Одно лицо

Сердце Геллари бешено колотилось. Уже сегодня он увидит Раффи, но волнение отнюдь не от радости. Чутьё подсказывало — брат боится, причём очень сильно, ещё и кошмар не позволил выспаться как следует. Геллари во сне пытался дотянуться до Раффи, но ничего не выходило, тот звал на помощь, но зыбкая трясина затягивала в своё нутро. «Не кричи!» — умолял Геллари, слёзы текли по щекам от беспомощности и того, что не мог схватить брата за запястье. Когда Раффи скрылся под мутной грязью, тогда он заплакал — навзрыд, совсем как в детстве, горько. Геллари проснулся в слезах. Рассвет ещё не наступил, и он, стараясь не разбудить храпевшего Гро и сопевшего Севери, взял вещи, снял с полки брусок мыла и как был, голым, вышел во двор. В трущобах в такую рань всегда спали, что немудрено — как правило, нищие разбредались по городу ближе к полудню; именно в это время на улицах становилось многолюдно, выпросить милостыню куда легче. О проститутках не стоило говорить — те работали ночью, как и воры. В то время, когда в Нерале знать засыпала, в трущобах кипела жизнь. Как и ожидалось, на Геллари никто не обратил внимания. Он оделся и не спеша побрел к реке, наслаждаясь утренней свежестью. За ночь выпала роса и поднялся туман. Тот сгущался над рекой, отчего казалось, что Геллари пришёл на край света. «Раффи бы сюда, — подумалось ему. — Какой бы пейзаж он сотворил!» Геллари словно позабыл, что его брат — портретист. Он в тонкости живописи не вникал, хватило филигранного воровства, чтобы назваться мастером. Он знал, что никогда не превзойдёт учителя, но главное — было на кого равняться и к чему стремиться. Одежда с тихим шорохом упала на землю. Геллари, зябко ёжась от утренней прохлады, полез в воду. И вздрогнул, когда тело пробил озноб. Вода не просто холодная, но казалась ледяной. Ну и пусть. К Раффи не стоило заявляться грязным. Геллари не смог забыть ночь, когда они с братом стали одним целым. После Раффи — того, кто знал его тело и осторожно, точно своё, ласкал, — не хотелось ложиться ни с кем. Даже любовники, с которыми довелось спать раньше, не знали Геллари так хорошо, как родной брат-близнец. Геллари старался не думать о Раффи, не вспоминать то, что было. В паху начинало сладко ныть, а член порой подводил, ширинка оттопыривлась. Но время упорно отказалось лечить. Наоборот: чем дальше, тем становилось хуже. Прошлой ночью Геллари приснилось, как он поглаживал член Раффи — так, как это делал сам себе. Он проснулся ровно в тот момент, когда почти успел взять головку в рот. Узнать, каков брат на вкус, не удалось даже во сне. Ноги привыкли к холоду, и Геллари осмелел и вошёл в реку, чтобы остудить разгорячённую желанием плоть. Кожа покрылась пупырышками, зубы застучали, но он привыкал к ледяной воде. Главное, чтобы сердце не остановилось. «Подумаешь, одним поганым вором меньше!» — подумалось ему. Геллари отнюдь не хотел умирать, но знал, что подумают горожане. Раффи будет скорбеть. Геллари потому не показывался ему на глаза, что синяки и ссадины долго сходили и обезображивали лицо, вдобавок он мог наткнуться на одного из тех, кто знал художника в лицо. Ему не нужно было сочувствие, не придётся объяснять, куда подевались следы побоев. Тело привыкло к холоду, сердце не остановилось. Геллари не рискнул далеко заплыть, боясь, что хватит судорога, поэтому только освежился и вышел из воды. После купания в теле появилась бодрость. Теперь он готов вершить «подвиги», а именно: побеседовать с братом и придумать план кражи, заодно — выведать всё о доме Геоноров. «Глупо надеяться, что Гро оставит Раффи в покое», — пригорюнился он и тут же отбросил эту мысль. Сначала нужно выпутать брата из той паутины, в которую впутал, после думать, как избавиться от Гро. Никак. Тот не оставит близнецов в покое. Лучесам поможет только побег из города, но Раффи наверняка не согласится. Тот заслужил имя в Нерале. В ином месте придётся начинать всё заново. «Главное, чтобы ты согласился. Сначала я возьму на себя добычу денег, срежу несколько кошельков, ты за это время напишешь пару картин и попытаешься продать. Глядишь, и в другом городе заслужишь имя. Ты сможешь, ведь ты прекрасный художник, а я… Я не смогу больше с тобой расстаться — не сейчас, когда спустя столько лет мы встретились», — размышлял Геллари, надеясь, что брат почувствует его мысли. Раффи не мог не почувствовать, ведь они — одно целое. Даже в воде сердце так не останавливалось, как сейчас, когда Геллари понял — его с Раффи связывает не только материнская утроба, но нечто большее. Он всегда хотел знать любовника, хотел, чтобы тот знал его, как самого себя, увы, не находил таких — до недавнего времени. Только Раффи чувствовал его, как самого себя, соответственно — знал. Геллари его — тоже. В кои-то веки отнюдь не суеверный вор готов поверить, что рождённые с одним лицом — прокляты. Потому что нельзя влюбляться в родного брата. За ту ночь, когда близнецы переспали, не было стыдно. Геллари, сидя в тюрьме, видел, как занимались любовью сокамерники, братья — не двойня — по крови. И привык — настолько, что это стало казаться естественным. Но любить Раффи нельзя. Нельзя допускать даже мысли, что у него появится женщина или мужчина. От этой мысли из-за ревности сдавливало горло. Геллари спешно вытерся, натянул одежду и немедля покинул берег.

***

Раффи не мог налюбоваться. Этот портрет получился самым прекрасным из всех, что он когда-либо создавал. Герцогиня словно жила и окидывала высокомерным взглядом всех с полотна. Но впервые в жизни не хотелось доставлять картину де Геонору, не хотелось праздно развлекаться. Что потом? Герцогиня рассердится за то, что Раффи не оправдал ожидания, не говорить же ей о близнеце. Бал состоится сегодня вечером, но Геллари до сих пор не появился. Раффи хотелось сбежать из Нераля. Но, во-первых, бросить полотна и краски он не решился бы, во-вторых, Геллари могли принять за него… «Но он обещал исправить то, что натворил!» — Раффи со злости ударил по резной раме. К счастью, мастер сделал на совесть и выбрал прочную породу дерева. Раффи закрыл глаза и упёрся лбом в полотно. — На меня злишься. Я чувствую. — Нет, не может быть, это обман слуха, наваждение. — Прости, мне пришлось дождаться, пока клуши, твои соседки, не покинут двор. Раффи повернулся, но открыть глаза не решился, чтобы не убедиться, что брат пригрезился. Повисла тишина. Он не открывал глаза и почти уверился, что Геллари — морок, когда почувствовал прикосновение тёплых губ к губам. Он ответил на поцелуй и крепко прижался к крепкому телу, открыв рот, пропустив язык, смяв плащ. Геллари упёрся кулаками в грудь и безжалостно прервал столь сладостный миг. — Сколько у нас времени? — шепнул он. — До вечера. Нужно посвятить тебя в детали, — ответил Раффи. — Хватит! — Геллари задрал холщовую тунику и погладил грудь брата. Найдя сосок, легонько потёр пальцами. — Как же я скучал, — выдохнул. Раффи покосился на открытое окно. Если уж он не услышал, как Геллари влез… — Я через дверь вошёл. Ты забыл запереться. Раффи подбежал к входной двери и повернул ключ. Осталось закрыть окно… Всё, теперь никто не помешает. Геллари сбросил плащ прямо на пол и направился в спальню. Раффи последовал за ним. Близнецы истосковались друг по другу за две недели — настолько, что даже Раффи отринул стыд и приготовился лечь в постель с родным братом второй раз в жизни. На трезвую голову, проклятье! Раффи стянул тунику и швырнул на пол, за ней последовали штаны — на этот раз простые, широкие, льняные. Геллари усмехнулся, отметив, что он не надел бельё, точно чувствовал, что именно их ждёт. Оба не тянули — и одежда с тихим шелестом свалилась на пол. Близнецы разглядывали друг друга — скорее, самих себя — при дневном свете. Раффи отметил, как под ребром у Геллари приподнималась кожа — сердце билось, часто, неистово, с таким же ритмом, как стучало в его висках. — Ложись, — попросил Геллари. Ему хотелось сегодня одарить лаской. Раффи послушался и улёгся на спину, погладил вздыбленный член. Геллари пристроился рядом и взглянул в его лицо. Поймав взгляд, похотливый, страстный, поцеловал в губы. Раффи охотно ответил и запустил пальцы в волосы. — Я хочу узнать, каков ты — я — на вкус, — шепнул Геллари. Он поцеловал в шею, протянул языком по месту, где отчётливо билась сонная артерия, лизнул яремную ямку. — Я… самому интересно, — выдохнул Раффи. Геллари поднял голову и улыбнулся. Обоюдное желание легко исполнимо. Он встал с кровати, подошёл к изголовью, после снова взобрался — так, чтобы член навис надо ртом Раффи, упёрся руками и первый взял в рот розовую головку. Раффи шумно выдохнул. Приятно, слишком приятно, чтобы только брать и не давать ничего взамен. Он погладил пальцами член — от головки до основания, легонько сжал поджавшиеся яички. После потянулся и лизнул розовую головку, сочившуюся смазкой. Геллари отстранился и шумно выдохнул. Когда самые яркие моменты прошли, продолжил и, оттянув крайнюю плоть, провёл языком по уздечке. Одновременно дарить и получать удовольствие — прекрасно. Узнать собственный вкус, солоноватый, — ещё лучше. Затевать игры, кто первый сдастся, — вспоминать, как было в детстве, разве что развлечения стали непристойными. — Уверен, ты быстрее кончишь, — прошептал Геллари во время передышки. — Не дождёшься! — Раффи повторил его манёвр. Он пытался схитрить, лаская рукой яички, теребя, легонько сжимая, однако Геллари, казалось, не чувствителен ни к шаловливому языку, ни к мягким рукам, тяжелее кисти ничего не державшим. Тот пошёл куда дальше, ускорил ритм, взял глубже в рот — едва ли не до глотки. Геллари был уверен — у Раффи нет такого опыта, какой он приобрёл в тюрьме. Но если от немытых членов сокамерников его тошнило, то доставить брату удовольствие — только в радость. Геллари оказался прав — Раффи не только так не умел, но никогда не испытывал подобного. Тот дёрнулся и хрипло задышал. Геллари резко отстранился, боясь, что в экстазе тот прикусит его член, после выплюнул семя на руку. — Ты проиграл, — он улыбнулся, — ты скорострел. — Сучонок… Я… — Раффи не мог отдышаться. Всё было как в детстве — победитель придумал прозвище проигравшему и заслужил награду. Геллари знал, что взять. Раффи расслабленно лежал, раскинув ноги, вялый член забавно отклонился набок. Геллари переполз и устроился между бёдер. — Ты… — Раффи понял, что его ждёт — то, что не слишком ему нравилось, но приходилось идти на уступки Дорьяни. Но тот получил своё. Геллари же — заслужил. Брату, тем более у которого такое же лицо, всё дозволено. Геллари поленился поискать масло. Сгодилось и семя, смешанное со слюной. Он просунул руку между ягодицами и потёр кожу, пальцы замерли у сжатого входа. Раффи расслабленно лежал после экстаза. Именно нега позволила не сжаться, проникнуть указательному пальцу внутрь. Он открыл глаза и посмотрел на Геллари — просто так, чтобы узнать, с каким выражением лица готовил того в ночь, когда они впервые переспали. Геллари сосредоточился. Он осторожно подвигал пальцем внутри, не менее осторожно ввёл второй и замер, когда Раффи сжался. — Узенький. Тебя редко драли, — вышло не грубо, а, как ни странно, ласково. Геллари медленно просунул два пальца внутрь, чтобы хотя бы достать до чувствительной точки. Нащупав плотный бугорок, легонько надавил. Раффи вздохнул, на члене появились капельки смазки. Геллари осмелился и протолкнул пальцы до основания, вытащил и снова ввёл — уже куда более резко. Раффи нравилось это, судя по тому, что вялый член снова напрягся. Когда пальцы без труда входили, Геллари вынул их, пристроился между ног, приставил член ко входу и толкнулся. Всё ещё узкий — настолько, что даже ему больно, когда чувствительная головка протиснулась через сжатые мышцы, а волоски, росшие вокруг ануса, царапнули нежную кожу. Но Раффи ни стоном, ни движением не выдал, что ему неприятно, и Геллари смело толкнулся, потом ещё. Он, поддержав ягодицы, навалился и поцеловал горячие губы. Раффи охотно обвил талию ногами, чем позволил проникнуть в себя ещё глубже. — Как же я скучал, — с придыханием произнёс он, обняв Геллари. Тот исполнил обещание, пришёл. Но, проклятье, времени слишком мало, чтобы успеть обсудить детали, однако близнецам всё равно. За больше чем две недели они слишком истосковались друг по другу, чтобы упустить шанс стать на короткое время одним целым.

***

Раффи впервые увидел себя со стороны. Цвет бордо ему невероятно шёл. Кареглазым смуглокожим людям к лицу любые оттенки. Геллари великолепен. Красный берет с белым пером лёг на его голову. Если бы не угрюмое выражение лица… — Не раскисай, иначе выдашь нас с головой, — подбодрил Раффи. — Не раскиснешь тут. И в этом мне ходить целый вечер! — Геллари поправил штаны, надеясь, что те станут более свободными. — Как у тебя член встаёт после такой одёжки? — Не вздумай сказать подобное у Геоноров, — хохотнул Раффи. — Представляю выражения их лиц! Геллари повернулся к нему. Теперь и он знал, как выглядел со стороны — Раффи надел его вещи. Вот-вот появится кучер, присланный герцогиней де Геонор. Сердце Раффи бешено заколотилось, и он сухо повторил, что следует делать. — Надеюсь, ты не забыл правила этикета. — Не забыл! — Геллари презрительно скривил лицо. — Забудешь, как же, когда мать подзатыльники раздавала. Значит, всё пройдёт хорошо. Раффи выдохнул и бросился к брату, обнял и потянулся к губам. Геллари поцеловал его и отстранился. — Не будоражь. Я не люблю, когда член мешает делу, — предупредил он. Раздался стук. Раффи было бросился, чтобы впустить гостей, но вовремя вспомнил — он Геллари — и кивнул брату. Тот вышел и плотно закрыл за собой дверь. Раффи упёрся лбом в косяк и зажмурился. Главное, чтобы всё прошло хорошо, чтобы Геллари случайно не выдал ни его, ни себя самого. Не должен — приглушённый голос прозвучал вежливо, когда Геллари поприветствовал кучера. Спустя некоторое время хлопнула дверь — и всё стихло. Раффи беспомощно сполз на пол и обхватил голову руками. Сегодня день такой, когда братья поменялись телами — сначала в постели, отчего зад до сих пор саднило, теперь и в жизни. Услышав приглушённые разговоры с улицы, Раффи вздрогнул и поднялся. Он не удержался от соблазна взглянуть на Геллари и подошёл к окну. Кучер погрузил бережно завёрнутую в ткань картину, помог влезть Геллари и взобрался на козлы. Карета уехала, а Раффи не хватило силы воли оторвать взгляд. Он опомнился, когда услышал женскую речь — соседки любили вечерком посплетничать во дворе. Он отпрянул, боясь, что женщины видели, как совсем недавно уехал похожий на него человек.