Одно лицо

Не сутулиться — это главное. И ещё — не ходить вразвалочку, не ухмыляться и не щурить насмешливо глаза. Никто не должен прознать, что вместо именитого художника — прожжённый вор, поэтому Геллари сделал вид, будто бывал у Геоноров раньше, хотя хотелось вертеть головой, любоваться дорогой мебелью и стенами из шлифованного камня. Но пришлось улыбнуться при виде подошедшей пары. Не нужно видеть изображение на холсте, Геллари бы и так догадался, что перед ним стояла герцогская чета. Седоволосый худой мужчина окинул его взглядом — не любопытным, не презрительным, но таким, будто проверял, тот ли человек гость, за которого себя выдавал, или самозванец. — Добро пожаловать, господин Лучес, — поприветствовала герцогиня и посмотрела за спину Геллари. — Вот то, что вы желали, мой герцог. Вот оно что: слуги внесли картину. Геонор нахмурил брови, чёрные, густые, и потёр указательным пальцем подбородок. — Наслышан о вашем мастерстве, Лучес. Мне лестно, что именно вы взялись писать портрет моей драгоценной жены. Прозвучало отнюдь не лестно, выдающийся вперёд подбородок и тонкие плотно сжатые губы придали герцогу недобрый хищный вид. Это впечатление сгладилось бы, если бы Геонор носил бороду, однако высокий модный воротник не позволял её отпустить. Геллари пожал протянутую ладонь. По взгляду герцога понял — что-то не так. Проклятье, забыл снять перчатку. — Прошу прощения… — Геллари улыбнулся и почтительно склонил голову, — за забывчивость. Он стянул перчатку, но руку пожимать не пришлось. — Ничего страшного, Раффи Лучес, так бывает, — прозвучало с издёвкой в голосе, — когда молодой простолюдин попадает в высший свет. Ничего страшного, ещё научитесь хорошим манерам! Герцог натянуто улыбнулся, лоб сморщился. Казалось, даже седые жидкие волосы пошевелились. Немудрено, что герцогиня изменяла мужу. Стареющий, тот не привлекал её. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого и то и дело покусывала нижнюю губу, затем жестом подозвала пажа. Тот не заставил себя ждать. Геллари окинул взглядом с головы до ног слугу, чьи ноги, длинные, как у цапли, прикрывали оранжево-зелёные узкие штаны. Лицо, женственное, миловидное, обрамляли русые кудри. Ни дать ни взять мечта мужеложца! «Как знать? Может, господа выбирают таких пажиков, чтобы трахать в задницу!» — позлорадствовал Геллари. Однажды Севери принялся рассуждать, почему у господ служат именно такие мальчишки, нежные, похожие на девушек. «И почему знатные дураки не боятся, что вырастут рога?» — задал он вопрос, на что получил в ответ громкий смех. Тогда-то Базили просветил его, что миловидные пажи нужны для утех не жён, но мужей. Геллари предпочёл не встревать в разговор. За мыслями он не сразу расслышал, что герцогиня приказала юнцу оказать гостю почести. — Прошу вас пройти за мной, — вежливо попросил паж и склонил голову. Геллари послушался. Тем лучше — простодушный слуга не заметит подвоха, если он попросит назвать имена гостей, в частности, девушек. Нужную ему Руту де Катрени он не знал в лицо, как и её брата. — Желаете что-нибудь? — уточнил паж. Да, есть, очень. Утехи с Раффи совершенно вымотали. В животе заурчало. — Да! — Геллари окинул взглядом большой зал. — Я совершенно один и хотел бы… — он хитро улыбнулся и привычно пригладил ус, — узнать чуть больше о прекрасных девушках. Незамужних, конечно. Или вдовах. Или замужних, но… чей муж не создаст проблем. Паж улыбнулся. Ямочки, отметил Геллари. Тем лучше, что он снюхался с братцем ближе, чем следует, иначе не посмотрел бы на барышень в дорогих цветных платьях с нелепыми белыми воротниками, а вытаращился на юношу. — А-а-а, понял. — Паж подошёл совсем близко. — Вон ту, в лиловом наряде, звать Зайна де Гретте. Говорят, она потому придумала закрытое платье, что в лиф можно что-нибудь подложить, а воротник — из-за того, что шея стала дряблой. Но ходят слухи, будто ненасытная она, вдова-то наша! Немудрено, понял Геллари, когда Зайна повернулась. Немолодая, тощая, она не привлекала внимания. Женщин прибыло много, к счастью, половина держала под руки мужей или женихов. — Есть кто-нибудь привлекательнее? Паж огляделся. — Могу… Это могло затянуться надолго. Вспомнилось смутное описание Руты де Катрени — каштановые с рыжинкой волосы, пышная грудь, круглое лицо… Похожая нашлась, разве что волос не рассмотреть под… Проклятье, названия нелепых головных уборов невозможно запомнить. Полупрозрачный шёлк почти скрыл волосы девушки. — Нет, она не годится, — заключил паж. — Я понял по тому, как она держит под руку мужа, — согласился Геллари. Рута, догадался он, когда локон выбился из причёски. — Это её брат, но… Она не такая! Значит, это Рута де Катрени. По слухам, они с братом везде появлялись вместе. Осталось подойти и найти тему для разговора. Геллари вздохнул. Он склонялся, что материнский амулет на шее девушки. Ну почему старая дура Зайна де Гретте ввела в Неральскую моду нелепые воротники? Где глубокие вырезы, открывавшие грудь на радость мужчинам?

***

Хотя бы стоило попытаться обокрасть богатую дуру, увешанную драгоценностями, затем поспешить к Раффи, чтобы уговорить бежать из Нераля, решил Геллари. Желательно пересечь межу, тогда можно осесть в Кессе — там, где нет предвзятого отношения к близнецам, и зажить вместе. Два брата под одной крышей никого не смутят. Паж не отставал, только и делал, что плёлся хвостиком, подавал еду за ужином и подливал вино. Геллари почти не пил и не запоминал имён весьма непримечательных девиц. Возможно, были и хорошенькие, однако на лица он не обращал внимания. Куда сильнее приковали взгляд украшения, которыми обвесилась подошедшая женщина. Нужно смотреть в лицо, точнее — в глаза, а не на уши, в мочки которых вдеты серьги с опалами. Она умна и хитра, иначе знать Нераля не одевалась бы так, как ей захочется. — Вы… Ваши глаза — чудо, находка для художника, — с придыханием произнёс Геллари. — И опалы, зелёные, в тон глазам… И платье… жёлтое, оно создаёт контраст… — Горчичное, — поправила Зайна де Гретте и усмехнулась. — Вам, Раффи Лучес, совестно не разбираться в оттенках. Боюсь, уговорить меня позировать в таком случае не выйдет. Лучше помалкивать, чтобы не выдать себя. Геллари старался сохранить невозмутимый вид. Раффи только что потерял возможную прибыль. Да и по женщине заметно — она далеко не глупа, подобных Геллари Лучесу за версту чует и не решит, что потеряла серебряный кулон, сделанный весьма умелым ювелиром в дополнение к серьгам. Зато любила молодых мужчин. Геллари не собирался с ней спать, не хватало только слухов, что у молодого художника не встаёт, или как выражались воспитанные дамы: «Не таран, но былинка, гибкая и тонкая». Зайна де Гретте с неприкрытым любопытством уставилась на пажа, приставленного к Геллари. Тот засмущался и покраснел, когда она пристально посмотрела на ноги в обтягивающих штанах, точнее, на пах. «Не развращён», — догадался Геллари и отошёл. Паж двинулся за ним. — Постойте! — окликнула Зайна. Геллари улыбнулся. Всё пошло как надо. Она заберёт слугу… — Могу я украсть у вас пажа? Это ненадолго, обещаю. — Н-нет, п-простите, я-а… — заблеял юноша. — Я ничего не скажу де Геонорам! — Геллари подмигнул. — Обойдусь без тебя, уверяю. — Я всё им объясню, если заметят, что тебя нет! — Зайна жестом подозвала юнца, и вдвоём они скрылись в толпе. Хорошо, если бы они долго отсутствовали. Геллари приметил красивую девушку в довольно поношенном платье. Не нужно гадать, и так всё понятно — её привели родители в надежде найти богатого жениха. Они не пожалели для дочери украшений. Тоненький золотой обруч удерживал собранные в причёску светло-русые волосы, на пальце сверкнул камень. Платье сшито из некогда белой, ныне посеревшей парчи, вышивка заметно поистёрлась. Да и немодное оно сейчас: с глубоким вырезом на лифе и пышными рукавами. Геллари подошёл к девушке, та озиралась по сторонам. Он заметил её родителей, болтавших с немолодым мужчиной. Ясно: их дочери скучно. — Могу узнать имя столь прекрасной дивы, способной похитить сердце? Девушка от этих слов зарделась и опустила глаза. Щёки раскраснелись. Ей польстило внимание привлекательного художника. Геллари, не дав опомниться, взял её ладошку, поднёс к губам и приложился к запястью. Девица ойкнула и вырвала руку. Шум заставил обернуться нескольких человек. Геллари знал, что направлявшийся к нему немолодой мужчина с багровым лицом попросит держаться подальше от красавицы. Так и вышло. Геллари зашипел и принялся баюкать руку, за которую тот дёрнул. Мужчина, чьё имя он не спросил, досконально выспросил, кто он, затем выдал: — Настоятельно прошу, молодой человек, держаться подальше от Валенты. Жениха я ей подыскал, и это отнюдь не вы. Он ещё говорил, что его дочь — честная девушка, но Геллари невнятно пробормотал обещание и скрылся в толпе. Пусть думает, что он трус. Папаша не лучше вора, потому что едва ли не продавал невинность Валенты. Острая грань бриллианта приятно покалывала ладонь. Кольцо соскользнуло с пальчика легко — наверняка оно девушке велико. Тем лучше: её родители поверят, что она потеряла, посокрушаются, возможно, упрекнут невнимательную дочь… И успокоятся: вон какой богатей на неё смотрел взглядом влюблённого юнца, даром что старый. Но главное — спрятать украшение в потайной мешочек, подвязанный под симарой. Для этого придётся сделать вид, будто отлучился по нужде. Этим Геллари и занялся. По дороге он едва не столкнулся с высоким мужчиной. Ни внешность, ни одежда не запомнились, а вот кулон, большой, усыпанный драгоценными каменьями, бросился в глаза. Хорошо бы потом отыскать гостя… Но мужчине нельзя поцеловать руку, даже просто подержаться нельзя. Кулон не сорвать с массивной цепочки. Если повезёт, он напьётся, и Геллари ему «поможет» устроиться в постели. Хотелось стащить ещё что-нибудь. Это так прекрасно — ощипывать пёрышки у богатеев, но рассудок охлаждал пыл. Жадность запросто могла сгубить. Главное — отыскать Руту де Катрени. Геллари решил сначала сделать то, что задумал, а именно — отлить, а потом устроить охоту на амулет. Он коротко объяснил одному из сновавших слуг, что ему нужно выйти. Тот не менее коротко ответил, что нужду можно справить во дворе. Чтобы покинуть зал, пришлось протиснуться через толпу изрядно выпивших гостей. Геллари мог их обойти, но уж очень ему понравился резной браслет на руке у одного из них…

***

Одно дело — маленький перстень. Другое — довольно тяжёлое украшение. Геллари бесполезно пытался пристроить украденное под симарой, но не смог: топорщилась — и всё тут! К счастью, запястье гораздо тоньше, чем у одутловатого пьяницы, и браслет лёг на предплечье. Главное, чтобы никому не пришло в голову раздеть Геллари Лучеса. Он опустил рукав рубашки, оправил симару и отправился к дверям. Возвращаться в душный зал не хотелось, и он постоял, гадая, где у Геоноров спальни. Неважно. Рута де Катрени словно сквозь землю провалилась. Много голосов слышалось в саду, но в темноте было не разглядеть, кто именно вышел на прогулку. Голова шла кругом. Геллари потёр виски и зажмурился. В кои-то веки он порадовался, что всего лишь нищий вор. Не нужно терпеть сборище продажных людей. Он посмотрел наверх — на окна. Вот где спальни, догадался он. По дороге его остановил высокий толстяк, который сначала долго выражал восхищение мастерством художника, затем попросил нарисовать портрет. Геллари согласился, хотя имя так и не запомнил. «Бедный Раффи. Писать свиное рыло — то ещё удовольствие!» — Геллари даже вспомнил, что брат не рисует, а пишет. Он как ни силился, но приметить хоть что-то доступное пальцам из драгоценностей толстяка не смог. — Не желаете поесть? Выпить? Я прихватил кое-что со стола, — толстяк кивнул пажу, — поэтому приглашаю отужинать со мной. Заодно обговорим, когда сможем начать. Не хотелось, но нужно составить компанию, чтобы разнюхать хоть что-нибудь, да и присмотреться. Геллари поплёлся за собеседником на лужайку, на которой, похоже, совсем недавно скосили траву. Они уселись, слуга вынул из корзины скатерть и расстелил на земле, после принялся выкладывать снедь. — Я готов хоть завтра. — Главное — предупредить Раффи. Геллари принял кусок мяса и вцепился зубами. — Я совершенно свободен. — Ох, Лучес, заметно, что вы из простолюдинов, — хохотнул толстяк. — Нельзя разговаривать с набитым ртом. Опять едва себя не выдал. Рука с зажатой в ней костью опустилась, но Геллари взял себя в руки и снова откусил мясо, прожаренное, сочное. Ещё бы запить чем-нибудь. И это желание исполнилось: паж разлил вино по бокалам и протянул один. Геллари охотно выпил. Тепло растеклось по жилам, напряжение ушло. Хотелось сидеть на земле и ни о чём не думать — ни об амулете, ни о Руте. Только Раффи не шёл из головы. Он никогда не забудется и будет жить в памяти не только как брат, но и как любимый человек. — Я редко бываю на подобных вечерах, — оправдался Геллари. — Вот и зря. Я говорил Алексису — нужно пригласить того, кто так великолепно пишет портреты, на обед. Вы ведь помните моего сына? — В полумраке рассмотреть лицо не представилось возможным. — П-помню, с-смутно! — Геллари сглотнул, пытаясь подобрать слова. — Я много картин написал с той поры. — Вот как? Странно, я помню каждого преступника, которому вынес приговор, — прозвучало с издёвкой. Сердце ушло в пятки. Он сильно растолстел с той поры, ещё и сумерки отнюдь не помогли узнать судью, который вынес приговор. Геллари всё понял. Его узнали. — Мне бы такую память, — съязвил он. Хотелось подняться, но нужно выяснить, чего хотел судья. Аппетит окончательно пропал, и Геллари положил мясо на траву. Пусть собаки съедят. — Не ёрничайте. Вы поняли, что я хочу поговорить с вами. Герцог — мой друг. — Поймав недоумение, судья добавил: — Де Геонор. Так что поднимайтесь. Нужно побеседовать. — Он с немалым трудом встал. Хорошо, что Геллари выпил вино, иначе сердце разорвалось бы. Сейчас судья во всеуслышание заявит, что порядочный художник по имени Раффи Лучес на самом деле грязный вор, самозванец по имени Геллари Хвиске. Можно попытаться оправдаться, мол, тюрьма перевоспитала, а иного способа, кроме как сменить имя и начать новую жизнь, не пришло в голову. Главное, чтобы судья не вспомнил, сколько Геллари пробыл в заключении, иначе придётся во всеуслышание сказать правду. Тот медленно плёлся за судьёй и озирался по сторонам, чтобы попытаться сбежать. Бесполезно, всем гостям точно разом понадобилось выйти на воздух. Сновали и воины, служившие Геонорам. Слуга не просто паж, догадался Геллари, когда почувствовал хватку за плечо и укол в спину — кинжал наверняка приставлен. Хотя… Вовремя вспомнился рынок. Толпа, шумная, визгливая и подвижная, — лучший способ скрыться. Хватка у охранника судьи сильная, но хотя бы попытаться можно. Геллари рванулся в сторону. Он услышал, как треснул рукав симары. Какая-то женщина закричала, когда он оттолкнул её. Ну и пёс с ней, главное — убежать, найти дерево и перелезть через высокий забор. Геллари расталкивал гостей, кто-то попытался его задержать, отчего треснул рукав рубашки. Берет безвозвратно утерялся. Кое-как удалось продраться через толпу. Геллари ненадолго остановился, чтобы перевести дыхание. Наверняка судья попытается очернить его, рассказать правду. Но главное — удалось выбрать правильную дорогу. Стемнело, и неяркий свет гасили тени от множества построек. Судя по запаху, здесь держали животных. Геллари знал — у сарая зачастую стояли бочки. Можно взобраться по ним на крышу и затихнуть. Он не ошибся и ловко влез наверх и распластался ровно тогда, когда услышал тяжёлые шаги кованых сапог. «Боги, хоть бы здесь была конюшня!» — взмолился Геллари мысленно. Как правило, при побеге первым делом крали лошадь. — Нет его. К конюшне. Не может он там не появиться, — распорядился кто-то. — Ага, болтай больше! Кто огрызнулся, не разглядеть. Но это неважно. Воины ушли, а Геллари лежал, долго — или нет, но время тянулось — после решился слезть. Ему не привыкать к долгой пешей прогулке. Придётся сделать круг и пойти через лесок, и у Раффи он будет только к утру. Кольца с бриллиантом и браслета им на первое время хватит. Главное — не попасться на глаза. За сараем располагалась отгороженная поляна — не то площадка для тренировок, не то пастбище. Судя по манекенам, первое, догадался Геллари. Хотя он побежал по открытому месту, но боги определённо на его стороне — у высокого забора, куда он примчался, росло дерево.

***

Порой приходилось делать вид, будто пьян, идти зигзагами и спотыкаться. Немало помогли остроносые туфли. Одинокие стражники не обращали никакого внимания на горожанина в изорванной одежде. Мало ли ходило людей после бурной попойки, закончившейся дракой? Когда страж скрылся из вида, Геллари пошёл прямо и быстро. И снова притворился пьяным, попавшись на глаза одноглазому, сурового вида типу. Никому до него не было дела — у оборванца взять нечего. Но всё равно боялся, сердце трепетало, а дыхание порой останавливалось. Геллари едва не заплакал, увидев знакомый дом. Окно закрыто ставнями — Раффи послушался его совета. Хорошо, что солнце только начало подниматься, и у колодца стояла всего одна женщина. Та вытаращилась, и это заставило ускорить шаг. Пусть думает, что Раффи Лучес напился, вместе они что-нибудь придумают. Главное — сбежать из Нераля. Геллари бросился к двери и громко забарабанил — так, чтобы поднять мёртвого. В утренней тишине грохот казался оглушающим, возможно, его услышала женщина. Дверь открылась, и это означало — Раффи нет. Стряслась беда, ведь дверь выломана, а не открыта. — Раффи, нет! — Геллари едва дышал. В носу противно защипало. Мгновение — и по щеке скатилась слеза. Нужно взять себя в руки и подойти к соседке. Возможно, она что-то видела. Не может быть, чтобы она не полюбопытствовала, что стряслось. Женщины — они такие, всегда хотят найти тему для сплетен. Геллари утёр слёзы и было развернулся, когда дверь открылась и кто-то схватил его за ворот и втащил внутрь. Штаны порвались на коленях, когда его швырнули на пол. — Не дёргайся! — Геллари почувствовал на шее холод острия — меча или кинжала. — Сейчас ты будешь умным мальчиком и пойдёшь с нами. Он согласен на всё, потому что хотел знать, где Раффи. В том, что брат жив, не осталось сомнений. Геллари чувствовал это, иначе бы не пришёл. — Я согласен, — хрипло пробормотал он. — Ради него я на всё согласен. — Вот и славно! — На плечи накинули плащ. Геллари не поднял голову, только смог рассмотреть кожаные сапоги. — Прикройся — и ступай. Да, и не вздумай дурить и создавать проблемы себе и нам, иначе братца не увидишь! Это и дураку понятно.