Одно лицо

Рюмка крепкой настойки, потом ещё одна. И ещё… Хватит. Раффи отодвинул замусоленную пальцами стопку и попытался посмотреть на посетителей «Арберри» — Неральского дешёвого кабака, хотя и далеко не самого худшего. Силуэты размыты. «Мало выпил, но — надо же! — штормит!» — догадался Раффи. Добавки не хотелось, и он поднялся. Стул с грохотом свалился. Сегодня всё шло, как назло, не в пользу Раффи Лучеса. Скорее наоборот. Один из посетителей, заливавший зенки в углу, враждебно взглянул. Он был ещё не слишком пьян, поэтому решился подняться. — Пропиваешь мои денежки, ворьё наглое, — раздалось над ухом Раффи. Кто-то схватил его за шиворот. — Кое-что ты пропил, а вот шмотка сгодится в качестве платы. — Симара треснула оттого, что сильные руки встряхнули владельца, облаченного в неё. Одежда теперь не годилась ни в качестве уплаты несуществующего долга, ни даже для того, чтобы носить. — Вы меня с кем-то… — Раффи попытался оправдаться мирно, но не договорил. Незнакомец толкнул, и он свалился на пол, больно ударившись лопатками. «Арберри» — не портовая таверна. Драки здесь не терпели и не разбирались, кто виновен. Кто зачинщик, тот виновен. Но не для этого места. Раффи почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили его за ворот. Он едва успевал переставлять ноги и пару раз споткнулся, причём второй — неудачно. Он ойкнул, когда больно ударился коленом о пол. — Поднимайся! — Рывок — и ворот треснул. Раффи боялся представить, на кого похож. Наверняка на одного из нищих, которые просили подаяние на рынке. Боль в колене — ничто по сравнению с болью в саднивших ладонях, оцарапанных о булыжную мостовую. «Хорошо, что не носом!» — подумалось ему. — Сукин сын, я до тебя доберусь! — взнегодовал давешний зачинщик драки, которого так же, как и художника, вышибалы вышвырнули вон. Раффи собрал мужество в кулак и, превозмогая боль в ушибленном колене, помчался куда глаза глядят. «Геллари!» — осенило его. Вот кто украл кошелёк. А страдал за это законопослушный художник. Тому повезло слиться с толпой пьяных юнцов, шедших в обнимку с хохотавшими, изрядно нетрезвыми доступными девицами. Преследователь отстал, и Раффи перевёл дыхание. Сердце бешено колотилось. Всё было так, словно вернулись юношеские годы. «Надеюсь, меня никто не узнал, иначе слухи, что я грязный вор, не помогут доброй славе», — мелькнула недобрая мысль. Наверняка знать перестанет иметь дело с Раффи Лучесом. Он свернул в улочку, что вела едва ли не прямиком к дому. К счастью, посторонних шагов за спиной не услышал, поэтому неспешно поплёлся домой.

***

Бутыль с вином заметно опустела. «Где же ты?» — мысленно спросил Геллари и вдохнул запах скипидара и масла. Он взял лампаду и нетвёрдой походкой направился в мастерскую. «Раффи не любит, когда глазеют на неоконченную картину», — вспомнилось ему. Но он не смог пересилить себя и сдёрнул простыню. И застыл. Портрет герцогини де Геонор — отнюдь не красавицы — обещал стать замечательным. Геллари не сомневался в мастерстве брата, но такого великолепия не ожидал. Герцогиня не просто казалась красивой. Она жила, её глаза сияли. «Умеешь же ты запечатлеть не тело, но душу, Раффи», — похвалил Геллари брата. Но скоро полночь, а тот так и не появился, отчего сердце колотилось, а дыхание участилось, словно от бега. Ещё и ноющая боль в колене. — Проклятье! — Бокал полетел на пол и разлетелся на мелкие осколки. Звон бьющегося стекла привёл в чувство. Только сейчас стало понятно — Раффи попал в неприятности. Геллари упрекнул себя за то, что отмахнулся от назойливого чутья и стащил кошелёк у одного из горожан. Как нарочно, треклятый ветер сорвал капюшон, и обокраденный зевака увидел лицо. Геллари привыкать быстро бегать. Долгие годы и нежелание угодить в тюрьму научили сноровке. Он почувствовал — подставил Раффи. Боль в колене улеглась. Геллари набросил простыню на портрет, уверившись, что Раффи в безопасности и вот-вот появится. Так и вышло. В скважине заскрежетал ключ. Геллари юркнул в спальню и сел на кровать. Дверь хлопнула. — Ге-еллари! — протянул хозяин. — Я знаю — чувствую — что ты здесь, вор пога… Ик! Пьян... Геллари вздохнул и вышёл навстречу брату. Лампада осветила прихожую и Раффи, державшегося за стену. — Ты какого так налакался-то? — последовал упрёк. Раффи не ответил. Геллари не смог не заметить порванную одежду и взлохмаченную голову. — Такого, какого ты спёр чужой кошелёк! Я, межд… проч… из-за тебя влип в непр… ятнос… Ик!.. ти! Геллари всё понял правильно с самого начала, но было не до укоров совести. Он подхватил Раффи под руки и поволок в спальню, там бережно усадил на кровать. Тот откинулся и бессильно закрыл глаза. Геллари взялся за пряжку туфли и отстегнул, после стянул со стопы. За первой последовала вторая, Раффи подал признаки жизни и пошевелил пальцами ног. — Я бы… — начал он. — Спал бы так. — Спать ты будешь голым, — отпарировал Геллари и поднялся, сел рядом и взялся за пояс симары. — Какого ты вяжешь такие сложные узлы? Тонкий поясок не пожелал поддаться воровским пальцам, пришлось наклониться и зацепиться за узелок зубами. Раффи хрюкнул от смеха, когда представил, как это выглядело со стороны. Будто родной брат ласкал плоть ртом. Тепло дыхания ощущалось даже сквозь не один слой ткани. Раффи — проклятье! — хотелось, чтобы Геллари взял в рот чувствительную головку. Член словно почувствовал желание хозяина. Во всяком случае, в обтягивающих штанах ему стало тесно. Тепло дыхания сменилось прохладой. Геллари справился с поясом, и тот свалился на пол с тихим шелестом. — Готово. Раффи не пошевелился. Он мог бы сесть и сбросить симару сам. Но не хотел. Хотел ощущать прикосновения рук. Геллари почувствовал на себе взгляд тёмных глаз и пригладил ус. От него не укрылось пьяное желание. Раффи хотел его. И, проклятье, это было взаимно. Иное дело, если бы брат был трезв. — Ну что? — съёрничал Раффи. — Моя плоть говорит сама за себя, — он сглотнул, — да… Представляешь, я хочу знать, каков я в постели со стороны. Я… Я в последнее время думаю, как загнать член в твой зад. Даже… Когда трезв… Пьяное признание ошарашило Геллари. Близнецы в последнее время думали об одном и том же. — …а потом ты протрезвеешь и пожалеешь об этом, — закончил Геллари и, потянув брата за плечи, усадил в кровати, ловко стянул рваную симару и сбросил на пол. Раффи уткнулся в его плечо и глубоко вдохнул запах пота — точь-в-точь такой, как у него. — Не поверишь, я давно перестал жалеть, — произнёс он и потянулся губами к шее — туда, где билась жила. Геллари отстранился. — Эй, полегче, иначе я… — он не договорил. Раффи толкнул его и навалился сверху, торопливо вытащил полы рубахи из-под пояса штанов и прикоснулся к животу. — Что? Не сможешь отказать? — съехидничал Раффи. — Или будешь жалеть? Геллари давно вырос, чтобы о чём-либо жалеть. Вырос он и из того, чтобы воротить нос от запаха спиртного. В конце концов, ему не раз приходилось целоваться с пьяными любовниками, надиравшимися до такой степени, что переставали замечать, кто в постели. Поцелуй не такой, как в юности, когда братья впервые неумело соприкоснулись губами. Ни один, ни второй тогда ещё не отпустили усы, а губы были нежными, словно у девушки. Сейчас у обоих появилась сноровка, они научились ласкать чужие рты языками и не воротить нос от слюны. Геллари запустил руку в волосы Раффи и удержал голову, чтобы хмель, который постепенно выветривался, не позволил отстраниться. Он теперь знал, что брат стал куда более тяжёлым. Раффи всё же оторвался, чтобы опустить голову и прикоснуться губами к мочке. Геллари шумно вздохнул. Не до бесстыдства. Нарядная рубашка еле вышла из-под тугих штанов, но усилия дали плоды, и Геллари погладил смуглую спину вдоль позвоночника, чувствуя, насколько та горяча. Раффи оставил в покое мочку и припал губами к кадыку. «И в этом желания совпадают», — подумал Геллари. Он сам любил посасывать именно эту часть тела — ту, что так хорошо выражена у мужчин. Увы, его пристрастия были непонятны любовникам. Зато Раффи понимал его без слов. Геллари не хотелось возиться с треклятой рубашкой, чтобы не портить ту ласку, которой щедро одаривал брат. Тот на этот раз понял всё по-другому: отстранился и сел, чтобы стянуть мешавшую одежду. Освобождённый из штанов член напряжён до предела, и Геллари не удержался и прикоснулся к нему, провёл пальцами от розовой, скрытой под крайней плотью головки до основания, чувствуя, насколько горяча плоть. Его плоть. — Ещё раз так сделаешь, и я надрочу тебе на живот, — выдохнул Раффи, оттолкнул руку и стянул штаны вместе с брэ до колен. И тут же сел, не в силах подняться. — Понял. Ты пьян! — Геллари хохотнул и поднялся, после завершил начатое. Когда одежда с тихим шелестом свалилась на пол, он вытянулся во весь рост и полюбовался голым — почти — телом брата, на котором красовались только чулки. На пятке зияла дыра. Ну и пусть. Не время для брезгливости и выяснения, где же Раффи умудрился так испортить одежду. Постельным утехам ничто не могло помешать. Геллари не мог остаться одетым, когда Раффи — почти гол. Чулки он не носил, как и нижнее бельё. Со свободными штанами и рубашкой справиться легче лёгкого — и простецкая одежда свалилась в одну кучу с дорогой, пришедшей в негодность. — Масло, — прошептал Раффи, — льняное… В мастерской. — Понял. Сиди, я сам схожу, — ответил Геллари и потянулся к столу за лампадой. Вздыбленный член мешал идти, но результат того стоил. С маслом не так больно, как со слюной. Член легко войдёт в привыкший к подобным отношениям зад. Раффи улёгся и принялся ласкать себя рукой, чтобы плоть не опала в нужный момент. Осталось надеяться, что Геллари появится раньше, чем он кончит. Иначе придётся раздвигать ноги ему самому. Он услышал возню и подосадовал, что не отправился сам. «Как бы со скипидаром не перепутал!» — всполошился. Шаги босых ног убедили: Геллари нашёл что искал. Тот присел на краешек кровати и прижался к Раффи всем телом. Тот понюхал откупоренный флакон. Не перепутал. Запах льняного масла нельзя принять за вонь скипидара. — Доигрался, — отшутился Раффи — совсем как в детстве, когда ухитрялся в игре уложить брата на лопатки. Только сейчас игры были иными, недопустимыми, порицаемыми всеми. Геллари добровольно лежал на лопатках и сам охотно забросил Раффи ноги на плечи. Тот прошёлся языком по голой, поросшей тёмными волосками голени и легонько укусил за колено, свободной рукой погладил внутреннюю поверхность бедра, после — между ягодицами. Геллари, закусив губу, увлечённо ласкал собственный член. На лбу выступил пот. Раффи теперь знал, как выглядит в порыве похоти. Он щедро полил пальцы маслом — и неважно, что может не хватить для очередного этюда — и смазал между ягодицами, уделив внимание крепко сжатым мышцам ануса. Геллари шире расставил ноги, чтобы пальцам было легче проникнуть в него. Первые ощущения для него по сей день остались неприятными — сказывалось болезненное прошлое, но он знал, что будет потом. Он не мог не отметить, что Раффи крайне бережно относился к нему и неспешно растягивал зад уже двумя пальцами, не нарочно — или нарочно — задевал чувствительную точку, от ласк которой на головке члена то и дело появлялись капли смазки. Даже первое — самое болезненное — проникновение головки в тугую плоть не отдалось болью. Геллари ждал и с готовностью принял в себя член. Он перестал ласкать себя, чтобы не портить ощущение единения. Хотелось почувствовать себя с братом одним целым, связанным не только утробой матери. Он не закрывал глаза и смотрел в лицо Раффи. Тот неспешно раз за разом входил в него. — Можешь быстрее. Мне не привыкать, — прошептал Геллари. Раффи его не послушал. Он хотел увидеть, как брат корчится в экстазе. В том, что тому хорошо, не было сомнений. Геллари закусывал губу и негромко постанывал, пытался ускорить ритм и насаживался на член сам. В конце концов Раффи дал то, что хотел получить брат, и ускорился. Его пальцы впивались в бёдра, от ногтей оставались следы, но близнецам было хорошо. Как никогда ранее. Даже с Лекси Дорьяни не так. И с наставником Геллари. Воистину, близнецы слишком хорошо знали друг друга. Одного Раффи не знал — того, приятно ли Геллари, когда в него кончают, но решил положиться на себя. Дорьяни это не любил и просил вытащить член до разрядки. Сам он поступал точно так же, когда подставляли ему зад для утех. Раффи хотелось почувствовать, узнать, каково это — ощущать в себе чужое семя. Геллари не просил ни о чём даже тогда, когда ускорился и насадился едва ли не до самого основания. Раффи ощутил — кончит, как и он сам. Одновременно. Стон сдержать близнецы не смогли. Раффи изо всех сил сжал подрагивавшие бёдра и излился. Так у него не было никогда. Он резко вышел и навалился на Геллари всем весом, чувствуя, что перепачкал собственный живот семенем. Два сердца часто бились, дыхание неровное. Геллари поглаживал тёмные — точь-в-точь как у него — волосы и что-то шептал. Раффи не мог произнести ни слова. Когда хмель выветрился, он осознал, что именно произошло, но чувства стыда не испытал. Ведь им хорошо, а на чужое мнение и предрассудки — плевать. Геллари поглаживал шевелюру брата даже тогда, когда тот уснул. После сон сморил и его самого. Он теперь знал — не сможет допустить, чтобы Гро причинил хоть какой-нибудь вред брату. Он сознается в краже, если тот, кто избил Раффи, натравит стражу на безобидного художника.