Попрошу у облаков

Его имя выжжено не на коже, а где-то в подкорке, там, где уже не стереть и не изменить. Алан смеётся хрипло и как-то не в меру весело. Он женат, а Вселенная подготовила ему очередной сюрприз. Наверное, пора перестать отрицать, что она не имеет никакого влияния на жизни миллиардов людей. На его собственную — точно имеет. Он удивляется имени «Николай Бортник» ещё в восемнадцать. Когда они с Жанной сходятся, у неё тоже не его имя, но они оба слишком влюблены, слишком оптимистичны, чтобы верить, что проделки судьбы их любви не помеха. Он почти забывает. Жизнь с Жанной — сплошное приключение, но вместе с тем, необычайный уют, тепло и железная уверенность, что так будет всегда. Но он бы обманывал себя, если бы сказал, что не вздрагивал каждый раз, когда встречал кого-то по имени Николай. Глупо, но как есть. Честность с самим собой — один из принципов, которым он не поступится ни при каких обстоятельствах. Он отучает себя нервно дёргаться, видя каждого, кто совсем-не-тот-кто-ему-нужен, но кто-мог-бы-им-быть. Пока не встречает восемнадцатилетнее недоразумение с очень длинными ногами, искрой в глазах и каким-то нереальным детским обаянием. «Я Макс». Не может быть. Нет. Нет. Но врать себе он не станет. При знакомстве он резко убирает руку, как от ожога. Обиженный взгляд почему-то запоминается. Ему и впрямь кажется, что кожа горит. Не может быть. Он проводит весь вечер за анкетами фабрикантов, радуясь, что Наташа позволила ему это без лишних подробностей. Перебирает папки одну за другой. Натыкается на имя, что у него на коже выбито уже почти десять лет. Становится трудно дышать. Идиллия рушится, как неумело построенный карточный домик.

***

Он боится его сломать. Видит льдинки недоверия в обычно тёплом взгляде. Он знает? И об этом Алан, как последний трус, тоже боится его спросить. Но его тянет, тянет неумолимо к тому, от кого пульс шкалит, а в голове ни одной ясной мысли. Они начинают общаться. Оба понимают, что друг от друга им никуда не деться, как ни крути. Макс (Алан запрещает себе называть его иначе, так, словно это изменит всё) просит послушать его вариант песни. Бадоев замирает на месте. Крошечная нить напряжённо рассекает пустоту. Её больше нет — первый шаг к доверию. Он обещает, клянётся, что сделает всё, чтобы Макс ему доверял. И плевать, что это не входит в его обязанности, что и без того куча дел, что сидит по ночам, продумывая номера для других участников. Это окупается сполна, когда он видит улыбку, от которой в груди от переполняющих его чувств становится тесно. Он улыбается. Алан близок к сердечному приступу. В один из таких вечеров он разобран совершенно. Ноль концентрации, внимание рассеивается, стекая к единственно важному сейчас Максу. Он с энтузиазмом рассказывает о своих идеях, и Алан кивает невпопад, зачарованный, как змея под пристальным взглядом факира. — Эй, ты меня вообще слушаешь? Кивок. И касание руки, которое едва не прожигает его собственную. Он захлёбывается от светлой и всеобъемлющей нежности. Нить становится крепче.

***

Всё начинает разваливаться, когда они готовятся к прямому эфиру со Светой. Алан ощущает, как Макс от него ускользает, словно песок сквозь пальцы. Быстро, стремительно, безжалостно. Едва осязаемое, трепетное доверие стирается, и его ломает оттого, что всё внимание — уже не ему. Он осознаёт, что не имеет права давить. Убивает в себе жажду приказать на корню, потому что знает: тогда уже ничего нельзя будет вернуть. Тогда он навсегда его потеряет. Он не может рисковать. Не Максом. Не тем, что у них ещё может сложиться. Не тем, на что он позволил себе надеяться. Задушенное желание управлять выливается в агрессию и раздражительность, которая хлещет из него неконтролируемым потоком, задевая всех, кто попадается ему под руку. Репетиции напоминают ему все девять кругов ада. Не срываться, не выходить из себя, не кричать. Что важнее — никакого приказного тона, только просьбы — мягкие, вежливые — крик о помощи. Помоги мне, слышишь? Не бросай, я без тебя задыхаюсь. Макс улыбается. И совсем ненадолго его отпускает. Пока не чувствует, кому предназначена эта улыбка. В какой-то момент он улавливает перемену в безмятежном прежде выражении лица. Ты чувствуешь, верно? Чувствуешь, как мне больно? Из зала он убирается до того, как появляется импульс всё испортить.

***

Помешательство Макса набирает обороты. Алана тошнит, наизнанку выворачивает — чувствовать интерес того, кто должен ему подчиняться, к другому человеку — невыносимо. Давить порыв приказать с каждым днём всё сложнее. В прямом эфире, который только усугубляет надвигающуюся катастрофу, его перекручивает на части от мысли, что это не конец. Этой больной, отнюдь-не-нужной привязанности не будет конца. Не сейчас. Но Макс, кажется, кайфует. Он весь там, на сцене, пока Алан борется с противным, разъедающим его чувством ревности. Прекрати, пожалуйста, прекрати. А по ту сторону — чистое удовольствие. По ту сторону — мёртвая тишина.

***

Они отдаляются. Почти не разговаривают. В воздухе витает непонимание, но что куда страшнее — льдистое безразличие. Алан невольно проводит параллели со сказкой о Снежной Королеве. Ему осколок в сердце всадил тот, кто должен по идее любить. Ещё немного — и я замёрзну, Макс. Ещё немного — и уже ничего не вернуть. Связь шаткая, хлипкая, но он безрассудно цепляется за неё. Он не отпустит.

***

Он сгибается пополам, когда раздаёт указания относительно нового клипа. «Фабрика» осталась позади, и было глупо думать, что Макс тоже останется там. От боли темнеет перед глазами, становится тихо-тихо. В груди бьётся два сердца сразу — его спокойно, размеренно, и Макса — пугающе быстро. Практически разорванная нить дрожит. Он улавливает послание настолько чётко, что его трясёт. Мне так плохо, что не хочется жить. Что же ты натворил?

***

— Нужно поговорить. Настороженность. Недоумение. Непонимание. Но страха нет. Алан вздыхает с облегчением. — Чем ты думал? Слишком отчаянно. Как цепляется за соломинку утопающий. Вытащи меня, вытащи нас, прошу. — Я не хочу говорить на эту тему. Упрямый. Взгляд мечет молнии, ещё немного — и заискрит. Не уступает. Гнев в нём закипает столь быстро, что остудить его ему уже не по силам. — Как любопытно, ладно, ты не думал о себе, а как насчёт меня? Шипит, поражаясь тому, как ядовито звучит его голос. Обжигает кислотой. И вмиг сникает, когда за своей яростью, что сидела в нём чересчур долго, замечает отголоски его чувств. Ему жаль? — Прости. Макс подходит к нему. Шаг за шагом, осторожно, на пробу. Алан не возражает. Ждёт. Макса ломать нельзя. Макс должен ему доверять. Он так близко, что кружится голова. Кладёт руки ему на талию. Не чувствует сопротивления. Ближе. Утыкается носом в плечо. — Ты больше не будешь так делать. Беспомощно, скорее мольба, чем приказ. Тихо, мягко, шёпотом. И обезоруживающе громкий ответ, который эхом отдаётся в каждой клеточке. — Не буду.