Одно лицо

Кисть выпала из рук, запачкав и без того грязный пол чёрной краской. Раффи скрутился от резкой боли в животе. Ну вот, опять. Мало того, что ныла скула, ещё и под дых словно ударили. Раффи всё понял и медленно выпрямился. Кто-то избивал Геллари. Сердце заколотилось от этой мысли, на лбу выступил холодный пот. Кто и за что решил проучить брата именно так? Раффи догадывался — свои же, из воровской шайки. — Боги, молю, дайте ему сил. Разве он не достоин? — Он шумно выдохнул и прикоснулся к ребру. Теперь ударили в грудную клетку. — Да, он вор, но он не жалок, он живёт так, как умеет. Боги не могли помочь, никто не мог помочь. Раффи ждал чувства, о котором наслышан и которого боялся. Он не знал, что именно испытает, если Геллари умрёт, но был уверен — не ошибётся. Близнецы никогда не ошибались. Скула горела. Раффи прикоснулся к коже. На лице Геллари появится синяк. Хорошо, если обошлось, ребро не сломано и внутренности не отбиты. Лучше, если он умрёт быстро, а не в муках от внутреннего кровотечения. Раффи не выдержал и поднялся. Руки подрагивали, когда он стягивал тунику через голову. Портрет герцогини он завершит, но потом. Раффи уставился на яблоко. Он всё же не удержался, поднял с пола кисть, макнул в чёрную краску и поставил точку, обозначив червоточину — совсем как нутро графини, изъеденное, дурное, но сладкое. Пусть Геоноры хают сколько угодно, но художнику виднее. Ноги подрагивали, Раффи с трудом шёл и едва не выронил лампаду — и хорошо, что не упустил, иначе пол, выложенный сухими досками, полыхнул бы в мгновение ока. В спальне он рухнул без сил на кровать, даже не разулся, и закрыл глаза. Как он ни старался, уснуть не смог. Боль в животе утихла, но ныли рёбра. «Значит, внутреннего кровотечения нет», — обрадовался Раффи, надеясь, что ублюдки не сломали Геллари кости. Он пожалел, что не выяснил, где жил брат, смысла не видел, был уверен — в трущобах, куда соваться в одиночку — подписать себе смертный приговор. Раффи не выдержал и сел. Ему хотелось выпить, чтобы унять треклятую ноющую боль.

***

Геллари отдёрнул руку. Прикосновение к скуле стало невыносимой пыткой, ушибленные рёбра не позволяли вдохнуть полной грудью. — Нос… не ломайте, иначе нас будет легко… различить, — сбивчиво проговорил он. Гро скрестил на груди руки и посмотрел на Севери, взглядом дав понять, чтобы тот остановился. — Братцы, значит. Дураками, по всей видимости, нас считал?! — Гро взял Геллари за волосы и поднял голову вверх, вынудив посмотреть на себя. — Кто — Хвиске или Лучес?! — Лучес, — шёпот едва различим, — Лучесы мы, сыновья порядочной швеи, а не потаскухи. Гро отпустил волосы и влепил пощёчину — настолько сильную, что Геллари рухнул навзничь. — Я же ставил условие — не лгать, никогда, ни при каких условиях! — Базили дождался, пока Геллари поднимется на четвереньки, размахнулся и пнул ногой в зад. Тот ударился лбом о пол. — Не трогать без меня! — Гро не выдержал и врезал Базили. Неоднократно сломанный нос хрустнул, капли крови упали на пол. — Ублюдки, все ублюдки! Никому верить нельзя! Лицо побагровело от злости, отчего шрам казался совсем белым, Гро часто прерывисто дышал, глаза блестели, а оскал уподобился звериному. Бывалый пират, будь его воля, загрыз бы лгуна, но Геллари нужен, ой как нужен. — Я говорил, он ночует у братца, а ты мне не верил, — пролепетал Базили, зажав нос, из-за этого речь звучала забавно. — Заткнись! — рявкнул Гро. Злость стала отпускать, и до него дошёл смысл сказанных Геллари слов. Тот пойдёт к Геонорам. Раффи Лучес знал, чем промышлял братец, знал, но держал язык за зубами. Что ж, так лучше. Братские чувства более чем уместны, и можно ещё не раз воспользоваться сходством и обокрасть несколько знатных семей. Убить художника всегда успеется, если тот взбрыкнёт. Гро был уверен — не взбрыкнёт. Ненависти между близнецами определённо нет. Лучесы наверняка хлебнули горя и предрассудков, возможно, поэтому разошлись по разные стороны жизни. Гро взял за шиворот Геллари. Скромная заношенная рубашка треснула по швам, когда он резко его усадил. — Прибил бы тебя, ублюдок, вместе с братцем твоим, но ты сам всё исправил, — зло рассмеялся, — когда сказал, что поработаешь на шлюху Геонор. Надо же, как удачно всё сложилось, даже я не придумал бы лучше! — Хохот не позволил договорить, из глаз Гро потекли слёзы. Он смахнул их и продолжил: — Давай, зализывай ранки — синяк успеет сойти до званого ужина — и шуруй к братцу. — Гро низко наклонился, прикоснулся к подбородку и поднял голову Геллари вверх. Тот опустил глаза. — Смотри на меня! — Дрожь в теле не смогла не потешить самолюбие. Гро любил, когда его боялись. — И только попробуй вернуться с пустыми руками. — Ты меня знаешь, я всегда держу слово, — с придыханием произнёс Геллари. — Вот и отлично. — Гро отпустил злосчастную темноволосую шевелюру, медленно обвёл взглядом остальных. — Пошли пить. Сегодня неплохой улов, — он потряс кошельком, монеты зазвенели, — благодаря Геллари. Долю за молчание, понятное дело, не оставлю, плюс карточный долг, поэтому, можно сказать, угощаю! Севери радостно улюлюкнул, Базили подпрыгнул и хлопнул в ладони. Бывалые отморозки вели себя так, словно ещё не выросли, разве что вместо лимонада теперь предпочитали крепкое пойло, а вместо игрушек — девиц с упругим задком и тугой налитой грудью. Троица вышла, оставив Геллари одного. Тот никуда не собирался уходить и подполз к лежаку, забрался под вонючую, изъеденную молью коричневую тряпку, служившую одеялом, и закрыл глаза. Из-за боли в ушибленных рёбрах сон не шёл. Геллари ощупал грудь и убедился — кости не сломаны. Ему хотелось выпить, но ничего не осталось, в этом он не сомневался. На наспех сколоченных деревянных полках стояла только глиняная посуда со сколотыми краями. Если и было что-то из спиртного, то Гро наверняка выпил: бывший пират тяготел к крепкому пойлу и не оставлял ни капли. Геллари как никогда не хватало поддержки. Хотелось прижаться к Раффи. Боль близнецы уже разделили между собой, как и всё остальное в жизни — начиная от материнской утробы, заканчивая постелью. Две ночи разительно отличались — прекрасная вчерашняя и ужасная сегодняшняя. Геллари испытывал самый большой экстаз разве что с наставником… и с братом, который даже ненарочно не смог причинить боль. Он узнал то, что хотелось — себя самого со стороны, точнее, в собственной заднице. Даже сейчас, сквозь боль, мелькнула мысль, что испытывают его любовники, насколько туго мышцы ануса обхватывают чужой член. Лучесы устроены одинаково, разве что у Раффи опыт небогат, поэтому войти в зад будет трудно, придётся медленно растягивать и готовить к соитию. От сладких мыслей даже боль несколько стихла, и Геллари смог расслабиться и задремать, несмотря на то, что в щели между досками задувал холодный ночной ветер. Наверняка будет гроза. Не помешала даже крыса, пробежавшая по ноге. Геллари сквозь сон стряхнул её, повернулся на спину и снова смежил веки, чтобы не смотреть на убогий потолок из досок, укрытых соломой. Завтра будет новый день и новые кражи. У Раффи появляться пока не стоило. Геллари ни к чему братское сочувствие.

***

Две недели спустя Герцогиня де Геонор улыбнулась. Раффи Лучес превзошёл самого себя. Портрет не просто красив, но великолепен, и даже яблоко с изъяном-червоточинкой смотрелось уместно и не умаляло, но добавляло изюминки в образ. — Вы превзошли все мои ожидания, — похвалила герцогиня и провела изящным тонким пальцем по картине. Её ногти хороши, отметил Раффи, овальные, аккуратно подстриженные. — Мой дорогой супруг, несомненно, щедро заплатит, когда увидит это великолепие. Она посмотрела на Раффи. Тот успел узнать, что означал хитрый прищур и полуулыбка. Напомнит, что тот должен сделать. Дыхание от страха спёрло, лицо побледнело — настолько, что бежевая краска, невесть как попавшая на кончик носа, стала хорошо различимой. Геллари не появлялся с того памятного дня, когда они переспали. Раффи чувствовал — брат оправился после побоев, залечил ссадины, но не приходил, не торопился исполнить обещание. Ещё и Торилла неприкрыто намекнула, что между близнецами отнюдь не братские отношения, и добавила, дескать, нашла для внучки прекрасную, но дорогую портниху, чтобы та щеголяла на собственной свадьбе в самом лучшем платье. «Отрез нужно купить и кружево, — ходила вокруг да около старуха. — Я попыталась попросить взаймы у Бермены, но она разве даст просто так, без расспросов? Не волнуйтесь, я ей ничего не сказала, но придётся пойти на обмен…» Раффи хотелось прогнать служанку, увы, та крепко зажала его в тиски. Торилла наверняка начнёт болтать и о Геллари, и о проклятых пятнах на простыне. Последние ни о чём не говорили, в конце концов, всегда можно опровергнуть слухи и пустить новые, дескать, у Лучесов даже женщина одна на двоих. Сплетни о постельных утехах не были бы страшны, если бы художник не прятал брата. Даже мысли не возникло, чтобы убить старую слабую женщину. Геллари бы припугнул, но Раффи — не он, хотя похож как две капли воды. — Покажите ваш наряд, в котором вы собрались появиться, — промурлыкала герцогиня, вырвав из раздумий. Раффи вздохнул. Камеристка, стоявшая в углу, словно статуя, слабо улыбнулась. — Ступайте за мной. Немногие женщины вхожи в ту спальню, а титулованные вообще никогда не появлялись. Герцогиня де Геонор не вписывалась в скромную комнату, где стояла незаправленная кровать. Она презрительно сморщила носик, когда увидела грязную простыню. Раффи вывалил вещи на пол. — Не думала, что вы такой неряха, — заметила герцогиня. Подходящая одежда нашлась — красивая, из бордового бархата симара, расшитая золотой нитью, но донельзя измятая. — Торилла выстирает и выгладит, — пообещал Раффи. — Зачем беспокоить старую женщину? Я не зря вожу с собой служанку. Магритта! — Камеристка отозвалась на зов. — Бери ведро и ступай за водой. Та послушалась, судя по выражению конопатого лица, неохотно и, презрительно скривив губы, взялась за металлическую дужку, покорно удалилась. Раффи понял — герцогиня отослала служанку, чтобы та не услышала разговор. Странно, что она в прошлый раз появилась одна. Магритта, очевидно, докладывала обо всём мужу. Вникать, как в прошлый раз герцогине удалось избавиться от камеристки или уговорить герцога отпустить её одну, Раффи не собирался. Ему всё равно, главное, чтобы история поскорее закончилась. Если вообще закончится — Геллари носа не казал, хотя обещал уладить неприятности. Герцогиня выглянула в открытое настежь окно и убедилась, что камеристка покинула дом, а не затаилась и подслушивала. Она направилась в мастерскую, душную, с закрытыми окнами, где пахло скипидаром и маслом, зато наверняка беседа не станет достоянием чужих ушей. Раффи пошёл следом. — Итак, начнём! — Геонор уставилась на собственный портрет и улыбнулась. — Не поверила бы, что столь талантливый портретист — жалкий вор! — Пожалуйста, к делу! — Раффи старался произнести это спокойным тоном, но вышло раздражённо. — Колодец недалеко, и ваша служанка скоро вернётся. — Ладно, вы правы. Начну с того, что у меня есть поклонник, который зол за то, что я предпочла ему герцога. Он не получил желаемое, поэтому старается очернить моё имя и доказать, что я — неверная жена. Но хуже всего, что я дружила с его сестрой. Я была молоденькой, наивной и не понимала, что подпустила змеюку к себе, вот и расхлёбываю. «Ты изменяешь герцогу, дрянь блудливая. Только наивный дурак поверит в нелепую историю и оскорблённую невинность, которую ты из себя строишь!» — Раффи хотелось выкрикнуть эти слова, заставить герцогиню сказать правду, хорошенько встряхнуть за худые плечи. — Однажды у меня пропал материнский амулет, подаренный мужем в честь того, что я понесла нашего с ним старшего сына. Я решила — потеряла, ведь роды прошли трудно, и я долго оправлялась и из-за этого была рассеянной. Оказывается, эта дрянь украла его у меня. Я бы не знала до сих пор, если бы она не написала, что появится на званом ужине, покажет амулет герцогу и скажет, что я забыла его у любовника, — голос задрожал, герцогиня смахнула невидимые слёзы. — Хуже всего то, что этот мерзавец готов подтвердить её слова. Они всегда были близки — настолько, что я заподозрила неприемлемые между ними отношения. — Ей это зачем? — поинтересовался Раффи. Де Геонор тихонько засмеялась. — Будто вы ничего не слышали о женской зависти. Если это так, то вы счастливчик! Она-то всегда завидовала, что я удачно вышла замуж, говорила, что мне к лицу тот цвет, который на самом деле совершенно не идёт. В целом, старалась выставить в неприглядном свете и злилась, когда я надевала то платье, которое на мне прекрасно сидело. У герцогини отличный вкус. Цвета одежды она подбирала безупречно. Если бы не дань моде и тяга к нелепым воротникам, закрывавшим шею… Раффи не поверил ей, но не смог оправдать подругу, которая пошла на кражу. Он не выносил, когда кто-либо разрушал чужое счастье. Герцог рано или поздно, но узнает, что давно носит рога. Странно, что ушлому Геонору до сих пор об этом не известно. Вот-вот вернётся камеристка. — Хватит. Кто она? — задал он прямой вопрос. — Рута де Катрени, — успела шепнуть герцогиня — ровнёхонько до того, как дверь открылась. «Де Катрени? Значит, Фенни де Катрени — твой любовник, герцогиня? Хотя чему удивляться? Он красив, его портрет было легко писать. Так всегда бывает, когда глаза пустые, словно стекляшки!» — позлорадствовал Раффи. Странно только то, что далеко не глупая герцогиня влюбилась в Фенни. Вполне могло статься, что та искала только красивое тело, чего не мог дать де Геонор. — Прошу прощения, где я могу нагреть воды? — Камеристка окинула подозрительным взглядом парочку, чем лишний раз убедила, что приставлена Геонором, чтобы следить за женой. — Сейчас. — Раффи повёл служанку на кухню, оставив герцогиню ненадолго в одиночестве. Та уселась в кресло, взяла с тарелки яблоко, повертела в руке и отложила. Не то. Она уцепилась за хвостик ещё одного, покрутила и, убедившись, что это именно то, что нужно, надкусила. В рот брызнул сладкий сок, хотя само яблоко было зелёным, к тому же с червоточиной. Раффи Лучес правильно угадал пристрастия герцогини де Геонор и изобразил на холсте то, что нужно.