Saudade

Настойчивая трель сжимает в своих тисках хрупкую тишину, ломая ее пополам. Словно высвободившись из заточения, звук становится лишь громче и требовательней. От этих раздражающих нот голова начинает наливаться свинцом и давить неприятной тяжестью на затылок. Флуоресцентные лампы, сговорившись с этим шумом, бьют своим светом по сонным глазам даже через закрытые веки. Тело пытается противиться до конца, но разум уже предательски проснулся. Усталый взгляд улавливает знакомое окружение: стеклянные перегородки, коридор, фикус… «Курилка?» Юнги подскакивает на месте и не верит — оглядывается по сторонам.  — Я вернулся? — он прижимает к щеке ладонь и пытается рассмотреть своё отражение в телефоне, но внимание занимает входящий вызов, который так требовательно его будил. Дисплей отображает «Хана». Мин как-то заторможено реагирует на смартфон в своей руке, но всё же нажимает на экран и отчего-то неуверенно отвечает: «Да?». — Юнги, ты заблудился или передумал идти домой? — жена говорит спокойно, но в голосе слышится недовольство. — Хана, — произносит он медленно, — какой сейчас год? — Две тысячи пятнадцатый, а что? — кажется, что она явно не ожидала подобный вопрос. «Иисусья мать!» Юнги хочется пищать от восторга, как малолетняя фанатка от фоток пресса её кумира, но он сохраняет внешнее спокойствие и спрашивает: «А число?» — Двадцать первое… то есть уже двадцать второе мая… Ты опять напился, что ли? — выдыхает она в трубку. — Уже выхожу из офиса. Скоро буду — жди, — Юнги игнорирует её слова и сбрасывает вызов. — Да! ДА! — тут же радостно кричит он в голос. — Блять, я ещё никогда так не радовался пробуждению. Это был сон! Чёртов, сука, сон! Счастливо улыбаясь, Мин направился быстрым шагом к выходу из офисной курилки. Квартира, где они живут вместе с женой уже третий год, находится крайне в удобном для Юнги расположении — десять минут неспешной ходьбы от офиса. Он даже быстрее обычного преодолевает это расстояние и расслабленно скидывает ботинки с ног, проходя в дом. Хана молча встречает его, забирая из рук портфель. Она выглядит немного сонной: копна длинных светлых волос собрана в растрёпанный хвост «на скорую руку», зелёные миндалевидные глаза щурятся от яркости потолочных ламп, её хрупкое тело словно только что выдернули из приятной неги сна, отчего она хмурит своё симпатичное личико, глядя, как Юнги стягивает с себя галстук по пути в ванную комнату. Она провожает его взглядом, всё так же молча, и идёт в сторону кухни, чтобы разогреть ему ужин или, если быть точнее, уже ранний завтрак. Юнги быстро принимает душ и, переодевшись в домашние штаны с футболкой, присоединяется к ней. Они сидят за небольшим столом в тишине, нарушаемой разговорами включенного телевизора, когда Хана возвращает его из собственный мыслей: — Ты что — любуешься своим отражением в ложке? — она скептично приподнимает бровь и смотрит на него. Юнги переводит на неё взгляд, понимая, что это именно то, чем он занимался добрые пять минут, пока ел свой ужин — задумчиво изучает своё лицо в искаженном отражении столового прибора. Он смаргивает наваждение и спрашивает у неё то, что, казалось, немного беспокоило его: — Тебе когда-нибудь снились сны, которые ты принимала за реальность? Хана удивленно хлопает глазами, но довольно быстро отвечает: «Скорее, мне хотелось бы, чтобы мои сны были реальностью». Он молчит недолго и, вновь посмотрев на ложку в своих руках, произносит: — Я перед уходом уснул в курилке, и то, что я видел во сне, казалось мне слишком реальным. Я мог почувствовать прикосновения, ощутить запахи и вкусы… Понимаешь? Юнги поднимает взгляд на жену, но встречает лишь неприкрытое удивление. — Меня словно закинуло в чужую жизнь. Я был в другом теле, но сознание было моё. Как в фильмах, представляешь? — он усмехается своим словам. — Я даже смог позвонить самому себе… Всё это было чертовски странно… На мгновение перед глазами Юнги вспыхивает картинка: бледное лицо Чимина с размазанными кровавыми подтеками, спускающимися по его подбородку. — И жутко, — добавляет он шёпотом. Хана вздыхает и забирает ложку из его руки, куда Мин вновь уставил свой взгляд: «Если ты продолжишь спать по четыре часа в сутки, курить и пить, как портовый грузчик, то опять выключишься не пойми где. Только, скорее всего, уже без какой-либо надежды на пробуждение. В этой жизни — точно». Юнги не стал что-либо отвечать на это и заканчивал свой поздний ужин уже безмолвно. После, оставив Хану, быстро прибирающей со стола, он направился в спальню, где устало развалился на своей стороне кровати. Мин проверил будильник смартфона, что он включен и заведён на верное время, и, словно по наитию, его пальцы открыли виджет погоды на экране:

Лондон, +9, облачно, 01:40 аm, пятница, 22 мая 2015 года.

«Приснится же… Видимо, Хана права». Он выключил экран, погрузив комнату в расслабляющую тело и мысли темноту и положив телефон на тумбочку возле кровати, плотнее укутался в одеяло, не замечая, как мгновенно заснул.

***

В руках лежит небольшой бумажный пакет, который слегка топорщится по краям от его содержимого. В его верхнем углу размашисто что-то написано и приходится несколько секунд вглядываться в каракули из палочек, чтобы разобраться, что это имя — «Квон Кёгун». — Нашёл? — раздаётся женский голос откуда-то со стороны, и я оборачиваюсь на его звук. Вокруг стоят высокие стеллажи, забитые до верху коробками, бутылочками и упаковками с таблетками, окружив меня своим бесконечным лабиринтом. Я с шумом втягиваю носом воздух — пахнет чистотой и смесью лекарств. «Аптека?» — Гуки? — вновь слышится тот же голос. — Ты нашёл? Я невольно вздрагиваю, когда слышу знакомое имя. «Опять?» В проеме между двух шкафов появляется пухленькая молодая женщина в белом халате. Она невысокого роста, но всё же выше меня, круглое лицо обрамляют спадающие по краям пряди крашенных ярко каштановых волос: — Нашёл? Почему молчишь? Она замечает пакет в мои руках: «Чего застыл? Неси на кассу». Женщина разворачивается и исчезает за стеллажами. Я, озираясь по сторонам, послушно следую за ней и попадаю в небольшое помещение, которое огорожено прилавком. В стенах располагаются полки, также доверху заполненные всевозможными лекарствами. Женщина стоит возле кассового аппарата. Движением руки она подзывает меня ближе к себе и забирает пакет из моих рук. Напротив неё стоит высокий мужчина средних лет, скорее всего, это и есть Квон Кёгун. У него очень выразительные черты лица, которые притягивают внимание: волевой подбородок, широкие брови, пухлые губы. Он немного жмурится глядя на меня, но широко улыбается: «У тебя даже есть личный помощник, Сунан?» — Это мой племянник, — указывает она в мою сторону. — Ты ведь помнишь, Акеми — мою двоюродную сестру из Японии? Вы с ней вроде неплохо общались в детстве. Это её сын. Я замечаю, что мужчина начинает более внимательно меня разглядывать. — Он вместе с семьёй приехал к завтрашней свадьбе моего брата, — продолжает Сунан, — и вызвался помочь здесь. У меня развился астигматизм*, в глазах всё плывёт и пляшет. Выписали очки, но они будут готовы лишь утром.

(*Астигматизм — дефект зрения, вызванный нарушением формы хрусталика, роговицы или глаза, из-за чего теряется способность к чёткому видению).

— Познакомься, кстати, — Сунан указывает на меня рукой. — Мой племянник — Чон Чонгук. По телу пробегает электрическая волна и мои глаза округляются от услышанного. «Да ну нахер!» Я ошарашенно перевожу взгляд на незнакомых людей напротив меня — с одного на другого. На меня выжидающе смотрят, женщина шепчет в мою сторону: «Гуки, поклонись. Где твои манеры?» Тело словно деревянное, и я с трудом склоняю его в небольшом поклоне. Мужчина кивает мне в ответ и обращается к ней: «Сунан-а, ты извини, но мы потом с тобой поболтаем. Хочу успеть на вечерний паром до соседнего острова. Сколько с меня?» — Подожди, мне ведь нужно рассказать тебе инструкцию, как принимать таблетки. — Не нужно. Врач мне всё рассказал. Извини, но я правда тороплюсь, — они продолжают о чём-то говорить, но я уже их не слышу. «Чон Чонгук!? Не может быть…» Мой взгляд хаотично перескакивает по всему помещению, когда я замечаю на одной из стен небольшое зеркало. В несколько шагов я преодолеваю разделяющее до него расстояние и смотрю на отражение. «Твою мать…» Из зеркала на меня смотрит темноволосый подросток, черты которого мне определенно знакомы. «Пиздец…» Это точно он. Разве в ушах нет ни единой серьги и тело довольно по-детски щупло. На вид лет 13 — 14. Не больше. «Чон Чонгук… Сука… Как? Почему? Все мои сны теперь будут о тебе что ли? Кто ты вообще такой?» Из мыслей возвращает дверной колокольчик, который оповещает, что господин Квон ушёл. — Гуки, собой любуешься? Красавчик наш, — в отражении зеркала я вижу, что Сунан стоит недалеко позади и протягивает мне бумажный рулон, скотч и ножницы. — Наклей, пожалуйста, плакат возле входа. Я вновь ни черта не понимаю, что происходит. Молча беру вещи из её рук и подхожу к входной двери. Долго и медленно вожусь, но всё же у меня получается аккуратно прикрепить края рекламного плаката к стеклу. Я смотрю на проделанную мной работу, и мой взгляд задерживается на виде за окном. На улице довольно темно, но… «Кажется, я где-то это видел». Мысль не успевает зацепиться, как вновь раздается голос тёти Чонгука: — Гуки, включи радио. Слева от тебя стоит. Уже почти одиннадцать — сейчас моя любимая программа начнёт эфир. Нажимаю кнопку радиоприёмника, и оно оживает — разносясь из динамиков шумными звуками. Я возвращаю к виду за окном. Яркие вывески напротив освещают редких прохожих, которые идут по своим делам, не замечая меня. Приоткрываю дверь и слегка высовываю голову наружу. Дорога напротив аптеки тянется длинной лентой в оба конца. Справа она уходит вниз с горы и исчезает в темноте. Я поворачиваю голову влево и разглядываю убегающие вверх ряды жилых, плотно прижатых друг к другу домов. Внезапно по телу пробегают мурашки, и меня вновь накрывает волной шока. Воспоминания вспыхивают в голове словно разноцветные стикеры и, приклеиваясь, ложатся на нужные места в альбоме, заставляя всей картинке сойтись перед моими глазами. «Это же… город… в котором я жил с дедом» Звуки радио неожиданно пугают своими звонкими голосами, и я невольно оборачиваюсь на его шум: «Добрый вечер! Сегодня 22 мая 2001 года, вторник. Ровно одиннадцать часов вечера, и это значит, что настало время для нашей программы… У меня перехватывает дыхание, и в голове, как эхо отбойного молотка, стучит фраза: «22 мая 2001 года…одиннадцать часов вечера…» Я замираю в дверном проёме, и мой взгляд, расплываясь в затухающие пятна, стремительно утопает на дно кромешной черноты.

***

14. Плотная обёрточная бумага с шумом разрывается, и дед достает из неё нечто напоминающее шерстяной комок, который он аккуратно расправляет руками: «Вот это да! Это же шарф, Давон-а?» Он наматывает это безобразие себе на шею, и маленькая девочка уверенно кивает ему в ответ улыбаясь: «Да. Он твоего любимого цвета — зеленый! Я сама вязала!» — Сама? — дед наигранно округляет глаза. — Красота какая! Словно лучшая рукодельница вывязала. Все за столом тут же подхватывают его восторг и начинают нахваливать Давон. От этого она как будто начинает светиться изнутри и улыбается ещё шире. Мы с Хосоком со стороны наблюдаем за происходящим, сидя на полу в моей комнате. Он тепло улыбается, глядя на счастливое лицо своей сестры: «Она так полюбила твоего дедушку, что мучила меня с этим шарфом целый месяц». — Господи, так его ты связал? — я начинают дико смеяться. — Ты отдал свой титул лучшей рукодельницы этой обманщице? Обида не душит? Такой момент славы упустил. Он смеётся вместе со мной: «У меня не было выбора. Зато смотри, как все рады, мне бы столько похвалы не досталось. В лучшем случае сочувствующие улыбки». Его взгляд задерживается на стройной молодой женщине с короткими волосами и заостренным лицом, которая ласково прижимает к себе сидящую рядом Давон и продолжает с кем-то разговаривать за столом: «Мама тоже часто говорит о твоём дедушке. Он так помогает нам». — Живи без бед, когда рядом мой дед, — я ложусь животом на пол, упираясь на локти, и, достав журнал, начинаю лениво перелистывать его страницы. Пару минут спустя Хосок ложится на спину рядом со мной. Немного помолчав, он смотрит на меня:  — Что мне сделать для тебя, Юнги? — Ты о чём? — я просто разглядываю картинки, потому что желания читать текст нет совсем. — О том, что ты столько времени терпел моё презрение к тебе, но всё равно сделал всё, чтобы моя семья сейчас улыбалась и была счастлива. — День рождения деда для тебя счастье? — я перевожу на него взгляд. — Хотя, да… не вам же потом драить тарелки за всеми. — Юнги, — он цокает языком, — ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я не знаю, что ей тогда говорил твой дедушка, но придя домой она в слезах просила у нас прощения. — Дед умеет подбирать слова, этого у него не отнять, — я продолжаю разглядывать черно-белые страницы с комиксами. — Она теперь такая спокойная, какой не была даже, когда папа жил с нами. Мы молча лежим так какое-то время, когда он переворачивается на живот и, обняв мою спину рукой, кладет свою голову мне на плечо. — Юнги-а, я так скучал без тебя, пока мы не общались всё это время, — он говорит очень тихо, но его губы почти рядом с моим ухом, и я отчетливо слышу каждое слово, — спасибо, что не дал мне тебя потерять. Мне хочется ответить, что я думал о нем каждый день и как было до одури больно и тоскливо, когда он делал вид, что не замечает меня, и казалось, что это будет самое страшное в моей жизни — больше никогда с ним не разговаривать и играть в незнакомцев до конца, но я лишь мычу в ответ, не поднимая головы, чувствуя, как к моим щекам приливает предательский румянец. 15. Пальцы бьют безотрывную нервную дробь по полу, которая отскакивает с шумным эхом от стен кухни, но я слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать на это внимание. Поджимаю колени к груди и кладу на них свободную от барабанной «игры» руку, придерживая ею, кажется, в миг потяжелевшую голову. — Она не звала тебя к себе? — Хосок все это время молча сидел напротив, наблюдая за мной. Я лишь нервно усмехаюсь в ответ его словам. — И сама не приедет? — Нахрена ей это делать? — я поднимаю на него взгляд. — Она вышла ещё раз замуж, а не развелась. У неё сейчас всё слишком хорошо, чтобы приезжать сюда. — Ну, я помню, несколько лет назад ты говорил, что она заберёт тебя с собой, когда её жизнь наладится. Может, это сейчас? — Это были детские фантазии — забудь, — быстро отвечаю я и еще сильнее начинаю барабанить по полу. Он садится рядом и накрывает своей ладонью мои пальцы, унимая нервную руку: — Это нормально, что ты злишься на нее. Я тоже был зол на отца, когда он сбежал. Считал его предателем и трусом, который сдался. Сейчас… я, наверное, даже рад, что он так поступил. Наша жизнь без него изменилась только в лучшую сторону, пусть и не сразу.  — Хочешь сказать, чтобы я перестал выёбываться и благодарил судьбу за то, что моя мать скинула меня на деда, а не с моста? — Я думаю, что ей было очень тяжело, — он крепче сжимает мою руку, — и она нашла единственное верное решение на тот момент. — С твоим больным желанием защищать всех вокруг, тебе нужно идти в адвокаты к уголовникам. Я выпрямляю ноги и, выдернув руку из его ладони, ударяюсь в фантазию: — «Адвокат, ваш подсудимый выпотрошил десять человек и был найден купающимся в ванной из их крови, что вы скажете в его оправдание?» — «Я думаю, ему было очень тяжело и он нашёл единственное верное решение на тот момент». — «Оправдан», — всхлипнет судья. — «Суд снимает все обвинения. Расходимся». Хосок закатывает глаза в ответ на мой глупый спектакль. Он поворачивается и, обнимая, наклоняет меня к себе, заставляя уткнуться щекой ему в грудь. Я поджимаю ноги и, словно нехотя, теснее прижимаюсь к нему боком, как маленький обиженный ребёнок. Его ладонь ласково ложится на мою голову: «Юнги-а, разве ты не согласен, что она поступила правильно?» Я злобно выдыхаю ему в грудь и поджимаю губы. — Мне хочется лишь поблагодарить её, — его голос звучит очень ласково. — Думаю, что иначе, мы жили бы в разных городах, ходили в разные школы и никогда не встрети… Я отстраняюсь и быстро накрываю его губы своей ладонью, отчего он тут же замолкает и широко распахивает глаза от удивления. — Блять, я такой идиот… прости, — едва слышно произношу я. Осознание, озвученной Хосоком мысли, бьёт по моей макушке свинцовым кулаком. Он убирает мою ладонь и широко улыбается, отчего на его щеках появляются небольшие ямочки. Его рука тянется к моей шее, и уверенным движением он притягивает мою голову ближе к себе, отчего я неловко упираюсь ладонями в пол и его плечо, чтобы окончательно не упасть. Нежные подушечки его пальцев спускаются по моей щеке до подбородка, и заставляют моё лицо пылать от этих касаний. Он нерешительно проводит большим пальцем по моим губам и задерживает на них свой взгляд. Завороженный его движениями я лишь молча пытаюсь сглотнуть образовавшуюся в моем горле пустыню и облизываю нижнюю губу, задевая кончиком языка его палец. Его глаза начинают как-то лихорадочно блестеть. Обхватив мою голову руками, он прижимается своими горячими губами к моим, и, поддаваясь, я закрываю глаза от нахлынувших ощущений. Внезапно со стороны коридора слышатся шуршащие звуки и громкий хлопок. Тут же звонкий голос Давон разносится по всей квартире, заставляя нас от неожиданности отпрянуть друг от друга по разным углам кухни: «Оппа, мы дома-а… О, это кроссовки Юнги!» Я не успеваю заметить, как Хосок оказывается за пределами кухни и из коридора уже доносятся три голоса: его, сестры и их матери. Они начинают обсуждать что-то, но мне словно заложило уши. Не пытаясь вслушиваться в их беседу, я лишь прижимаю ладонями горящие щеки и медленно втягиваю воздух носом, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. 15.2 — Это рабство, Хосок-а, называй вещи своими именами, — говорю я, когда останавливаю мопед на очередном светофоре. Хосок сидит позади, слегка приобняв меня руками за талию. Он кладет голову мне на плечо, и в зеркале заднего вида видно, как он улыбается: «Забота, Юнги. Помогать своему дедушке - это за-бо-та». Последнее слово он специально растягивает по слогам. — Хорошо, пускай это будет заа-боо-таа, — передразниваю я его, — но тебе она на кой чёрт всралась? Или это было у тебя в списке «сделать до тридцати»? Пункт девять — заделаться официантом на сумасшедшем корпоративе в закусочной: отдраивать липкие столы и вытирать блевотину с пола до позднего вечера. В ответ я вижу лишь ухмылку. Загорается зелёный свет светофора, и я кручу ручку газа, держа скорость чуть ниже средней. Это, скорее, больше для того, чтобы можно было общаться не перекрикивая друг друга, нежели ради безопасности. Хотя на улице уже довольно темно. — Это потому, — говорит Хосок, — что мне очень нравится твой дедушка. И помогать ему, мне тоже приятно. — Твоя семья может открывать фан-клуб для него. Столько внимания одному старику. — А еще, — Хосок словно не замечает этих слов, теснее сжимая мою талию, — потому что мы с тобой смогли провести целый вечер вместе. Я неловко улыбаюсь и поджимаю губы, не решаясь добавить что-либо, аккуратно разворачивая мопед на поворот. Путь от закусочной деда до наших домов с Хосоком пролегает через витиеватую ленту горной дороги. С одной её стороны подпирает устремляющаяся на несколько десятков ввысь каменистая стена, с другой ровный ряд хлипкого металлического ограждения, за которым на глубине пропасти находится небольшой лес. Его можно увидеть, если ехать здесь днём, но сейчас кажется, что по правую сторону кто-то развесил непроницаемое чёрное покрывало, которое изрешечено маленькими проколами вместо белёсых звёзд. Мы поворачиваем, объезжая «слепой поворот», где половину дороги вальяжно занимает горный выступ. Откуда-то сзади доносится глухой шлепок. Я не придаю этому особого внимания, но тут же Хосок почти кричит мне в ухо: — Моя сумка… ремень порвался. Остановись, Юнги! Остановись! От неожиданности я резко сворачиваю мопед вправо и с рывком торможу на небольшом свободном участке рядом с ограждением. Хосок быстро спрыгивает с сиденья и идёт куда-то назад. Я хочу пойти к нему на помощь, но мои глаза привлекает рваное моргание приближающегося яркого света. В нашу сторону едет машина, которая виляет от одного конца дороги к другой, опасно прислоняясь к её краям. — Что там происходит? — слышу я рядом голос Хосока. Он оказывается возле, и мы вместе наблюдаем дикий «танец» быстро приближающего автомобиля. — Не знаю, — всё, что я могу ему ответить. Мои глаза тут же режет от ослепляющего света фар, отчего я инстинктивно прикрываю их ладонью. Слышится раздирающий визг шин, и меня накрывает резкий поток ветра. Я отпускаю руку и вижу, как машину в опасной близости закручивает в резкий поворот, отчего она с диким хлопком врезается в горную стену прямо напротив нас, сжимаясь капотом в гармошку съеженного металла. Всё вокруг сразу же погружается во мрак, и слышно, как по дороге всё еще разлетаются стеклянные осколки. Я смотрю на изувеченный автомобиль, когда Хосок тут же кидает мне в руки свою сумку и быстрым шагом направляется прямо к нему. Он вглядывается во внутрь, дергает ручку двери, которая не поддается, и кричит мне: — Юнги, звони в скорую и помоги мне открыть дверь, нужно помочь. Мои движения как-то заторможены, и я медленно ставлю мопед на подножку, кидая сумку на его сиденье. Достаю из кармана куртки мобильный телефон, экран которого ярко извещает, что уже почти одиннадцать, и пытаюсь вспомнить номер службы спасения. Мой слух улавливает шум мотора, и я невольно поднимаю взгляд от экрана мобильного, глядя перед собой. Хосок, всё так же, стоит напротив искорёженной машины и пытается открыть её дверь. Неожиданно звук становится пугающе громким, и холодный яркий свет вновь ослепляет меня, но сразу же перемещается на дорогу, освещая спину Хосока, отчего он оглядывается. Раздается резкий звук стираемой об асфальт резины, глухой удар и хриплый стон, сменяемые шумом очередных разбивающихся стекол. Телефон падает из моих рук, и я кажется глохну от собственного: «НЕТ!», раздирающего мои связки. В два шага я оказываюсь рядом с Хосоком. Дверь авто, к которой он прижимается грудью, прогнулась от удара, обрамляя складками металла его тонкие изгибы. Вся дорога и он сам усыпаны мелкой крошкой разбитого стекла, от которой противно хрустит под ногами. Я боюсь смотреть на то, что находится между плотно зажатых друг к другу машин и вглядываюсь выше. Голова Хосока опустилась на крышу автомобиля, намокая от растекающейся по ней вязкой жидкости и его лицо повернуто прямо на меня. Я хочу позвать его по имени, но из груди вырывается лишь сдавленные и дерганные хрипы, когда понимаю, что широко распахнутые глаза глядят словно сквозь меня, не мигая. В ту секунду я, кажется, уже осознал, что этот стеклянный безжизненный взгляд будет преследовать меня в ночных кошмарах до конца жизни. Начиная с того самого времени, когда я только увидел его… в одиннадцать часов вечера… 22 мая… 2001 года.