Одно лицо

Раффи открыл глаза и потянулся. Он не сразу вспомнил о событиях вчерашнего вечера и сел в постели. Всё казалось сном — нереальным и таким желанным. — Геллари! — позвал Раффи. Никто не отозвался. Он вздохнул и опустил босые ступни на пол. Ему казалось — Геллари привиделся вчера спьяну, даже бокал одиноко стоял на столе. Никто не оттирал краску с соска — бережно, стараясь не причинить боль. Так, как это делал бы себе сам. Никому Раффи не утыкался в плечо и не вдыхал запах — до боли знакомый. Свой собственный. Всё оказалось сном. Ком подкатил к горлу. Геллари — единственный родной человек — плод воображения, затуманенного алкоголем. Раффи подошёл к столу и налил вина, чтобы поганое настроение поднялось. Он даже не успел поднести бокал ко рту, когда внимание привлёк лист бумаги. Он поднёс его к глазам. Не сон. Почерк Геллари ничуть не изменился за все годы. Раффи улыбнулся и тряхнул головой, чтобы убрать со лба мешавшие пряди, и уткнулся в строчки, исписанные мелким ровным шрифтом. Буквы сильно наклонены вправо. — Он придёт вечером! — возликовал он, словно молодая девушка, которая получила послание от обожаемого ею молодого человека и даже помыслить не могла, что ухажёру всего лишь нужно её юное невинное тело. Братские отношения с постельными утехами нельзя было сравнить, но чем-то Геллари напомнил ветреного паренька — снова придёт и наутро покинет чужую постель, не попрощавшись. Возможно, даже навсегда. Сожги письмо. Последняя строчка. Дальше следовала подпись. Стук в дверь прервал размышления. Раффи смял послание и зажал в кулаке, торопливо схватил первую попавшуюся рубашку и натянул на себя. Как назло, со штанами он не сразу справился. Отчего-то нога не желала пролезать. Стук стал громче. — Иду-иду, погодите! — проворчал Раффи и, на ходу завязав пояс, подошёл к двери и повернул ключ. — Мастер Лучес, я уж подумывала уйти, — вместо приветствия выпалила стоявшая за дверью женщина. — Если бы ушла, то вы бы не соизволили прибраться! — В мастерскую не заходите, Торилла, — велел Раффи и удалился. Служанка прикрыла за собой дверь и повернула ключ. — Так я и думала. Работы хоть отбавляй и без вашей мастерской! — Торилла зло сморщила немолодое лицо. — Вы ели? — Нет. — Так я и думала, — повторила служанка. — Не зря догадалась принести с собой. — Она полезла в корзину и достала свёрток. — Здесь говядина с черносливом и яблочный пирог. Раффи принял угощение. — Спасибо, — поблагодарил он. — Это то, что нужно. Да и… Вымыться хочу. Побольше воды ставьте на очаг. Я принесу. Заодно ваш замечательный травяной чай охотно выпью. Он сунул смятое письмо в карман штанов. — Да уж, несите. Куда мне, старой, больной, ещё и воду таскать? — проворчала Торилла. — Повезло, что колодец в соседнем дворе. «Колодец рядом, но соседи считают его своим!» — позлился Раффи, но деваться было некуда, и он взял вёдра. Торилла набрала охапку дров, лежавших прямо на полу в прихожей, и мысленно обозвав хозяина лентяем, который лишний раз не оторвёт зад от мазни и не спустится за поленьями во двор, пошла к очагу.

***

Геллари сиял так, будто вернулся со свидания с доступной девицей. — Ну что поведать можешь? — Гро нахмурился. Геллари поднял голову. — Видал я ту картину. Работы непочатый край, — солгал он. — Пока лицо с трудом различить можно. — Ладно. Всю ночь, что ли, любовался? — Нет. Было поздно, оттого я решил перекантоваться в сквере. Ночи нынче тёплые. — А-а-а, вижу. С кем кантовался-то? — вмешался Севери. — Рожа блаженная, как у девицы, которую хорошенько отодрали. Хотя ты и есть деви… — Уймись! — прикрикнул Гро. — Да ладно. Это правда! — Геллари пожал плечами. — В сквере встретил паренька, охочего до мужских утех и… Думаю, пояснять, как и где, — лишнее. Он зарделся от собственной лжи. Лжи ли? Он вспомнил ночь, проведённую бок о бок с Раффи. Тот спал, уткнувшись носом в его плечо и положив руку на грудь — совсем как в детстве. С той лишь разницей, что сейчас близнецы отнюдь не дети, но взрослые мужчины. Вспомнилось признание. Раффи влюбился в мужчину. Это означало, что он не против плотских утех с себе подобным. «Тьфу, о чём я думаю? Он брат мне!» — устыдился Геллари и покраснел. Поневоле появились мысли о том, каково, когда Раффи входит в него, одновременно лаская член, так похожий на его собственный. Или лучше губами и языком ласкать друг друга, узнать, каковы они на вкус? Геллари знал, какой привкус у его семени. Любовники не раз после ласк его члена целовали в губы. — Глянь, как покраснел! — Севери рассмеялся и добавил слово — неприличное. Геллари не обратил на его выпад никакого внимания и полез в сундук. Не ему привыкать к шуточным оскорблениям. — Уймись, говорю! — прикрикнул Гро. — Куда собрался? Следует дождаться Базили. — Базили ещё не скоро появится. За это время я вполне успею окунуться, — возразил Геллари. — Мало ли кто перепутает меня с художником? Хорошо бы и одежонкой разжиться. Я как-то об этом не подумал, а на это деньги нужны. — Дело говоришь! — Гро по-прежнему хмурился. С одной стороны, у него не было причин не доверять Геллари, но с другой, появление странного двойника озадачило. Да и ночь, которую его подчинённый провёл невесть где, навела на отнюдь не хорошие мысли. — Не попадайся только. Помни, вся надежда на тебя! — Не волнуйся. Не мальчик уже, — отпарировал Геллари и, повесив полотенце на плечо, удалился. Трудно представить, что пыльная улица трущоб выведет к живописному берегу Тарвы — реки, на которой основан Нераль.

***

Раффи хотелось вытянуть ноги, но не в маленькой бадье. Он намочил тряпку и прошёлся по груди, всё ещё пахнувшей скипидаром. Крохотный сосок затвердел от попавшей на него влаги, капельки воды скатились по груди к животу и потерялись в волосах, в обилии росших в паху. Раффи намылил живот, а затем член. «Сколько же я не трахался?» — попытался вспомнить он, почувствовав, как плоть под рукой затвердела. Давно. Так давно, что не вспомнилось, сколько недель — месяцев? — прошло с той поры, как Раффи заплатил шлюхе, но едва смог вынести аромат сладких духов и сделал вид, что озабочен ласками — чем угодно, лишь бы член наконец поднялся и сумел войти в доступную плоть. Он старался не ударить лицом, но несколько движений — и пришлось выйти из разгорячённого лона и излиться на простыню, чтобы — боги, упаси! — девица не появилась в его жизни снова с вестью о беременности. Не хотелось размышлять, на самом деле та понесла от него или нашла олуха, готового содержать её ублюдка или дать немалую сумму, чтобы ребёнок не появился на свет. Раффи после той шлюхи надолго отворотило от женщин. Всё чаще вспоминался Дорьяни, его упругий твёрдый зад, в который хотелось вколачиваться раз за разом и забыть обо всём. Как ни странно, на этот раз не мысли о бывшем любовнике сумели пробудить плотское желание. Перед глазами Раффи встала смуглая — не веснушчатая — спина и упругий зад. Его брата. — Тьфу! — Вода расплескалась. — Что случилось? — поинтересовалась Торилла и постучалась в дверь уборной. — Ничего. Мыло уронил. Скользкое, — солгал Раффи и дотронулся до вздыбленного конца. Твёрдый — совсем как в отрочестве, когда он ни разу не познал плотские утехи и был вынужден ласкать самого себя, чтобы унять разбушевавшееся желание. Раффи сжал ствол и ускорил темп. Крайняя плоть отодвинулась и обнажила розовую головку. Он легонько погладил уздечку — самое чувствительное место — и растёр выступившие капельки смазки. Долгое воздержание дало о себе знать, и разрядка вскоре наступила. Раффи закусил губу, чтобы не застонать. На самом пике перед глазами встала смуглая спина и зад, перепачканный белёсым семенем — зад самого Раффи. Или Геллари. Сердце бешено колотилось. Раффи зачерпнул пригоршню воды — той самой, куда кончил — и плеснул на лицо. Щёки пылали огнём. Раффи возжелал своего родного брата — того, у кого с ним — одно лицо. «Лучше не появляйся, Геллари, в моей жизни больше», — мысленно взмолился он и взял в руки штаны. Одежда с трудом налезла на плохо просушенное полотенцем тело. Руки подрагивали. О том, чтобы продолжить работу, не могло быть и речи. Раффи не заметил, как из кармана вывалился скомканный в шар лист бумаги и закатился за бадью. Он напрочь позабыл о послании, когда Торилла позвала завтракать.

***

Вода слишком холодная для купания. Смуглая кожа побледнела и покрылась пупырышками, но Геллари любил окунаться с головой и не боялся заболеть. Привык остужать горячий пыл. Но всему был предел. Умереть оттого, что хватила судорога в самом расцвете лет, не хотелось, и Геллари поплыл к берегу. Тело на суше, казалось, потяжелело в два, а то и в три раза. «Зато член уменьшился!» — Геллари хохотнул над собственными отнюдь не приличными мыслями и посмотрел на съёжившийся от холода конец. Головка спряталась под крайней плотью, а яички подтянулись к телу. Геллари никогда не хвастался величиной собственного достоинства. Он любил, когда брали его. К несчастью, любителей утех с мужчинами было трудно отыскать, а заботливых любовников, которые не спеша, чтобы не причинить боль, растягивали зад, и вовсе можно перечесть по пальцам. Одной руки. Куда больше шансов урвать утех в тюрьме, но Геллари с содроганием вспоминал то время. Оголодавшие сокамерники не заботились о нём и уподобились животным. Геллари с ужасом помнил, как мог лежать только на животе и есть стоя, а уж о том, чтобы справить нужду, и речи быть не могло. К счастью, скудная тюремная пища, как ни странно, хоть как-то облегчила страдания — не было нужды часто пользоваться отхожим ведром. После выхода на свободу Геллари утешался только ласками ртом, несколько раз даже сам нагибал молоденьких пареньков, готовых за несколько монет подставить зад, но всё не то. Того, кто обращался бы с его телом, как со своим собственным, Геллари не находил. Наставник погиб, и достойная ему замена не появилась. Геллари взял полотенце и насухо вытерся. Полуденное солнце согрело его. «Разве что брату довериться смогу», — осенила догадка. Раффи не причинил бы боль и наверняка обращался бережно с его телом. Хотелось вытянуться на песке и подставить тело ласковым солнечным лучам, но времени не осталось, да и в любой момент могли застать решившие прогуляться по берегу реки люди. Дамочек, невинных и строивших из себя таковых, смущать голым телом не хотелось, оттого пришлось натянуть рубашку и штаны. Геллари взял в руки плащ, полотенце и покинул берег, оставив после себя следы на песке.

***

Раффи стёр выступивший пот и полюбовался результатом своих трудов. Работы непочатый край, но герцогиня де Геонор на портрете жила и взирала умными глазами. — Этот портрет обещает стать моей лучшей работой, — пробормотал Раффи и улыбнулся. — Если только не решусь написать самого себя. У него прекрасная память на лица. Он подмечал всё, даже крохотные родинки, даже рубчики, которые оставались на память после детских шалостей. Но себя самого отчего-то написать не смог. — Раз уж Геллари просил не выходить, а заняться нечем, то стоит, пожалуй, упросить его позировать, — решил Раффи и покинул мастерскую. Торилла уставилась на него, художника, чьё лицо перепачкалось краской. — О нет, я только что вымыла пол, а вы топчете! — проворчала она. Раффи улыбнулся. Он знал, что Торилла не задерживалась надолго ни в одном доме. Никто не любил ворчливых слуг. Но именно такая служанка ему нравилась — с характером, гневающаяся. И живая. Её серые глаза, пусть даже с сеточкой морщин, ярко сияли, словно у молодой девушки. — Потому что я хозяин в собственном доме, — парировал Раффи и поднял палец вверх. — В таком случае женитесь. Хотя не завидую бедняжке, — огрызнулась Торилла. — Эта вечная краска и муж, занятый любовью с портретами, но не с собственной женой… Нет, пожалуй, не женитесь, а то прогоните меня и… У Раффи было хорошее настроение. Он приобнял служанку за плечи и заложил прядь седых волос за ухо, после прошептал: — Хочешь, я на тебе женюсь? Торилла резко отпрянула. — Вы в своём уме? Мою старшую внучку впору замуж отдавать, а вы… — Она замахнулась тряпкой, но Раффи перехватил её руку. — Наглец! Тот хохотнул. Торилле было не до смеха. Её, почтенную вдову, соблазнял нахальный молодой тип. — Хоть вы и не хотите скрасить одиночество, но награду заслужили — сверх того, что я плачу обычно, — похвалил Раффи, направился в комнату и плотно прикрыл за собой дверь, чтобы служанка не увидела, где он хранил деньги. Он не доверял никому, даже ей. Пусть Торилла и честнейшая женщина, но множество детей и внуков могли жить в нужде, которая порой толкала порядочных людей на преступления. «Что же тебя подтолкнуло, Геллари?» — мысленно спросил Раффи. Пусть братья росли не в роскоши, но не голодали. Всё было у них — дом с садом, в котором росли замечательные яблони, обильно плодоносившие, виноградник и неплохое, пусть недорогое, вино. Геллари Лучесу нравилось вытаскивать кошельки из карманов ещё с детства. Иные братья-близнецы сваливали вину один на другого. Лучесов не различали, и Раффи не раз бывал бит за то, чего не совершал, но ему в голову не приходило указать на Геллари. Тот в свою очередь заступался за брата и во всём сознавался. Раффи покраснел. Никогда бы он раньше не подумал, что его будут одолевать отнюдь не невинные мысли. «Геллари, прости, но если я не найду кого-нибудь для утех, то просто-напросто поимею тебя, так что не жди понапрасну. Мы же братья, в конце концов!» — мысленно взмолился он, отворил дверцы шкафа и вытащил первую попавшуюся вещь. Не то. Его любимая рубашка. Её он надевал, когда ждал встречи с Дорьяни. Но тот остался в прошлом. Другую одежду Раффи искать не хотелось, и он решил пойти в ближайший трактир именно в этой. Одновременно он достал синий берет и выудил полотняный мешочек. Торилла заслужила награду, а её внуки — сладостей. Раффи зажал монеты в кулаке и вышел из комнаты. — Я не могу взять столько! — запричитала служанка. — Бери. Когда твоя внучка пойдёт замуж, тогда муж её будет угощать, а теперь… — Раффи оттянул корсаж и сунул деньги в ложбинку между дряблыми округлостями, вскормившими в своё время не одного ребёнка. — Спасибо, — лицо Ториллы осветила улыбка, — вы так добры. — Но чисто вымытый пол пачкаю, — парировал Раффи. — За такие деньги хоть вместо горшка его используйте, — отшутилась служанка и, сняв с крючка скромный серый, местами заплатанный плащ, покинула дом. Раффи стянул тунику и бросил её на недавно вымытый пол, взял любимую лазурного оттенка шёлковую рубаху с перламутровыми пуговицами и надел на себя.

***

Гро почесал шрам, когда выслушал доклад Базили. То, что он подозревал, случилось. — Говоришь, Геллари ночь провёл в доме художника. Странно, — хмыкнул он. — Говорю как есть. Самое интересное, что я не видел, как Геллари проник в дом! — Базили развёл руками. — Он вчера открыл двери — и всё! — Это ничего не значит. Геллари — мастер своего дела и умеет влезть так, что никто этого не заметит, — парировал Гро. — Я не о том. Художник вошёл через дверь и покинул дом только утром — тоже через дверь и в той одежде, в которой мы привыкли видеть Геллари. Смекаешь? — Базили дожидался ответа. — Я думал, что всё это могло означать, тем более Геллари не раз куда-то пропадал. Что, если он и художник — одно лицо? Днём он уважаемый человек по имени Раффи Лучес, а вечером… — Хм-м! — Гро начал догадываться. — Ну или брат-близнец, в конце концов. — Тоже возможно, но я побеседовал с одной дамочкой — соседкой художника. Знаешь, что она заявила? Что ей не нравится художник. Подозрительный какой-то! — Это не причина не доверять Геллари. — Да дослушай ты! — разозлился Базили. — Пара монет развязали ей язык — и она объяснила причину такой нелюбви. Некогда к художнику наведывался мужчина и подолгу не уходил. Вот она-то просекла, что любовь у них. Говорит, однажды во двор влезла и под окном постояла. Стоны послушала. Женских воплей не услыхала вообще. Смекаешь? Гро опешил. Вроде всё сходилось — и пропажи Геллари, и необычные ценные трофеи, которые тот приносил. И небывалый успех. И это неудивительно — художник вхож в знатные дома. — Хм-м, — хмыкнул Гро. — Возможно, в твоих словах есть резон. Увидеть бы их вместе. Но если Раффи Лучес — это наш Геллари, то тем лучше. Никого не придётся убирать с дороги. — Зачем тогда прячется? — Базили пожал плечами. — Откуда мне знать? Может, не хотел делиться прибылью от продажи картин, сучонок эдакий. Ничего, если выяснится, что это всё же он — поделится, никуда не денется! — Гро расхохотался и потёр ладони в ожидании прибыли. — Давай-ка, наливай. За успех! Базили разлил вино по кружкам, и головорезы чокнулись и выпили.

***

Геллари резко отпрянул от двери. Базили слишком громко разговаривал. Сквозь щели ветхой лачуги всё хорошо прослушивалось. «Значит, решили, что Раффи — это я!» — догадался он. Тем лучше. Геллари надеялся уговорить брата помочь. От Геоноров не убудет, если он позаимствует что-то ценное. Возможно, они даже не заметят пропажу. Покоробило то, что Гро усомнился в способностях. Геллари стоило немалых трудов ходить вокруг богатых, хорошо охраняемых домов и выискивать лазейки. Слабые места были везде, даже в доспехах. Иначе смертей во время войны не было бы вовсе. Геллари радовался, словно ребёнок, когда отыскивал лазейку. Порой неудачно повисшая ветвь разросшейся яблони — упущение нерадивого садовника — играла на руку. Оставалось молиться богам, чтобы злополучный сук не спилили. И действовать как можно скорее. «Думают, что всё так просто — вынюхивать, прятаться во дворах, рисковать наткнуться на слугу, вздумавшего убраться именно в тех покоях, куда я решил влезть!» — взнегодовал Геллари. Убивать он не любил. Не тому учил его мастер — лишать жизни. Даже если Геллари бывал замечен, то предпочитал удирать со всех ног — что угодно, лишь бы не пускать в ход кинжал, висевший на поясе для того, чтобы запугивать, но не убивать. Геллари понимал, что ему помогала не столько сноровка, сколько везение. В тюрьму удалось угодить только один раз и то по глупому стечению обстоятельств. Порой в нашпигованый охранниками дом удавалось проникнуть незамеченным, а иногда полусонный толстяк-покупатель, медлительный, едва не успевал поймать за руку. Геллари в любом случае благодарил богов — за то, что позволили жить дальше, неважно, с уловом или без него. «Идти туда нет смысла!» — решил Геллари и порадовался, что, хотя разум говорил иное, но чутьё подсказало двинуться к реке в плаще и не снимать с пояса кинжал. С оружием расстаться в трущобах — подписать себе смертный приговор. Геллари повесил полотенце на плетень и пошёл прочь от клятой лачуги — куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе подозрительные взгляды Гро и Базили. Возможно, ему повезёт, и он стащит кошелёк и выпьет в ближайшей таверне. Если не выпьет, то Раффи его примет в любом случае. Геллари поплотнее закутался в плащ, хотя было жарко, и пошёл быстрым шагом. Женщина, попавшаяся на его пути, едва не выронила ведро, неприлично, что непозволительно для прекрасного пола, выругалась и даже не поняла, что девочка, прижимавшаяся к её ногам, жадно впитывала каждое слово. — Ну прости, Арана, — извинился Геллари. — Я не заметил тебя. — Он склонил голову и пошарил по карманам. Пусто. Лишь крохотный медяк остался, который он вытащил и протянул малышке. — Держи на леденец. Девочка зажала монетку в чумазой руке, насупилась и не догадалась поблагодарить. Её мать, очевидно, не привила дочери простейшие правила этикета. Геллари жалел девчонку. Он знал, чем промышляла Арана. Наверняка её дочь пойдёт по стопам матери и за деньги будет ублажать мужчин. Знал Геллари и то, что девочка появилась на свет вопреки всему. Попытки Араны избавиться от ребёнка потерпели неудачу. Дочь словно отчаянно хотела жить, и хотя родилась слабенькой и синей, но не погибла и терпела постоянные тычки и понукания. Арана развернулась и пошла в дом. Геллари направился своим путём и тут же позабыл об огромных карих детских глазках, в которых блеснул огонёк восторга. Ему предстояло разжиться деньгами и увидеться с братом.