Saudade

Остаток вечера Чимин пытается отвертеться от назойливого желания его матери услышать историю их отношений с Чонгуком до конца. Она уверена, что есть более значимое продолжение, и Намджун ей потворствует, добавляя, что так и не услышал развязку. Отец молча закатывает глаза. Чимину не хочется опять неловко краснеть из-за комментариев к своим словам, и поэтому он говорит очень быстро и коротко то, что уже рассказывал родителям в прошлый раз: — Спустя год я пошёл на курсы японского, которые вёл Чонгук. Встречаться начали, когда я поступил в университет. В марте был год, как мы живём вместе. Мама явно недовольна ответом, но Чимин слишком увлечённо принимается за еду в своей тарелке. Чон слегка удивлённо смотрит на Пака младшего. Чимин и сам знает, что и так понятно — история явно урезана, если учитывать, сколько времени ему понадобилось, чтобы рассказать лишь то, как они с Чонгуком впервые встретились. Чимин лишь шепчет в его сторону: «Я не думаю, что им следует рассказывать всё». Чонгук коротко кивает в ответ. Мама довольно быстро переключается на Намджуна и начинает активно расспрашивать его о жизни и открытой им сети хостелов, которой он владеет уже не первый год. Отец делает вид, что ему тоже интересно, но все это время не сводит глаз с Чонгука, который лишь молча глядит куда-то в сторону и не забывает прикладываться к своему бокалу. Пак словно видит все происходящее где-то далеко и со стороны. Он увлечённо жует салат и пытается спрятать улыбку от нахлынувших воспоминаний, которые затмевая разговоры за их столом увлекают его за собой… После возвращения из Японии в Корею Чимин все также общался с Чоном. Они вели длинные переписки, продолжая случайно прерванные на сон темы. Которые, казалось, не заканчивались по нескольку дней. Он делился с Чонгуком всем, что с ним происходило. Это было словно ведение живого дневника, который отвечал тебе взаимностью, подбадривал, смешил и переживал. Один из дней у Чимина особенно не задался. Было как-то слишком тяжело. Казалось, что Чонгук единственный, кто поймет… и, может, поддержит. Он заметно нервничал, но недолго думая решил позвонить. Чонгук ответил довольно быстро, учитывая, что было уже за полночь. Он заботливо спросил, что случилось, и Чимин лишь тихо всхлипнул в ответ. Слова смешивались со слезами, превращая всю его речь в шумный и несдерживаемый поток, который Чон не смел нарушить. Чимин был всегда довольно тихим и малообщительным. У него никогда не было много друзей, лишь несколько приятелей в школе, но когда к ним в класс в прошлом году перевёлся новый ученик, то они, на удивление, быстро сдружились. Нашлось много общих интересов и тем для разговоров, он даже начал учить японский благодаря ему. Они действительно были очень близки, и их родители иногда смеялись говоря, что они разделённые при рождении братья, которые нашлись спустя столько лет. Чимину казалось, что он может довериться ему и вчера поделился тем, о чем молчал со всеми остальными. Одна фраза разрушила всю их дружбу, если это можно теперь так назвать. — Я никому не говорил это прежде, но я хочу, чтобы у нас не было секретов и… мне кажется, что ты поймёшь, — сказал Чимин другу. — Мне нравится один… парень, но я не знаю, как ему это сказать. Скорее всего — ему нравятся девушки. Что мне делать? Друг не был готов к каминг-ауту с его стороны и, посчитав это шуткой, лишь засмеялся. Чимину было неловко, но он сказал, что серьёзен как никогда, и друг как-то сразу заторопился домой. Кинув вместо прощания, что ему нужно переварить эту информацию. На следующее утро он не встретил Чимина у дома, чтобы вместе идти в школу. На переменах он также избегал его. Обратно домой вновь пришлось идти в одиночестве. Пару часов назад он прислал сообщение: «Я не могу дружить и общаться с педиками. Ты мне противен». У Чимина словно воздушный шар в груди лопнул, разрывая от давления грудную клетку и выставляя ее напоказ. Больно было невыносимо. Он винил себя за то, что всё рассказал ему, ведь если бы этого не произошло, то все было бы как раньше, а теперь он, получается, опять остался один. Он замолчал прислушиваясь в тишине в трубке, ему казалось, что Чонгук сейчас тоже скажет, что ему нужно переварить эту информацию и их общение закончится также, как и его неудавшаяся дружба. Но этого не произошло. Чонгук начал из далека: говорил про ограниченность и незрелость мира несмотря на всю его современность, широту мысли и открытое мышление и сравнивал человечество с разбалованным ребенком, который застыл на определенном этапе развития, продолжая нести свою «хромую правоту», как очередную религию. Он говорил довольно долго, и его слова действовали очень успокаивающе. В конце он сказал: — Было верное решение — рассказать всё этому «другу». Потому что как бы ты иначе узнал, что впустил в свою жизнь абсолютно чужого тебе человека? И добавил как-то обеспокоенно: «Ты ведь не в этого же „друга“ влюблён?» Чимин заверил его, что это абсолютно точно не относится к этому человеку. Они проговорили больше двух часов. Чонгук шутил и старался отвлечь его тяжелые мысли разговорами обо всем на свете. Чимину было уютно и спокойно. Казалось, что они сейчас не на разделённых частях континента, а в одной комнате, только не могут видеть друг друга. Когда веки Чимина уже сами стали закрываться и ответы были похожи на тягучее мычание, Чонгук спохватился, что уже слишком поздно и начал прощаться, желая ему приятных снов. — Спокойной ночи, Чонгук. — сонно проговорил Чимин, потирая уставшие глаза, и сам не заметил, как добавил. — Я люблю тебя. Его сонный мозг решил выдать его с поличным. Засыпающее сознание тут же встрепыхнулось, и пальцы быстро сбросили вызов, нажав на экран телефона. Чонгук почти сразу прислал сообщение, от чего у Чимина от неловкости раскраснелись щеки и кончики ушей. Гуки хён (03:23): Мне ведь не послышалось? Чимин (03:25): О чём ты? Гуки хён (03:25): В кого ты влюблён, Чимин-и? Гуки хён (03:26): Чимин? Чимин (03:30): Мне обязательно отвечать? Гуки хён (03:30): Да, иначе, как я об этом узнаю? Чимин (03:34): Тебе не послышалось Гуки хён (03:34): :) Гуки хён (03:34): Я могу позвонить? Чимин не успевает набрать «Нет!!!», когда видит входящий вызов от Чонгука. Он с минуту думает и, от волнения закусив губу, нажимает «Ответить», но лишь молча держит телефон у своего уха. — Ты смутился? — Чонгук, кажется, видит его насквозь. — Угу, — он лишь мычит в ответ, всё еще слишком стыдно что-либо говорить. — Значит, мне всё же не послышалось? — Чонгук, кажется, улыбается. — Угу, — Чимин зарывается краснеющим лицом в подушку. — Наверное, лучше отложить эту беседу ненадолго. Я словно с филином общаюсь, — Чон приглушено смеётся в трубку. — Одни «Угу» в ответ… Да, и мне вставать через 3 часа. — Угу, — Чимин самому от себя смешно, но и стыдно не меньше. — Я рад, что мне не послышалось, — голос Чонгука звучит очень мягко. — Спокойной ночи, Чимин-и. Я тоже люблю тебя. Дальше Чимин словно попадает в романтическую иллюзию/мечту/сон, нужное подчеркнуть, но он бы выбрал всё перечисленное. Спустя неделю после этого разговора Чонгук приехал в его город и устроил ему свидание с пакетом «всё включено»: прогулка, кафе, кино и первый поцелуй, от которого на несколько секунд замерцали все звёзды мира и сбилось дыхание. Чон уехал обратно в тот же вечер, он не мог остаться из-за работы и подготовки магистерского диплома. Чимин хотел поехать вместе с ним и до последнего не отпускал в аэропорту. Гук пообещал, что они будут видеться, как можно чаще. Чонгук приезжал к нему раз в две — три недели вплоть до своего выпускного из ВУЗа. Он выглядел несколько усталым, но не терял привычной ему жизнерадостности, всегда искренне улыбаясь Чимину в ответ. Их отношения накрывали собой, ласково закутывая в свои объятия. Чимин не мог надышаться их совместными минутами, всегда было весело, интересно, тепло, комфортно и слишком мало. Казалось, что он моргнул, а их день уже закончился. Он просил Гука остаться хотя бы еще на день или ночь, он найдет, что соврать родителям, углублял их поцелуи, прижимаясь к нему, словно хотел слиться в нём до конца, пытаясь заманить собой. Чонгук, казалось, соглашался всем телом, крепче сжимая его в своих объятиях и с жаром целуя в ответ, но, словно опомнившись, довольно быстро отстранялся и обещал, что вернётся уже совсем скоро. Чимин перешёл в выпускной класс, когда Чонгук сообщил ему, что переезжает в Сеул, получив приглашение на работу учителем японского в центральном филиале сети одной известной языковой школы. Эта была лучшая новость за тот день, за ту неделю, вообще за всю его жизнь, казалось Чимину. Теперь их разделяли не море и самолет, а лишь десять минут езды на поезде. …ин. Перед глазами что-то быстро мельтешит. …мин-а. Чимин смаргивает остатки своих мыслей. — Чимин-а, ты еще с нами? — мама машет перед его лицом. — Молчит почти весь вечер. Чимин-а? Пак младший встряхивает головой. — Я, кажется, задумался. Простите, — он неуверенно смотрит по сторонам. — Уже такси подъехало, — мама показывает на телефон. — Завтра всем на работу, а у тебя учёба. Чимин кивает в ответ. Он сам не заметил, как умудрился отключиться от происходящего и всю оставшуюся часть встречи провести в своих мыслях. Расплатившись за ужин — все поднимаются из-за стола, и неожиданно Чимин чувствует давление чьей-то руки на своём плече, отчего его слегка уводит в сторону. Он быстро оборачивается и видит, что это Чонгук. Тот продолжает крепко сжимать его плечо и, неуверенно пошатываясь, произносит тягучим голосом: — Качок не осилил вискарь… Провал, — он недовольно поджимает губы вслед своим словам. Пак удивленно поднимает брови: «Когда ты успел так напиться?» — Действительно, когда это он? — мама удивлена не меньше его. — Что? Не уследил за мужиком своим? — улыбается отец в ответ, его язык слегка заплетается, и он тоже стоит, слегка пошатываясь, но более уверенно. — Один уставился в свою тарелку, вторая на старшего напала «Намджун-а, как жизнь-успехи?». Нам было скучно среди вас — мы имрозир…импровир… нашли общий язык, короче. Чонгук уверенно кивает ему в ответ. Мама в который раз за этот вечер начинает причитать на отца, но тот лишь отшучивается и, аккуратно взяв её под руку, уводит в сторону выхода. — Чимин-а, я помогу, — Намджун улыбается. — Ему явно будет мало твоего плеча. Они вместе помогают шатающемуся Чону добраться до ожидающего их на улице такси и усаживают его на заднее сиденье, отчего он сразу же проваливается в сон. Пак очень тепло прощается с родителями и братом, обещая друг другу чаще общаться и видеться. — Чонгук сегодня словно другой человек, — добавляет на прощанье отец, радостно улыбаясь. — Скажи ему, чтобы оставался таким, а не как в прошлый раз. До встречи, Чимин-а! Машины разъезжаются каждая в свою сторону, и Чимин устало глядит на сидящего рядом Чона, который спит слишком крепко, не замечая, как его голова болтается из стороны в сторону. Он аккуратно притягивает ее рукой к себе на плечо и переводит взгляд на окно. Чонгук во время прошлой встречи с его родителями был тихим и милым, насколько это вообще возможно. Отец же язвил в его сторону и вёл себя с ним довольно пренебрежительно. Сегодня же Гук грубит, курит и напивается, да и вообще ведёт себя весь день странно, опять же таки - насколько это вообще возможно, но отец лишь расплывается в улыбке и говорит, что таким он ему нравится больше. — Как это вообще понимать? — выдыхает Чимин и переводит взгляд на облокотившегося на него Чонгука, но в ответ ему лишь молча причмокивают губами во сне.

***

10. Пол в большой комнате уже успел прогреться, и мы разлеглись на нём в полный рост, наслаждаясь его теплом. В окна и крышу дома стучат капли дождя, но звуки телевизора, на экране которого крутится кассета с боевиком китайского режиссера, заглушают собой его шум. Запахи готовящегося ужина и слабые отзвуки возни с кухни добавляют моменту желанного уюта в такую погоду. — Уже почти семь. Мне домой пора, Юнги, — произносит мой одноклассник, лежащий рядом, и быстро поднимается с пола. — Ты разве не останешься на ужин? — я смотрю, как он наспех надевает на себя его лёгкую ветровку и наматывает на шею тонкий шарф. — Мы фильм не досмотрели даже. — Мама ругаться будет, если я опоздаю, — он уже обулся и стоит возле входной двери. — В следующий раз как-нибудь. Он в спешке открывает дверь и, прикрывая голову руками, выбегает из дома, впуская вместо себя прохладную сырость осени, от которой по телу пробегают колючие мурашки. 11. В круглосуточном магазинчике мы единственные покупатели. Я стою с другом возле кассы, где продавец пробивает мне пачку снеков. — Если возьмете две, то получите в подарок ручной фонарик из лимитированный коллекции с Рейнджерами, — говорит мне кассир. Мы с другом восхищенно вздыхаем от упоминания любимых героев. Я, не задумываясь, иду к полке за второй пачкой, и уже через мгновенье, фонарик лежит у меня на ладони. Он чертовски классный: блестящий с серебряной молнией и узнаваемой эмблемой на брелке. Мы действительно любуемся им. — Чего ты стоишь? — толкаю я друга. — Бери две пачки скорей, пока все наши одноклассники не узнали про эту акцию. Он долго молчит и смотрит на фонарик в моих руках. Наконец-то поднимает голову и, поджимая губы, качает головой в ответ: «Нет, мне не нужно». Я открываю от изумления рот. Мне хочется ударить его за чушь, которую он несёт. Это же, мать его, лимитированный фонарик с Р Е Й Н Д Ж Е Р А М И! От которых фанатели не только мы, но и добрая половина нашей школы. Он лишь еще раз качает головой: «Я серьезно. Мне не надо» и подходит ближе к кассе, где продавец пробивает ему упаковку куриных яиц, которую он до этого держал в руках. Друг достает маленький кошелёк на молнии и, аккуратно высыпав монеты, опустошает его. Кассир пересчитывает деньги и фразой «100 вон* не хватает» вводит моего друга в легкое замешательство.

(*Около 20 рублей)

Он произносит еле слышимое «Точно, я ведь потратил их на завтрак» и, не глядя на продавца, добавляет чуть громче: «Тогда, ничего не нужно». По дороге от магазина домой, сжимая тонкими руками упаковку яиц, друг слишком часто повторяет, что обязательно вернёт мне деньги. Говорит, что не стал бы принимать мою помощь, но дома будут проблемы, если он придет с пустыми руками, но он точно-точно все вернёт. Я прячу руки в карманы пуховика и в ответ лишь прошу его идти быстрее… на нём все те же тончайшая ветровка и негреющий шарф. 12. Дверной звонок разносится с громкой трелью от нажатия на его кнопку. Я стою возле входной двери и жду. Кажется — слишком долго жду. Нажимаю звонок ещё раз и пару раз легко стучу в дверь. По ту сторону слышатся приглушенные крики, затем легкий шорох. Через несколько минут мне открывают. Лучший друг стоит на пороге и смотрит на меня удивлённым и слегка испуганным взглядом. Он выглядит крайне неважно — бледный и кажется еще более худой, чем обычно. На нем растянутая кофта с длинными рукавами и школьные спортивные шорты: — Юнги? Ты зачем здесь? — он наспех втискается в свои кеды и, чуть прикрывая дверь, выходит на лестничную площадку. — Ты не ходишь в школу уже почти две недели. Учитель сказал, что ты болеешь, — я протягиваю ему небольшой пакет. — Там яблоки и лекарство для иммунитета. Дед сам собирает травы и готовит его, очень хор… Я молча замираю, когда он наклоняется, чтобы убрать развязанные шнурки на его обуви. Слишком широкий ворот его кофты сползает в сторону, обнажая узкую тёмную полосу бордово-синюшного оттенка на его плече. Он замечает мой взгляд и сразу поправляет кофту, прикрывая синяк. — Извини, к нам нельзя, — говорит он спокойно, — мама спит с ночной смены. — Я не напрашиваюсь, — отдаю ему пакет прямо в руки. — Держи. Только не говори, что не возьмёшь — я обратно не потащу и просто выкину всё это. Когда ты придёшь в школу? Дверь в их квартиру слегка приоткрывается, и из-за неё выглядывает маленькая девочка. Она потирает свои припухшие глаза и простуженным голосом тихонечко тянет: «Оппа, я кушать хочу». Друг резко разворачивается и, сунув в её руки пакет, отправляет обратно в квартиру: «Отнеси на кухню. Айщ, ты почему босиком ходишь? Пол холодный — носки надень… Я сейчас приду». — Давон тоже болеет? — его младшая сестра выглядела такой же бледной, как и он сам. Тот кивает в ответ: «Я уже выздоровел, а она ещё нет. Вернусь в школу, как только ей станет лучше. Ты извини, но мне идти нужно. Спасибо за угощенья». Он наспех прощается и скрывается за дверью, оставляя меня один на один с внезапно появившимся, неприятно давящим внутри волнением. 13. Я замечаю лучшего друга в толпе других первогодок средней школы, возле стенда с распределением по классам. Быстрым шагом направляюсь в его сторону и с размаху закидываю ему руку на плечо: «Привет! Чего там? Нашёл нас?» Он сильно вздрагивает от моего прикосновения и тут же весь сжимается, молча замирая. Я смотрю на его лицо, он кажется слишком напряженным: плотно сжатые губы, сведённые брови и зажмуренные глаза. — Что всё так плохо? — я перевожу взгляд и быстро отыскиваю наши с ним имена и фамилии в списке классов. — Блин, мы в разных классах. Я сильнее обнимаю его рукой: «Не расстраивайся — я буду тебя навещать на переменах. Это всего на год, может, в следующем подфартит». Он сильнее сжимается, но открывает глаза и медленно поворачивает ко мне голову. — Рука… — произносит он почти одними губами, — убери её… Юнги. — Чего? — его слова как-то не сразу доходят до меня. Он медленно и аккуратно опускает мою руку с его плеч: «Я попросил убрать руку, Юнги-а». Я молча смотрю на него, затем на свою руку и вновь на него. Хватаю его за ладонь и тащу в сторону входа в школу. Он явно ничего не понимает, но покорно идет за мной, лишь изредка окликая меня по имени, но я не оборачиваюсь. Нахожу туалет для мальчиков и завожу его туда, плотно закрыв за собой дверь. Быстро осматриваюсь и, убедившись, что там никого нет, подхожу к другу ближе и одним движением сдергиваю его пиджак до локтей. — Что ты делаешь? — он пытается вырваться, когда я расслабляю ему галстук и начинаю расстегивать воротник рубашки. Пиджак мешает ему поднять руки, и он пытается защищаться, упираясь мне ладонями в живот. — Хочу посмотреть на твою спину, — я ловлю его испуганный взгляд. — Думаешь, я тупой? Или не замечу, что ты почти весь конец прошлого семестра переодевался на физкультуру один в туалете или то с каким лицом ты облокачивался на спинку стула… Мне продолжать? Его руки замирают и следом безвольно опускаются вниз: «Юнги…» Я перебиваю его: «Опять придумаешь какую-нибудь херню про упал, попали мячом, потянул на физ-ре? Я не выпущу тебя отсюда, пока не увижу, что ты там прячешь». Он молча смотрит, как мои пальцы расстегивают последнюю пуговицу его рубашки, открывая под ней плотную белую футболку. — Только… — он говорит тихо и вздыхает, — только, пожалуйста, никому не говори. Я уверенно киваю ему в ответ и стягиваю с него пиджак. Он останавливает меня своим «Я сам» и медленно отворачивается от меня. В небольшом смятении сжимает двумя руками края рубашки и, помедлив, приподнимает ее вместе с футболкой до плеч. Мой рот приоткрывается от шока: размашистые и узкие полоски фиолетовых, бардовых, темно-синих и желтых оттенков боли покрывают его спину по всей длине. Словно вцепившись в его кожу, задушили под собой его хрупкие позвонки и лопатки, не оставляя возможности увидеть «живого» участка за ними. Мне кажется, что глаза меня обманывают, и я неосознанно тянусь трясущейся рукой к его спине. Он вздрагивает, когда мои пальцы едва касаются его поясницы и тут же одергивает футболку с рубашкой обратно. Резко разворачивается ко мне лицо и наспех застегивается: «Ни одному человеку, Юнги. Даже своему дедушке». — Как… почему?.. — мне никак не подобрать слов. — Кто это сделал? Кто? — Неважно, — друг старается избегать моего взгляда. — Скоро линейка начнётся, пошли в зал скорее. Он поправляет на себе пиджак и, затягивая галстук, пытается пройти к выходу, но я преграждаю ему путь: «Это тебя дома так? Ты должен рассказать кому-то! Твоя спина… это ужасно. Они звери! Твою сестру тоже так избивают?» — Юнги-а, — его взгляд становится встревоженным, — ты пообещал мне! Если кто-то узнает, начнётся ад. — Ты уже в аду! — мой голос становится громче. — Если ты этого не сделаешь, то я сам сделаю. Пойду и расскажу всё полиции! Друг хмурится, но его голос звучит пугающе спокойно: — Что ж — расскажи. Пусть все узнают, что отец бросил нас и исчез, а мама работает по 12 часов пять дней в неделю, потому что ей некому помочь и пособие не покрывает все счета. Что сестра часто плачет и зовет папу, но ещё слишком маленькая, чтобы понять почему это так злит маму. Пускай об этом узнают все и нас с сестрой заберут в детский дом, но это не помешает нам писать тебе письма благодарности за нашу новую «счастливую» жизнь. Он добавляет последнюю фразу с особой язвительностью и смотрит на меня в упор, отчего я немного теряюсь и выдаю лишь: «Разве вам совсем некому помочь?» — Некому, Юнги. Мама — сирота, родители отца — умерли. Других родственников я не знаю, — он явно начинает злиться. — Я всего лишь защищаю сестру… Просто забудь всё и оставь как есть. Я сам разберусь. — У тебя не получится закрывать её собой вечно, Хосок, — мой голос становится предательски хриплым. — Твоя спина этого просто не выдержит. — Выдержит, если ты не станешь вмешиваться, — под его взглядом можно плавить сталь. Мне неуютно от этого, но я продолжаю безотрывно глядеть на него: «Я просто не смогу молча смотреть, как страдает мой лучший друг». — Тогда я облегчу тебе жизнь, Юнги, — каждое его слово бьёт колючей перчаткой по щекам. — Ты мне больше не друг. Меня словно пригвоздило к полу и всё, что я смог, выдохнуть еле слышное: «Что?» — Что слышал. Я больше не хочу тебя видеть и разговаривать с тобой, — он уверенно отодвигает меня в сторону и идёт к выходу, но останавливается в дверном проёме и, не оборачиваясь, добавляет, — а если кто-то узнает о том, что ты видел, то я смогу убедить всех, что это ты меня избиваешь.

***

Плечо мягко обхватывает прохладная ладонь и легкими движениями словно скидывает с тела остатки сна. Юнги хмурится, но медленно открывает слипающиеся веки. Изображение фокусируется не сразу. В глаза бьет слишком яркий свет из слишком низкого потолка. Он облизывает пересохшие губы и понимает, что находится на заднем сиденье авто, где его будит Чимин. Алкоголь все также свободно разгуливает по организму Мина, взяв почти полный контроль по его управлению. У Пака хватает сил, чтобы помочь ему выбраться из такси, но почти сразу устало усаживает его на скамейку рядом с домом и, тут же опускаясь рядом, тяжело выдыхает: «Пф, что-то я устал… Проветрись немного, может, чуть протрезвеешь и нам обоим будет легче идти». Мин вальяжно облокачивается на спинку скамьи и устало глядит на Чимина. — И чудо, значит, не произошло… да? — собственный язык вяло, но поддаётся словам. — Ты о чём? — Пак поднимает на него усталый взгляд. Юнги потирает руками глаза и смотрит вокруг: «Я — Чонгук. Кругом — Сеул. И это, блять, всё еще — две тысячи шестнадцатый». Чимин изумленно смотрит на него и пытается что-то ответить, но звук входящего звонка телефона Чонгука останавливает его. Мин долго возится — пытаясь выудить смартфон из кармана своих джинсов. Когда ему это почти удаётся, то звонок обрывается, но буквально сразу же приходит сообщение. Мама (09:48 pm): Гуки, мне звонил доктор Ли. Думаю, что на твои вопросы смогу ответить я, а не он. Перезвони, пожалуйста. Пак, заглянув в экран, прочитал текст вместе с Юнги: «О чём это она? Что-то случилось?» — Без понятия, — честно отвечает Мин и убирает телефон обратно в карман. — Ты не будешь перезванивать? — Чимин, кажется, слишком заинтересован. — Или у тебя какие-то секреты от меня? — Чимин, у меня от тебя нет и, в принципе, не может быть секретов. «Зато у Чонгука, похоже, их целый шкаф». — Тогда, — взгляд Пака становится более серьезным, — скажи мне, что с тобой происходит весь день? Юнги смотрит на него некоторое время, но переводит взгляд и говорит куда-то в сторону: «Одной фразой: тотальный пиздец». — Всё настолько плохо? — Чимин слышит в ответ ленивое «ага» и добавляет обеспокоено. — Могу я чем-то помочь? — Умеешь возвращать людей в прошлое? — Мин ловит на себе удивленный взгляд и, устало усмехнувшись, машет рукой, мол «неважно-проехали». Пак слегка хмурит брови, но подсаживается ближе. Аккуратно разворачивает Юнги лицом к себе и, опустив голову ему на плечо, крепко обнимает, прижимаясь к его груди: «Я не умею возвращать в прошлое, но если это необходимо для тебя, то я сделаю всё, чтобы появилась такая возможность». Юнги медленно отстраняется от него. Глаза Чимина влажно блестят, освещаемые рассеянным светом уличного фонаря. «Ещё один преданный тебе ребёнок… и обманутый. Хреново, что ты не ценишь это, Чонгук». Пак слабо улыбается ему, но странно щурит глаза и подносит руки к своим вискам: — Ох, голова опять раскалывается. Он облокачивается на спинку скамьи и кладёт на колени свою сумку: «Нужно таблетки выпить». Юнги переводит взгляд, пытаясь отвлечься от опять появившегося, неприятно давящего чувства. На улице крайне тихо и безлюдно. Воздух остывал с опустившейся темнотой, и хмель начал медленно рассеивается из тела Мина, сменяясь еще большей сонливостью. Где-то вдалеке слышен шум автострады, Юнги несколько минут прислушивается, когда замечает, что Пак как-то странно притих. Мин слегка поворачивает голову в его сторону: в разжатой ладони у младшего лежит упаковка бумажных платков, но внимание привлекает не это. Он видит, как на брюки Чимина капает багровая капля, впитываясь в них яркой кляксой. Юнги замирает и, всё также молча, смотрит на пятно. Следом падает ещё одна капля. Он слегка наклоняется — голова Чимина низко опущена к его груди, кажется, что он словно уснул, но рубиновые капли, стекающиеся на рубашку и брюки убивают это безобидное ощущение. Лицо Пака словно белая стена, по которому, сползая алыми следами по его губам, от носа до подбородка, растекаются кровавые ручьи. Мин замирает от неожиданности, но тут же подскакивает с места хватая Пака за плечи: «Чимин, что с тобой? Блять, ты весь в крови! Чимин!» В ответ пугающее тихо. Юнги хватает упаковку салфеток из рук младшего и, быстро вытащив несколько штук, прикладывает к носу Чимина, откидывая его голову назад. Платки мгновенно окрашиваются алым и размокают в его руках. — Что за херня?! — не обращая внимания на испачканные кровью пальцы, он вынимает смартфон и, оставляя липкие отпечатки на экране, набирает номер службы спасения — 999. — Набранный вами номер не существует или набран неправильно, — извещает женский голос в ответ. — Какого?.. Сука! Это же не Лондон! — почти рычит он в голос. Юнги наспех пытается вбить в поисковик смартфона запрос о номере неотложки в Сеуле, но телефон выскальзывает из влажных пальцев и с шумом разбивается об асфальт. — Блять! — злобно кричит Юнги, когда поднятый мобильник не подаёт признаков жизни. Он бросает его в сторону и схватив сумку Пака вытряхивает её содержимое на сиденье скамьи. Крепко удерживая телефон Чимина двумя руками — включает его. Дисплей оживает ярким светом перед глазами, и Мину хочется кричать от радости видя красную кнопку «Экстренный вызов» прямо на экране блокировки. Два долгих гудка сменяются долгожданной фразой: — Служба спасения. Что у вас произошло? — Парень потерял сознание на улице, — Мин пытается говорить спокойней, но голос от чего-то рвано дрожит, — у него кровь из носа льёт безостановочно и он не приходит в себя. — Есть ли еще пострадавшие? — спрашивает женский голос. — Нет, нет. Здесь вообще никого кроме нас, — Юнги оглядывается на пустынную улицу. — Пострадавший дышит? У него прощупывается пульс? — Я… Я не знаю, — Мин растерянно переводит взгляд на младшего, отчего волнение нарастает с новой силой. Он замечает, что кровотечение из носа Чимина остановилось. — Где вы находитесь? — задает оператор очередной вопрос — Не знаю… Я не знаю, где мы, — Юнги потерянно смотрит по сторонам, — здесь рядом его дом, я не знаю адрес. — Вы находитесь рядом с пострадавшим? — Да, — Мин вновь смотрит на бледное лицо младшего. Спустя несколько секунд голос сообщает: «Скорая помощь подъедет к вам через 15 минут» и добавляет «Вы можете проверить пульс и дыхание пострадавшего?» — Я... Да… Сейчас, — Юнги наклоняется над Паком. Дрожащей рукой он прикасается к шее Чимина, которая кажется слишком холодной и бледной. Задержав дыхание, словно это может помешать ему почувствовать биение чужого сердца, Мин прижимает пальцами тонкую кожу над сонной артерией. «Ну же… Где оно?» Под ребрами острой спицей пронзает осознание, и рука Юнги безвольно опускается, оставляя на шее Чимина алые следы его пальцев. — Оно не бьётся… Пульса нет, — шепчет Юнги в трубку. Девушка что-то отвечает на его слова, но он не слышит её — глаза застилает тёмной поволокой, увлекая его сознание в черноту.