Saudade

Уровень эмоциональной стабильности Тэхёна резко пошатнулся ещё в прошлом году. Первым толчком к болезненному падению по параболе стало желание родителей обучить сына второму иностранному языку. Вторым, что язык этот должен быть японским. Третьим и, пожалуй, коронным, кому именно отвели роль для его индивидуального учителя. По набору характеристик, конечно, это ценный кадр: родился в Японии, имеет корейские корни, знает несколько иностранных языков, окончил с отличием ВУЗ, в конце концов, является личным и проверенным переводчиком отца во время его деловых визитов в страну Сейлор Мун и сакуры, высокий, спортивный и чертовски складный со всех сторон и выпуклостей мужчина, зовущийся Чон Чонгук. От упоминания одного имени которого у Кима младшего уже рефлекторно учащается пульс и заволакивает глаза поволокой желания. Тэхён сам не понимает, как смог в это вляпаться. Он ведь отличник, семейная гордость и значимая популярность среди девичьей половины его школы, а тут, здравствуйте: дрожащие руки и щекочущая нутро эйфория от знакомства с великовозрастным мужчиной. Первые полгода он ещё пытался игнорировать откуда-то берущееся смущение при появлении в поле зрения знакомого тела, непроизвольные и деревянные улыбки, холодеющие пальцы от нечаянных прикосновений, но в наступление пошли сны. Слишком многозначные сны. У Тэхёна, что удивительно, подобных мыслей даже о девушках не было, а тут такая порнография с участием его учителя по японскому, что меняй бельё хоть каждое утро. Чем не повод, чтобы задуматься, осмыслить и, кажется, всё-таки принять происходящее. Планов по покорению сексуальной педагогической машины Чон было несколько, но желанные руки сами взяли бразды правления. Тэхёну только раз стоило подать намёк о заинтересованности не только хираганой с катаканой*, как спустя время он осознал, что добровольно отдал не только первый поцелуй и секс, но и душу с сердцем в пользование сжигающего собой все мысли Кима шатеном.

(*Хирагана, Катакана – слоговые азбуки японского языка).

Тэхён понимал, что эти чувства превращают его в нервозную истеричку с завышенным либидо, но если ставить на весы рациональность и темперамент, то в семье Ким всегда перевешивало второе. Он старался бороться с этим фактом, чтобы Чонгук не признал его помешанности, придавая себе вид испорченного мальчишки с гулкой ветреностью в голове и давая тому максимальную свободу в сложившихся отношениях, но внутри всё клокотало от ревности чуть ли не к фонарным столбам. Принятие того факта, что эта связь изничтожает его дотла, не давалось вплоть до сегодняшнего вечера. Если ещё утром слеплялись первые комки подозрений от того, как себя вёл Чонгук, что говорил и как на него смотрел, а точнее, старался не смотреть, то к концу дня на плечах Тэхёна лежал многотонный шар из подозрений, злости, обиды и страха, который давил до такого, что Ким просто сорвался из дома и поехал в эту чёртову квартиру. Благо дома ещё никого не было, поэтому он молча вызвал такси и уехал, но вернуться нужно до возвращения родителей. Врать про «субботние ночевки у друга» прекрасная и долгоиграющая отмазка для них с Чоном уже несколько месяцев, но сегодня воскресенье, а другие выдумки точно не прокатят с тем уровнем комендантского контроля от родителей, с которым ему приходится сталкиваться каждый день. Да и мозг сейчас слишком занят тем, что Чонгук не выходит на связь больше пяти часов. Гудки идут, сообщения доходят – ответов нет. Вероятность, что Чон будет в своей квартире 50 на 50. Его частые командировки изматывали нервы Кима младшего до зубного скрежетания по ночам. Но Чонгук всё же имел ответственность за того, кого он считай, приручил и выделил целый выходной день, чтобы проводить его вдвоём. Даже образовался свой маленький ритуал – провожать Тэхёна на автобус до воскресной школы подготовки к Сунын*, в которую его записали родители в этом году.

(*Сунын - многочасовой экзамен, для желающих поступить в ВУЗ, который определяет будущее корейских выпускников).

Быстро расплатившись с таксистом и поднявшись на нужный этаж, Ким подходит к знакомой двери. Он с усердием зажимает кнопку звонка и от волнительного ожидания настукивает по придверному коврику своей ногой в кроссовке. В другой руке лежит телефон, в котором идёт вызов номера Чонгука, но признаков реагирования на посылаемые электрические сигналы нет ни в цифровом, ни в реальном мире. От злости ему уже хочется пнуть дверь, но за ней внезапно слышится глухое шуршание и следом звук открываемого металлического замка. Из небольшого, образовавшегося проёма показывается взлохмаченный и тяжело дышащий Чонгук. – Тэхён? – его голос звучит удивлённым и недовольным одновременно. – Ты почему здесь? У Кима самообладание ещё чуть-чуть и уйдёт в минус, но он держится, больно впиваясь ногтями в свою ладонь, зажатую в кулак, чтобы не сорваться на обиженный и требовательный визг. – Телефон, Чонгук. Где… твой… телеф… – он старается говорить спокойно и медленно, пока последние слова не застревают в нём от того, за что хватается его взгляд. – Это… это что? – Тэхён чувствует, как будто горло зажимают в тисках и говорить становится всё сложнее. Он показывает рукой на несколько небольших краснеющих пятен, отчетливо напоминающих засосы, на шее старшего, по которой Чонгук машинально проводит своей ладонью от такого пристального внимания. Ким поднимает взгляд на лицо Чона, но тот, кажется, абсолютно не смущается от происходящего и невозмутимо, но с какой-то долей неуверенности, спрашивает: «Тэхён, ты разве живёшь здесь?» В глубине квартире можно различить едва слышимую возню, и Тэхёну от этого, кажется срывает все планки. Он с силой дёргает на себя дверную ручку и быстро шагает в прихожую, задевая плечом Чона. Эффект неожиданности срабатывает на его стороне, не давая Чонгуку возможности что-либо предпринять до того, как Ким может увидеть розоволосого незнакомца возле кухонного стола, наспех натягивающего на себя рубашку. Парень ошарашенно глядит на Тэхёна, но приветственно кивает ему: «Д-добрый вечер». Ким не отвечает ему этикетной любезностью в ответ и расплывающимся взглядом от скапливающихся слёз смотрит на Чона: «Кто это?» – Ты же вроде знаешь, – Чонгук задумчиво чешет переносицу. – А-а, нет. Здесь же всё иначе… Это Пак Чимин. Он, вроде как, помог мне сегодня. – Помог? – Тэхён видит, как Чимин уже застегнул рубашку и идёт в их сторону. Чонгук сбивчиво говорит в ответ: «Оказался рядом… когда было нужно. Не самая интересная история вообще-то, проехали». – Вы знаете, мне уже пора, – Пак встревает в их скомканный диалог и начинает обуваться. – Я рад, что тебе уже лучше, Юнги. – Юнги? Какой Юнги? – находящаяся на низком старте истерика Кима неожиданно для него самого переходит в значимо большее удивление. – Здесь ещё кто-то есть? Чимин изумленно застывает глядя на Чона, который недовольно кривится на слова блондина. Тэхён абсолютно не понимает, что происходит, но внимание отвлекает то, что волновало его весь остаток дня. Телефон Чонгука лежит на небольшом комоде возле выхода из квартиры и призывно освещает перевернутым вниз экраном деревянную поверхность. Он своевольно, не считая нужным спросить разрешения, берёт его в руки и видит, что дисплей извещает о входящем вызове. – Чонгук, какого хрена у тебя включен беззвучный режим? – он разглядывает экран чужого смартфона и следом протягивает трубку Чону, но видя, как у того помрачнело лицо, добавляет: – Твоя мама звонит. Что? И ей не собираешься отвечать? – Значит, всё-таки Чонгук… – слышится приглушенный голос Чимина, и Ким оборачивается, глядя на его потерянную полуулыбку. Тэхён замечает, что Чон хочет что-то сказать, но вместо этого лишь открывает и закрывает рот, видимо, так и не найдя слов. Телефон в руках Кима несколько раз мигает цветным светодиодом, привлекая общее внимание, и он подносит его к свои глазам. Вызов завершён, но на экране виднеется полученное сообщение, и Тэхён отчего-то читает его содержание вслух: Мама (09:48pm): Гуки, мне звонил доктор Ли. Думаю, что на твои вопросы смогу ответить я, а не он. Перезвони, пожалуйста. – Дай сюда, – Чонгук выглядит ошеломленным от услышанного и выхватывает смартфон из его рук, всматриваясь в дисплей. – Какого… слово в слово, как и тогда? – Я пойду, пожалуй, – Чимин пытается незаметно проскользнуть мимо них в приоткрытую дверь, но Чон резко хватает его за запястье, из-за чего тот дёргается и замирает, испуганно глядя на него. Они смотрят друг на друга несколько секунд, когда Тэхён, нарушая тянущую тишину, не скрывает своего раздражения: «Чонгук, что происходит?» Сказанное растапливает замершее изумление, и Пак тихо произносит: «Отпусти, пожалуйста, мою руку, Чонгук», – на последнем слове он делает явное ударение. Чон, кажется нехотя, но исполняет его просьбу. – Тебе нельзя уходить, – голос старшего звучит твёрдо и уверенно, но то, что он добавляет, в разы расходится с этой видимостью: – Я сам не до конца понимаю почему, поэтому не смогу нормально объяснить это, но тебе нужно остаться рядом со мной. У Тэхёна перехватило дыхание от шока, и он может лишь издать сдавленный хрип удивления глядя, как Чимин растерянно пятится к стене. – Я не понимаю… ты мне соврал, и… я не могу так,– Чимин испугано переводит взгляд с Кима на Чона и зажмуривает глаза. – Боже, у меня ужасно раскалывается голова от всего этого. Ким видит, что розоволосый начал медленно сползать вниз, ухватившись ладонями за свою голову. – Чимин! – Чонгук пытается подхватить его под руки и помочь, но Пак выставив руку вперёд показывает, что не нуждается в этом и негромко, от чего приходится вслушиваться в его голос, говорит что-то о таблетках в сумке, которую он оставил возле раковины. – Тэхён, принеси его сумку из ванной, – голос Чона звучит довольно требовательно и строго. У Кима от возмущения всего происходящего разве что на лбу не мигает неоновой вывеской «схерали?» и «какого здесь вообще творится?». Чонгук оборачивается, понимая, что никто не торопится выполнять его поручение, и то, насколько он обеспокоено выглядит, произнося: «Пожалуйста, прошу тебя», – заставляет почему-то проглотить на время расплескивающееся недовольство и исполнить просимое. Тэхён послушно идёт в ванную комнату, ощущая, как внутри бурлит и пузырится жгучая смесь из тревоги и обманности происходящего. Возле раковины, действительно, лежит небольшая и незнакомая чёрная сумка, и Ким позволяет себе очередную вольность, потому что подозрения накладываются один за одним, вызывая острое чувство узнать хоть что-либо. Он расстегивает молнию и вытряхивает содержимое из сумки в раковину. Из неё летят чужие необходимые и повседневные мелочи, сваливаясь в небольшую кучу: кошелёк, ключи, блистер с пилюлями, солнечные очки, наушники, несколько упаковок бумажных салфеток, пара маркеров, гигиеничка, плеер, записная книжка, кушон, зарядники, энергетический батончик, телефон и клочки каких-то бумажек. Ким младший увлеченно перебирает весь этот посторонний скоп, пытаясь ухватиться за любую подсказку в своих опасениях, и берёт в руки телефон Пака, когда слышит, как Чонгук зовёт его по имени. Он вздрагивает от неожиданности и роняет гаджет на пол. Смартфон ударяется с громких стуком о кафельную напольную плитку, от чего его экран разбившись разлетается на несколько кусков по разным углам комнаты. – Айщ-щ, – Тэхён старается быстрее собрать осколки, в очередной раз слыша, как Чон зовёт его. Он скидывает сломанный телефон в сумку розоволосого, как и всё, раннее выпотрошенное содержимое, кроме упаковки с таблетками и выходит в комнату, сжимая чужую вещь и лекарства в руках. – Вот, я нашёл его табле… – пытается оправдаться Ким за своё долгое отсутствие и то, что он видит в прихожей, заставляет его ладони разжаться, в очередной раз роняя из них предметы. Чимин лежит на полу с закрытыми глазами и по его губам, подбородку, шее и ладоням размазаны кровавые следы, которые ярко алея на его побледневшей коже, вызывают невольный рвотный рефлекс. Ким инстинктивно подносит руку к своему рту. Одежда Пака местами испачкана в яркие багровые пятна и всё это выглядит, как сцена из фильма ужасов, которые Тэхён так старательно избегает в кинематографе. Чонгук поворачивает голову в сторону Кима и смотрит на него своим лихорадочно-блестящим взглядом: «Номер Сеульской скорой – быстро!» – 119, – на автомате выпаливает Тэхён номер, который отпечатали в сознание еще с самого детства и не дают забыть школьные уроки безопасности вместе с информационными стендами по всему городу. Чон что-то набирает на своём телефоне и прикладывает его к уху. По складывающемуся диалогу Тэхён понимает, что он разговаривает с диспетчером из скорой помощи. На слабо слушающихся ногах Ким подходит чуть ближе к Чимину, который вблизи ещё больше напоминает израненную и сломанную куклу, и испуганно смотрит на него. Он сам не понимает, зачем делает это, потому что чем дольше разглядывает все более бледнеющее лицо Пака, тем сильнее и жалобней скулит от страха нутро, но Ким лишь сильнее зажимает рукой свой рот, не в силах отвести взгляд. Старший продолжает говорить по смартфону, когда Тэхён привлекает его внимание своей вселяющей страх и пробирающий до дрожи догадкой: «Чонгук-а, его грудь…Он не дышит, да? Не дышит?» Ким уже на грани панической истерики, когда видит, как Чонгук резко склоняется над Чимином и прикладывает ладонь к его шее. Он несколько секунд замирает в таком положении, когда его рука с зажатым в нём телефоном медленно опускается вниз, и Чон что-то шепотом произносит. – Что? – переспрашивает Ким немеющими от страха губами. Он видит, как Чонгука слегка заваливает на бок. И последнее, что Тэхён слышит перед тем, как Чон окончательно падает рядом с Чимином без сознания, пугая этим Кима младшего до звонкой истерики, сдавленный обрывок фразы: «…не бьётся».

***

25. Из окна такси видно, как солнце уже почти скрылось за горизонтом и его угасающие лучи, хватаясь за последнюю возможность, растушевываются теплыми пастельными штрихами вокруг ореола. Отсчитав несколько купюр водителю, я выхожу из авто, когда оно останавливается возле небольшого двухэтажного дома. Возле калитки стоит маленькая и худенькая девушка в тёмном, прикрывающем колени, платье с длинными рукавами. Её чёрные, густые волосы собраны в длинную косу, в которую вплетена белая атласная лента. Она приветливо кланяется и обнимает меня, когда я подхожу ближе: «Давно не виделись, Юнги-оппа». – Привет, Давон, – я слегка приобнимаю её в ответ. – Внутри ещё кто-нибудь есть? Она отстраняется, но стоит довольно близко для того, чтобы можно было увидеть усталый блеск в её раскрасневшихся глазах. – Люди приходят и уходят, приходят и уходят, – она прячет растрепавшиеся волоски своей прически за уши. – Ты молодец, что смог приехать. – Я ненадолго, у меня обратный самолёт через несколько часов. Она берёт меня под руку: «Тогда не будем терять твоего времени». Мы проходим в дом, и в нос сразу же ударяют ароматы из смеси тлеющих благовоний и домашней еды, плотно перекрывающих собой ожидаемый запах, к которому я когда-то привык. В гостиной довольно шумно и многолюдно. Незнакомые мне люди сидят за несколькими столами и что-то обсуждают, попеременно отвлекаясь на выпивку и еду. Давон ведёт меня мимо всех, в спальную комнат на первом этаже. По пути я ловлю на себе взгляды и слышу тихое перешёптывание: «Это он его внук?» – «Да, да, прилетел из Лондона». – «Бизнесмен, говорят». – «Низенький какой-то». – «Зато на мать как похож». – «А где она, кстати?» – «На кухне с мамой Давон-ы». У меня внутри всё точно сковывает льдом, и я едва слышно шепчу сестре Хосока: «Моя мать тоже здесь?» Она кивает: «Ещё вчера приехала. Ранним утром». Если бы не цепляющиеся за меня взгляды и рука Давон на моём плече, то я бы выскочил из дома в ту же секунду. Взяв себя в руки, я стараюсь сдерживать не вовремя нахлынувший эмоциональный порыв и отодвигаю дверь в сторону, проходя в знакомую комнату. У одной из стен стоит небольшой заставленный прямоугольный столик, напротив которого лежит маленькая квадратная подушка. Я опускаюсь вниз и упираюсь в неё коленями. У меня ужасно затекли ноги за девять часов полета, отягощенного дорогой в такси от аэропорта до сюда, но я подминаю под себя плохо слушающиеся конечности и делаю два глубоких поклона в пол. Мои религиозные убеждения равны нулю, но почему-то сейчас я не могу проигнорировать эту традицию. Силы, кажется, в одну секунду покидают меня, и я специально оттягиваю момент, чтобы не вставать и усаживаюсь в позу лотоса, на ту же подушку, поднимая взгляд. Напротив меня находится черно-белая фотография в небольшой рамке, уголки которой перетянуты наискось траурными белыми ленточками. На ней портрет моего деда. Я не помню этого фото, но понимаю, что оно сделано уже после моего отъезда из Кореи, потому что на ней он выглядит сильно постаревшим,с более глубокими морщинами, но не потерявшим теплоты в своем взгляде. –Прости, что меня не было рядом, когда было нужно, – произношу я одними губами. Мне неловко смотреть в эти глаза, даже в виде распечатанных на бумаге пикселей, поэтому я пытаюсь смотреть куда угодно, кроме фото перед собой. Весь столик заставлен поминальной едой из любимых блюд деда. Чуть в стороне находится пузатая урна с прахом и горящие белые свечи по бокам стола. Перед фотографией курятся несколько ароматических палочек, воткнутые в небольшую пиалу с песком, распространяя глубокий, накрывающий собой все лёгкие сладковатый аромат. Я, кажется, пытаюсь мысленно убедить самого себя, что у меня появилась внезапная аллергия на благовония, когда горло начинает саднить и следом неприятно жечь глаза. Быстро проведя руками по лицу, поднимаюсь на ноги и, слегка склонив голову перед портретом деда, выхожу из его спальни. Давон ждёт меня за дверью и проводит к одному из маленьких столиков, на котором уже стоят мисочки с какими-то закусками и несколько бутылок корейской водки. Она наливает мне стопку и быстро уходит в сторону кухни. Я залпом выпиваю налитое и непроизвольно кривлюсь сладкому послевкусию на языке. Минуту спустя девушка возвращается в компании своей матери, держащей в руках глубокую тарелку, от которой исходит пар. Она склоняет голову и ставит миску передо мной: «Здравствуй, Юнги». Они, с дочерью, садятся за стол по другую сторону от меня. Мама Давон заметно сдала: лёгкая седина в её темных волосах, потухший взгляд и ещё более осунувшееся лицо, черты которых от этого стали лишь острее. Она одета в тёмный брючный костюм, который стройнит её и без того миниатюрное тело. – Добрый вечер, мисс Чон, – я приветственно кланяюсь ей. – Извините, что взвалил на вас организации похорон и приехал лишь сейчас. Она пододвигает тарелку ближе ко мне: «Всё в порядке, Юнги. Я знаю, что ты очень занят на работе. Поешь». Я вижу, что миска наполнена бульоном, кусочками овощей и чего-то мясного: «Что это?» – Ччигэ, – она замечает замешательство на моём лице и добавляет: – Это такое рагу со свининой, кимчи и соусами. Кушай. Ты очень похудел. На мой вкус блюдо довольно жирновато, кисло и остро одновременно, но я специально делаю пару ложек, чтобы не казаться неблагодарным. – Мисс Чон, может это не к месту сейчас, – я достаю из своей сумки большой прямоугольный конверт и протягиваю его ей, – но я встретился с нотариусом деда. Всё, что он мне завещал, я передаю вам: мои доли закусочной и этого дома. С учётом завещанного вам получается больше 60 процентов, и поэтому вы сами можете распоряжаться дальнейшей судьбой его бизнеса. – Боже мой, Юнги, – мисс Чон удивлённо смотрит на меня и пытается скрыть наворачивающиеся слёзы. – Господи, она была права… Зачем? Ты ведь всегда можешь просто приехать и… – Нет, – перебиваю я её. – Я уже всё сделал и это моё окончательное решение. Желания объясняться, что спустя столько лет я вернулся сюда в первый и последний раз абсолютно не было. Чувство невероятного отвращения к самому себе, что я не приезжал всё это время не потому, что не получалось, а потому, что не хотел, вновь вернулось, наполнив меня в секунду, не позволяя нормально вздохнуть. Мои мышцы скручивало в фантомные боли от одного лишь упоминания об этом городе. Дед был прав, когда решил, что мне нужно уехать отсюда и попросил мою мать скорее устроить это. Я уверен, что он понимал всё, что я чувствую, и поэтому никогда не просил приехать. Ни когда начал болеть. И ни когда я разговаривал с ним по телефону, за пару дней, как его не стало. Я только сейчас понял, что тогда он выдал себя случайно брошенной фразой: «…когда-нибудь мы ещё встретимся, Юн-Юн, но надеюсь, что не так скоро. Обещай мне», но абсолютно не разобрал намёка, лишь успел слегка удивиться, услышав своё дурацкое прозвище, которым дед называл меня в детстве, но тут же отвлёкся на чёртово письмо из коммерческого отдела. Потому что в очередной раз был на работе. Мама и сестра Хосока были рядом с дедом эти десять лет, поддерживали всё это время и заботились о нём, когда это стало необходимо, находясь возле него до самого конца, как я узнал от врача. Они заменили ему сбежавшую дочь и, как мне ни прискорбно думать об этом, но и сбежавшего внука. Я уподобился своей матери и испытываю непростительный стыд и злость за это на самого себя. Когда нотариус деда позвонил мне и сообщил, что тот завещал всё своё имущество поровну между мной, моей матерью и мисс Чон, то я сразу решил, как распоряжусь своей долей. Мне казалось, что станет легче. Ведь таким методом я смогу отблагодарить и в каком-то смысле позаботиться о семье Хосока. Но выходя сегодня из аэропорта и увидев очертания знакомого города, еле сдержался, чтобы не развернуться обратно и улететь на первом же рейсе. Наконец-то осознав, что я умудрился спутать заботу с лицемерием, когда передавал права на всё, что меня связывало с этим местом. И чем ближе такси подъезжало к дому, тем противнее мне становилось от самого себя, а увидев сейчас почти плачущую мать Хосока от моих слов, то ещё сильнее захотелось провалиться сквозь землю и сгореть в её мантии. От этого ощущения я неуютного заёрзал сидя на полу. Давон изумленно смотрит на меня: «Ты уверен? Я видела, сколько ты потратился на похороны. Счета ведь я тебе отправляла». – Я уже могу позволить себе фразу, что деньги для меня не проблема, – говорю я и устало провожу рукой по волосам. – Правда, если вы решите продать закусочную, то придётся договариваться с моей матерью. Она вряд ли станет уступать вам в чём-то и потребует своё до последней монеты, но я буду помогать вам. У меня есть отличный юрист. – Не потребует, – Давон неловко сминает края своего платья. – Твоя мама тоже передала нам свою долю. – Ты сейчас не шутишь? Я действительно не могу поверить в то, что слышу, потому что моя мать никогда не была приверженицей альтруизма. Мисс Чон кладёт свою ладонь мне на плечо: «Твоя мама очень добрая женщина, Юнги. Она…» Я в очередной раз не даю ей досказать: «…впервые сделала, что-то полезное в своей жизни. Значит, теперь вы полноправные владельцы. Я очень рад. Правда. Думаю, что дед не стал бы возражать». Мисс Чон смотрит на меня несколько пристально, но к счастью для меня переводит тему разговора. Задержавшись ещё около получаса и обсуждая с Давон и мисс Чон некоторые формальности с обрывками из прожитых повседневностей, я понимаю, что мне уже пора собираться обратно и заказываю такси до аэропорта. Давон со своей мамой вызываются меня проводить. Слегка обняв их на прощание, я сажусь в машину и уже хочу закрыть дверь, когда мисс Чон наклоняется ко мне и произносит: «Ты очень сильно заблуждаешься на счет своей матери, Юнги. Поверь мне». Я удивлённо застываю, глядя на неё, но с моих губ срывается колкое: «Серьёзно? И сейчас она пряталась от меня на кухне, видимо от большой любви? Вы совсем её не знаете». – Как и ты, мой дорогой, как и ты. Зато я прекрасно знаю, что не любящая мать не стала бы отдавать полученное наследство незнакомым людям, специально разузнав, что её сын собирается поступить точно так же. Она захлопывает дверь автомобиля и вместе с Давон машет мне на прощание, когда таксист заводит мотор и машина отъезжает от дома. Обратная дорога проходит для меня ещё тяжелее, чем та, что закончилась часом раннее.

***

Несколько твёрдых толчков в грудь, и губы тут же накрывает душащее тепло, которое проникает по глотке в самые легкие. Юнги глухо кашляет, чувствуя, как каждая клетка его тела наливается невероятной тяжестью. По глазам резко бьёт комнатный свет, очерченный тёмным силуэтом, но веки вновь опускаются, пряча зрение от режущей яркости. Кто-то несильно хлопает его по щекам, но нет ни сил, ни желания пошевелить даже пальцем, чтобы остановить это. Тишина, до этого куполом накрывающая сознание, отступает, открывая слуху негромкий голос с попеременными надрывными нотами. – Юнги, милый, ты слышишь меня? Мин делает очередную попытку открыть глаза. Веки слипаются не на шутку, и приходится прикладывать не малые усилия, чтобы моргнув, приподнять их обратно. Окружение нехило плывёт, раздваиваясь своими контурами, отчего подкатывает неприятное в желудке ощущение. Урывки картинок растекаются, как масло в полупрозрачном парафине лава-лампы, не давая возможности подробно разглядеть нависающие над ним очертания. Мин в очередной раз слыша, как его зовут по имени, понимает, что голос принадлежит его жене, но усталый организм не желает терять крупицы слабо возвращающихся сил на такую блажь, как речь. Поэтому язык, словно налившись свинцом, не поднимается для хоть какого-нибудь ответа. – Почему он молчит, Мартин? – всхлипывает Хана и Юнги замечает, что в помещении находятся не только они вдвоём. – Наверное, он всё ещё под действием таблеток, – раздаётся низкий мужской голос, – Юнги, посмотри на меня. Как ты себя чувствуешь? Болит что-нибудь? Мин облизывает свои губы пересохшим языком и пытается всмотреться в лицо того, кто с ним разговаривает. Постепенно зрение возвращает способность к фокусировке, и можно разглядеть, что рядом с ним сидит атлетичный брюнет с уловимыми азиатскими чертами во внешности, скорее всего он метис. Его даже можно назвать привлекательным. Он выглядит примерно одного с ним возраста. И всё бы отлично, но только почему-то единственное во что одет незнакомец – чёрные боксеры. «Раздетый мужик. Рядом со мной. Почему я не удивлён?» Юнги смотрит на него несколько секунд и переводит взгляд левее, где также рядом сидит Хана. Её лицо выглядит слегка опухшим и заплаканным. Золотистые волосы растрепаны и беспорядочно спадают на хрупкие плечи, которые прикрывает тонкий шёлковый халатик. Его узкий поясок завязан в слабый узел, видимо, сделанный наспех, отчего создался глубокий вырез оголяющий её ключицы. Кажется, что этот клочок розовой ткани - тоже единственное, что на ней надето. Мин чувствует себя невероятно сонным. Всё тело, словно сговорилось против него, но он всё же пытается приподняться, и незнакомец помогает ему присесть, облокотившись спиной о что-то твёрдое позади. Скорее всего это один из шкафов с посудой, потому, как Юнги понял, что вновь проснулся там же, где и засыпал раннее – на кухне в его Лондонской квартире. Он смотрит на часы на противоположной стене: почти половина первого ночи. «Значит, день, наполненный пиздецом будущего, равен получасу сна в настоящем?» Мин коротко выдыхает и смотрит на жену: «Сегодня же 22 мая 2015го?» Он спрашивает то, что ему и так понятно, но хочет услышать подтверждение тому, что одна из загадок наконец-то постигнута им и не мерещится сонной иллюзией. – Да, уже двадцать второе, – отвечает вместо неё брюнет. Юнги, посмотрев на него несколько секунд, возвращает взгляд к Хане: «Он кто?» – видя потерянность, быстро превращающуюся в микс из страха и смущения на лице жены он добавляет: – Нет. Не тот вопрос. Ты все равно начнешь увиливать, а я и так понимаю кто он. Чем он занимается? Профессия. Род деятельности. Хана стыдливо опускает взгляд, и незнакомец вновь отвечает за неё: «Тренер в спортивном клубе». «По классике жанра». – А чего не водопроводчик или доставщик пиццы на худой конец? – усмехается Мин. – Из дома бы даже выходить не пришлось. Хотя погодите, мы и так дома… Хана, ну ёбаный стыд. Ты простыни-то меняла после его визитов? – Юнги…– глаза девушки наполняются слезами, и она тихо всхлипывает, пряча лицо в ладонях, – прости меня. Я так виновата. Мин недовольно цокает языком и вновь смотрит на часы. Внезапное знакомство с любовником жены волновало сейчас меньше всего. Все его попытки спасти хоть кого-то рушатся, как металл от коррозии, что лишь сильнее давит на психику под напором всего происходящего. Определенно он что-то упускает. Что-то, являющееся важным тире во всех этих точечных посланиях. Юнги пытается сопоставить крупицы информации, которую он успел понять из того, что уже произошло. «Если сейчас 22-е, то уснув, опять попаду в 2001-й. Значит – Хосок. Значит – аптека и авария. И господин Квон. Который умер до столкновения…» – Если я попрошу оставить меня сейчас одного, то вы прислушаетесь к моей просьбе? – спрашивает Мин, переводя взгляд с жены на брюнета. Он надеется, что оставшись одному, то сможет уснуть самостоятельно, без снотворного, потому что веки ужасно слипаются и мышцы невероятно расслаблены. – Что? Нет! – Хана поднимает голову, и можно увидеть её раскрасневшееся от слёз лицо с влажными дорожками на щеках. – Я чуть с ума не сошла, когда нашла тебя бездыханного на кухне. Как ты мог додуматься до этого? Зачем ты запил снотворное виски? Ты хотел убить себя? Её голос приобретает истерические нотки, и слёзы из её глаз вновь начинают стекаться крупными каплями по нежной коже. – Ну, что за бред? – Мин с огромным усилием привстаёт на ноги, рассчитывая укрыться от этого хаоса на диване в гостиной, чтобы спокойно погрузиться в сон. – Мартин, не отпускай его, – Хана кладёт ладонь на плечо брюнета, призывая того предпринять меры, и он поднимается, следом за Юнги, – вдруг он опять захочет что-то сделать с собой? «Бесплатный цирк не выходя из кухни: Женщина-паника и ручной полуголый мужик. Всего одного представление – не пропустите!» Мин опирается рукой на кухонный шкаф и смотрит на жену: «Не собирался я себя убивать. По крайней мере, на сегодня таких планов точно не было. Мартин – отбой. Дай пройти». Он пытается обойти брюнета, но тот шире его в два раза и выше на целую голову, что значительно осложняет это сделать и без того слабо держащему равновесие Юнги. – Прости, но тебе лучше остаться здесь, – Мартин кладёт ладонь на плечо Мина. – Мы вызвали скорую, поэтому побудь рядом, пока врачи не приедут. Ты еле на ногах держишься. «Ну, пиздец». – Хана, отгони своего цербера. Я не побегу вскрываться или прыгать с балкона. Слово скаута. – Юнги, пожалуйста, сделай, как он говорит, – она действительно выглядит умоляюще, но Мин уже начинает злиться. «Какого хрена, эти рассекреченные Ромео с Джульеттой решают, что мне делать?» Он скидывает руку брюнета со своего плеча и пытается сделать шаг в сторону выхода из кухни, но одним движением его останавливают и прижимают обратно к шкафу. Мин не оставляет попыток уйти, но Мартин слегка сжимает его руки своими ладонями, не давая возможности пошевелиться. Решаясь на подлый манёвр, Юнги с силой бьёт коленом по паху силача, и тот, ослабляя хватку, жмурится, сгибаясь от острой боли. – Прости, но ты сам виноват, – кидает ему Мин и делает несколько шагов, когда чувствует, как его резко тянут назад, схватив за рубашку. Юнги проклинает то, что он в носках, потому что от этого его ноги начинают предательски скользить по кафельной плитке пола. Хватку усиливают, и твёрдо и быстро тянут на себя, отчего Юнги, цепляясь руками за воздух, летит спиной назад. Он негромко вскрикивает, ощущая дикую боль от удара своим затылком об угол столешницы одного из шкафов, и оседает на пол. Последнее, что он видит и слышит, перед тем, как погрузиться в бессознательную темноту, как Хана с замершим на лице ужасом выкрикивает его имя.

***

В руках лежит, уже слишком знакомый, бумажный пакет, топорщащийся по краям от его содержимого. Даже не вглядываясь на написанные каракули на корейском в его углу, я знаю, что там имя – «Квон Кёгун». – Нашёл? – раздаётся голос, аптекарши Сунан. Это заставляет отвлечься от разглядывания предмета в моих руках, и, крепче сжимая его в ладонях, я уверенным шагом иду мимо лабиринта стеллажей. «В этот раз я знаю, как спасти Хосока: Я не дам Квону сесть в машину и начать эту чёртову аварию!»