       — И где же оно?       — Я оставил его в дорогу, — достав из кармана две круглые таблетки, сообщил мистер Форес. — Мне оно потребуется в пути!       — Но сегодня вы никуда не собирались, верно?       — Да, сегодня я останусь здесь, играть в шахматы. Это увлекательная игра, знаете ли, — мистер Форес подхватил белую пешку с доски и сунул в карман, сжав таблетки в кулаке. — Но может завтра, или послезавтра, или даже через неделю я отправлюсь в путь, и тогда мне понадобится моё лекарство!       — Давайте мы с вами договоримся, как только вы соберётесь в дорогу, вы зайдёте ко мне попрощаться. Вы же зайдёте пожелать мне всего хорошего, мистер Форес?       — Разумеется, — закивал тот.       — Так вот, вы зайдёте ко мне, и я дам вам в дорогу столько таблеток, сколько вам потребуется. Хорошо? Мистер Форес задумался, почесал лысый затылок и, взглянув на доску, снял оставшуюся ладью и забросил в коробку.       — Я даже запишу себе для памяти, — заверил Карл, сделав несколько коротких записей о состоянии пациента в блокноте.       — Хорошо, — сдался, наконец, мистер Форес, — хорошо, так и поступим.       — А теперь выпейте скорее своё лекарство, — попросил Карл, подав тому стакан воды.       Убедившись, что мистер Форес принял лекарство и снова сосредоточился на «игре», Карл сделал несколько записей и вновь попытался привлечь внимание миссис Вейв.       — Миссис Вейв, не могли бы вы рассказать мне о ваших впечатлениях во время поездки?       Он ожидал мрачного взгляда и бесконечных сетований на множество пугающих незнакомцев, следящих за каждый её шагом. Вопреки ожиданиям, та внезапно расплылась в счастливой улыбке и, скрестив руки на груди, защебетала.       — О, доктор Пассед, это было так восхитительно. Я плыла на корабле, и у меня даже была своя отдельная каюта. Вы представляете? Целая каюта для меня одной. Я могла смотреть в иллюминатор и видеть, как плещутся волны прямо у меня перед носом, — она рассмеялась и, не глядя, смахнула сразу две фигуры с доски в коробку рядом. — А потом лес. О, этот лес на утёсе! Как давно я не бывала в лесу. Эти тенистые узкие тропинки и запах листвы.       — Этот лес необычный, там есть особая дорога, — сообщил мистер Форес, спрятав в карман очередную шахматную фигуру.       — Особая дорога? И куда ведёт эта особая дорога? — поинтересовался Карл, сделав вид, что с интересом рассматривает положение фигур на шахматной доске.       — Вестимо куда, туда же, куда ведут все другие особые дороги, — тот прищурился, переставил чёрную пешку на другую сторону доски и тише добавил, — в особое место.       Миссис Вейв многозначительно посмотрела на него и кивнула, подтвердив эту всем известную истину, после чего вновь сомкнула брови, грозно воззрившись на шахматную доску. Карл откинулся на спинку стула, опустил глаза в блокнот и сделал несколько записей. Следующие пару часов он провёл за наблюдениями за переменой поведения пациентов, вслушивался в беседу и изредка задавал вопросы. Вернуть разговор в прежнее русло и что-то ещё узнать об «особом месте» ему так и не удалось.       Дважды заходила Аманда. Первый раз та принесла ему чашку кофе и зелёный чай пациентам. Второй — лекарство и объявила, что через полчаса наступит время обеда. Поблагодарив, Карл выпил кофе и, оставив дальнейшее наблюдение Аманде, вышел во двор клиники.       Он неторопливо прогуливался вдоль тихо журчащего фонтана и рассматривал опадающие листья. Карл пытался поймать ускользающую мысль. Что-то тревожило его разум. Казалось, что он упустил нечто важное, нечто основополагающее. Ключевую часть головоломки, фрагмент сложного паззла, без которого тот выглядел бессмысленной мозаикой.       Карл вновь и вновь повторял мысленно недавнюю беседу с пациентами, припоминал их реакции, хаотичную расстановку фигур на шахматной доске. Мимо. Всё не то. Мысль крутилась на задворках сознания. Устав бродить, Карл опустился на скамейку и, вновь открыв блокнот, пробежал глазами сегодняшние записи.       Взгляд зацепился за незатейливые узоры, что он сам, задумавшись, нарисовал в углу листа. Карл покрутил блокнот из стороны в сторону и только тогда заметил повёрнутое на бок число шестьдесят девять. «Где-то я это уже сегодня видел, кажется. И где же, интересно? Не зря же мне это запомнилось...»       Потратив с полчаса на попытки вспомнить, где видел этот символ, Карл решил пообедать, а потом перебрать документы на рабочем столе в надежде наткнуться на тот вновь.       Утро началось для Чуи в шесть вечера с приступа головной боли и созерцания лохматого Дазая, спавшего на кресле рядом. Тот лежал, подсунув плед под голову, обняв оставшуюся часть того руками и поджав колени к груди. Брюки и рубашка были измяты.       С некоторым сожалением Чуя поднялся с кровати, обогнул кресло и направился в ванну. Ему привычней было начинать утро с душа и готовки завтрака, и не столь важно, что начиналось то иногда по вечерам. Дазай продолжал сладко спать всё то время, что Чуя потратил на душ и приготовление тостов с жареными яйцами. Лишь почуяв запах, тот показался на кухне и уселся за стол.       — Мог бы сходить умыться, — проворчал Чуя, поставив перед ним тарелку, и, взглянув на сонную физиономию и торчащие в стороны волосы, добавил, — тебе не помешало бы причесаться.       Дазай некоторое время рассматривал содержимое своей тарелки с таким видом, словно решал серьёзную проблему.       — Не люблю глазунью, — наконец поделился он своими соображениями, — будто кто-то таращится на тебя.       — Чем богаты, не нравится, вали к себе и готовь себе сам.       — Крабы были бы лучше, — пробубнил тот, явно вновь пропустив мимо ушей всё, что ему неудобно было слышать, и проткнул вилкой желток.       Когда с завтраком было покончено, Дазай скрылся в ванной и не появлялся довольно долго. Чуя успел убрать и вымыть посуду, заправить кровать, сложить кресло и написать добрую половину отчёта по прошедшей смене, когда тот показался в коридоре. Дазай был в той же мятой одежде и босиком. Рубашка местами промокла и прилипла к телу, с волос капало.       Окинув его внимательным взглядом, Чуя выглянул в коридор и убедился, что от ванной ведут мокрые следы:       — Какого чёрта ты не вытерся, если принимал душ?       — Там было только одно полотенце, — сообщил Дазай, — твоё.       — И?       — Твои вещи нельзя трогать без крайней нужды или без спросу.       — И что мешало тебе спросить? — поинтересовался Чуя, ощущая накапливающееся раздражение.       — Дверь.       Призвав всё своё терпение, Чуя глубоко вздохнул и мысленно сосчитал до десяти.       — Вернись в чёртову ванну, возьми чёртово полотенце и вытри хотя бы голову. У тебя с волос вода стекает, — проговорил он настолько спокойно, насколько смог.       Дазай улыбнулся каким-то своим мыслям, развернулся и исчез в коридоре, оставив Чую переваривать произошедшее.       Вернулся он через пару минут с полотенцем на плечах и жутко лохматый. Решив оставить это без комментариев, Чуя продолжил писать отчёт, старательно игнорируя перемещения у себя за спиной. Побродив по комнате, Дазай устроился на стуле рядом, положил голову на скрещённые руки и принялся внимательно его рассматривать. Терпения Чуи хватило весьма ненадолго:       — Возвращайся уже к себе, ты чертовски мне мешаешь.       — Но я же ничего не делаю.       — Именно! А должен писать отчёт. Вот и займись уже делом!       — Я не хочу уходить, — капризно протянул тот, — и я никогда раньше не заполнял такие отчётные формы. Помоги мне.       — Вот ещё, к ним прилагается инструкция, между прочим.       Дазай промолчал, посмотрев куда-то в сторону, но с места не двинулся.       — Ты же не можешь каждый день спать на кресле, — предпринял ещё одну попытку Чуя.       — А можно? — восторженно поинтересовался Дазай.       Чуя смерил того мрачным взглядом, по его мнению, более чем отражавшим всё, что он думает по поводу подобного соседства, и вернулся к отчёту.       — Иди и переоденься, будешь ходить в мокрой одежде, простынешь. Да и выглядишь крайне неопрятно, — велел он, спустя какое-то время.       Вопреки ожиданиям, Дазай послушно поднялся с места, обулся и вышел за дверь, оставив полотенце на спинке стула. Пять минут Чуя посидел в тишине, испытывая крайнюю степень блаженства по поводу того, что никто больше не вторгается в его личное пространство. Потом отнёс полотенце на сушилку, вытер пол в коридоре и вернулся к заполнению отчётной формы. Однако всякому счастью отмерен срок заранее. И срок этот составил ни больше ни меньше пару часов, через которые Дазай вернулся обратно в свежей одежде и с большой спортивной сумкой на плече.       — Что это? — поинтересовался Чуя, увидев того на пороге своей комнаты.       — Мои вещи, — сообщил Дазай, опустив сумку на пол.       — Кто сказал тебе, что ты можешь здесь остаться? — вкрадчиво поинтересовался Чуя, ожидая очередного толкования его слов через призму вывернутой наизнанку и подвешенной вверх тормашками логики.       — Я спросил, можно ли мне спать в твоём кресле, и ты промолчал, а молчание — знак согласия.       Оставив его медленно закипать от праведного негодования, тот устроился в отвоёванном кресле и принялся читать книгу, что принёс с собой вместе с вещами. Время до ужина и следующей смены пролетело быстро: Дазай читал, Чуя злился. Заполнял вторую отчётную форму и злился: на себя, на Дазая, на командировку, на свой слишком ответственный подход к работе и авансом на работодателей, устроивших ему это развлечение.       Ужинали молча. Дазай выглядел покладистым и притихшим, чётко уловив, насколько Чуя не в духе. Быстро съев свою порцию и буквально в два глотка опустошив кружку чая, тот сказал, что пойдёт вперёд, учиться регулировать наклон кресла, и исчез из виду. К тому моменту, как Чуя явился в кабинет, Тара тоже уже была на месте. Выглядела она потерянной и грустной.       — Что-то случилось? — поинтересовался Чуя, когда необходимые данные были загружены, и оставалось только подключиться к сети.       — Нет-нет, ничего такого, не выспалась, наверное, — отмахнулась Тара, — плодотворной работы, — добавила та, отвернувшись к своему монитору и сосредоточенно глядя мимо него.       Допытываться Чуя не стал. Надев браслет, он откинулся в кресле и закрыл глаза, настроившись на работу. Подключившегося несколькими минутами ранее Дазая пришлось догонять по теряющемуся в полумраке коридору. Он уже стоял у той двери, ключи от которой они получили вчера.       Комната оказалась неожиданно просторной и светлой. В высокие витражные окна лился солнечный свет. Посередине стоял стол, на том в деревянной раме лежало разбитое и составленное из осколков витражное стекло. Когда свет попадал на него, разноцветные всполохи разбегались по стенам цветными солнечными зайчиками. В картине явно не хватало осколков, из-за чего разобрать, что изображено, толком не удавалось. Сбоку находился запертый ящик. Замочной скважины не было, только ручка и привязанная к ней на шнурке открытка скромного содержания: «Поздравляю. Любимая игра «Мозаика».       Сразу за столом находился небольшой подиум с врезными вертикальными ящиками, наполненными разного размера осколками обычного и гофрированного стекла и зеркал.       — Полагаю, куски мозаики стоит искать среди этого месива, — поделился соображениями Чуя, сняв перчатку, он протянул ту Дазаю. — Надевай.       — Зачем? — слегка удивлённо поинтересовался тот, но перчатку взял.       — Как зачем? Это битое стекло, края осколков неровные, порезаться можно в два счёта, особенно если поспешить. Одной рукой перебирать, конечно, дольше, но это лучше, чем измазаться в крови.       — Беспокоишься обо мне? — надев отданную ему перчатку и широко улыбаясь, поинтересовался Дазай.       — Вот ещё. Если поранишь руки, потом будешь всю смену ныть, что не можешь ничего делать, а после утверждать, что у тебя фантомные боли или что-то в том же духе, — сев у одного из ящиков, Чуя принялся выбирать крупные осколки, позволив более мелким осыпаться на дно.       — Тёплая, — тихо произнёс Дазай, рассматривая перчатку, которая была ему явно коротковата.       Работали они молча: Чуя пребывал в своих мыслях, строил планы на грядущие выходные, Дазай насвистывал себе под нос привязчивый мотивчик. На поиск всех фрагментов ушло три с лишним часа. Когда недостающие детали заняли своё место в рисунке, рама щёлкнула, и ящичек стола выдвинулся вперёд. Потянув за ручку, Чуя вытянул тот полностью и забрал ключи.       Следующая комната находилась на первом этаже. Спустившись и отыскав нужную дверь, Чуя отпер ту и замер на пороге. Дазай с любопытством заглянул ему через плечо. Перед ними раскинулся большой бассейн, заполненный мутной водой. На поверхности покачивались тёмно-зелёные нити тины. Сквозь наполнявшую воду взвесь невозможно было разглядеть дна. Всплывали и погружались обратно лысые белёсые скрюченные тушки каких-то давно мёртвых существ. То всплывая, то бесшумно опускаясь обратно, те покачивались в толще воды, глухо и едва слышно ударяясь о стены бассейна. На полу красовалась большая надпись, выведенная на плитках чёрной краской: «на дне».       Дазай остановился в паре метров от края и молча наблюдал за поверхностью воды. В его позе: слишком прямой спине и напрягшихся руках, в выражении лица и настороженном взгляде так и читалась крайняя степень напряжения. Он будто оцепенел: не в силах ни шелохнуться, ни заговорить. Дазай стоял на месте и, казалось, забыв моргать, всматривался в мутную воду и покачивавшуюся тину на той.       Вздохнув и морально настроившись, Чуя расшнуровал и снял ботинки. Постоял пару минут у края, свыкаясь с мыслью, что сейчас ему придётся погрузиться в эту неприятную мутную жижу. Убедив себя, что всё вокруг — лишь проекция его воображения, а реальное тело находится в удобном кресле в чистой и хорошо проветриваемой комнате, он сделал глубокий вдох и нырнул, пока уверенность не испарилась без следа. Вода оказалась довольно холодной. Сквозь пронизывающий ту слой пылинок, невозможно было ничего толком разглядеть. Спустившись ниже, Чуя, наконец, выбрался из грязной мутной жижи в чистую воду.       Перед ним раскинулось огромное подводное кладбище: черепа и рёберные дуги, тазовые кости, короткие и длинные позвонки, копыта и мелкие косточки. Дно бассейна было устлано разного размера костьми: человеческими и звериными вперемешку.       Остро ощущая нехватку воздуха, Чуя поднялся на поверхность и жадно вдохнул чуть застоявшийся воздух. Дазай стоял на коленях у самого края бассейна и тревожно смотрел на воду. Когда Чуя появился на поверхности, тот молча протянул ему руку.       — Я не нашёл ещё, — оттолкнув от себя твёрдое мёртвое тельце, Чуя вновь набрал воздуха и скрылся под водой.       Пришлось нырнуть три раза, пока ему удалось обнаружить ключи, застрявшие между костей человеческой кисти, сжатой в кулак. Вынырнув на поверхность с костями в руках, Чуя погрёб к краю, где с тревогой в глазах его дожидался Дазай. Ухватившись за протянутую руку, он позволил вытащить себя из воды. Промокшая до нитки одежда липла к телу, была скользкой и вызывала приступы дрожи. Вода с волос капала за шиворот и скатывалась по спине вдоль позвоночника. Склизкая тина забилась в рукава и гадко скользила по коже.       — Запроси отключение у Тары, — постаравшись не стучать зубами, попросил Чуя. — Хватит приключений на сегодня.       После холодной грязной воды и склизкой липнущей к телу тины сухой тёплый и ярко освещённый кабинет показался ему самым желанным и прекрасным местом на земле. Тара сидела за столом, заполняя свои отчёты, и выглядела весьма подавленной. До конца смены оставался ещё час. Закончив с заполнением форм, та негромко попрощалась, подхватила со стола папку с документами, забрала ключи из верхнего ящичка стола и спешно покинула кабинет. Почти сразу следом за ней засобирался Дазай, заявив, что хочет прогуляться перед сном, и в случае чего подождёт у двери в комнату.       Закончив с отчётами, чтобы ничего не оставлять на выходные, Чуя сложил документы в папку. Он собирался сразу же занести ту в отдел анализа и обработки. Выключив компьютер и потушив настольную лампу, он хотел уже погасить свет в кабинете, когда заметил, что верхний ящик стола остался приоткрытым. Подойдя ближе, Чуя рассмотрел обрезки бумаги, сваленные в уголке. При детальном изучении ими оказались изрезанные бейджики. В общем месиве неровных кусочков, Чуя едва разобрал слова «Тара», «ассистент» и «отдел тестирования». Июль 14

Дрожат на ветру картонные стены, под крышей ветвятся сумрака вены. Струится по ним чистейшая мгла, туман расползается сверху, с угла.

      Неделю назад случилось нечто странное. Я постараюсь рассказать тебе всё так, как я сама это помню.       По-прежнему стояла жара, в комнате было ужасно душно, поэтому я спала с открытым окном. Была глубокая ночь, когда меня разбудил смутно знакомый звук — скрип качели. Я отчётливо помню этот неприятный тихий скрип. Когда поднимался ветер, качели во дворе раскачивались и поскрипывали. Сначала тихо, потом громче. Качели у дома скрипели всегда, когда на улице было ветрено.       Я лежала и слушала. Скрип совершенно точно доносился с улицы, но во дворе нет качелей, которые могли бы его издавать. Я пыталась уснуть, но скрип не утихал, и тогда я встала, чтобы закрыть окно. И когда я подошла к нему, отчётливо услышала шаги. Кто-то ходил под окном по гравию. Мы сами помогали утаптывать его, чтобы крупная сорная трава не росла под окнами и вдоль стен. Я помню, как забавно тот хрустел у нас под ногами.       Я услышала точно такой же хруст, и в тот же момент скрип прекратился. Я прижалась к стене и выглянула из-за шторы. На улице было темно и туманно. Всё, что я разглядела — тёмную фигуру в плаще. Думаю, это был мужчина. Высокий мужчина в плаще жарким летом.       Он стоял под окном и, похоже, смотрел на меня. Я вжалась в стену и закрыла рот руками. Я задержала дыхание. Моё сердце стучало так громко, что мне казалось, его слышно у самого пруда. Моё сердце билось в глотке, и я боялась, что он услышит этот стук, если я открою рот, чтобы вдохнуть.       Я не знаю, сколько успело пройти времени. Я начала задыхаться, перед глазами всё поплыло, и тогда я зажмурилась. Я крепко-крепко зажмурилась и вновь услышала хруст гравия под окном, звук удалялся. Тогда я жадно вдохнула и вновь вжалась в стену. Вскоре я перестала слышать шаги под окном и, когда набралась смелости выглянуть из-за шторы, никого не увидела.

Хрустят под окном кустарника ветки и камни, случайно попав под каблук. Снаружи теснятся из тьмы силуэты, я слышу по раме отчётливый стук...

      На следующую ночь я услышала стук. Разумеется, я закрыла окно ещё вечером. Я спряталась под одеяло, но даже так слышала, как кто-то ходит и стучит по раме и в стекло. Снова и снова, снова и снова. Он ходил под окном больше часа, а потом исчез. Я не слышала удаляющихся шагов как в первый раз. Стук прекратился, и наступила тишина.       Он приходил и на следующую ночь, и после этого и стучал в окно. Я пряталась под одеялом. На пятый день я не выдержала и выбралась из-под одеяла, чтобы крикнуть, чтобы он убирался. Я собиралась сказать ему, чтобы он оставил меня в покое, но как только выглянула из-под одеяла, увидела его. Он стоял в комнате перед распахнутым настежь окном. Ветер раздувал шторы, он не шевелился. Стоял там и смотрел на меня. Высокий мужчина в плаще. Было слишком темно, чтобы я могла рассмотреть его лицо. Он стоял и смотрел на меня, но стук в окно не прекращался. Я вскочила с кровати и выбежала в коридор.       Я захлопнула дверь и бежала по тёмному коридору, пока не налетела на дежурную. Я рассказала ей о нём. Я рассказала о стуке в окно и о человеке в моей комнате, но когда мы вернулись, его уже не было. Он исчез, не оставив следов, и окно было закрыто, под ним не было никаких следов. Врач сказал, что мне приснился кошмар и выписал мне новые таблетки.

С. П.

Июль 15       Вот уже три дня я принимаю новое лекарство. Я больше не слышала скрипа и стука в окно. Тот мужчина больше не приходил к моему окну, но он приходил к другим. Я слышала, как мальчики из западного крыла шёпотом говорили об этом. И не только они.

С. П.

Июль 17       Про мужчину в плаще знают теперь все. Многие его видели, слышали, как он ходит под окнами и стучит по раме и стеклу. Врачи со сторожами обыскали территорию, но никого не нашли. Ни мужчину в плаще, ни его следов, но я уверена, он всё ещё ходит под чьим-то окном. Хорошо, что не под моим.

С. П.

Август 1       Сегодня утром сторож копал могилы на кладбище у забора. Знаешь, такие маленькие, словно игрушечные. К обеду привезли кресты. Я успела насчитать семь, когда нас позвали в столовую. Кресты и надгробия тоже небольшие. Но я не видела, чтобы привозили кукол. Может быть, завтра или через день будут общие похороны.

      С. П.

      Р.S.: На старую верёвку, что болтается на ветке ясеня, сторож привязал шину от колёса. Теперь у нас и правда есть качели. Когда качаешься на них, то пролетаешь то над водой, то над землёй. Небо, вода, земля и снова небо. А потом обратно.       P.P.S.: Номер на стене у запасного входа восточного крыла прибит сикось-накось. Его видно только со стороны пруда, потому что его закрывают кроны деревьев. Он похож на рыбок.       И снова стук в дверь заставил Карла оторваться от чтения:       — Входите, мистер Накахара.       — Добрый день, мистер Пассед, — поздоровался тот, переступив порог. — Как вы узнали, что это я?       — Аманда стучит иначе, а до вечера больше никто прийти не должен. Вы весьма пунктуальны, минута в минуту, — улыбнулся Карл, убрав стопку писем в ящик стола. — Присаживайтесь.