не кури, мне не нравится

Секунда, две, три. Время идет, а Мин все не отстраняется и не делает никаких попыток его остановить. Чимин целует бешено, истерично, отчаянно, словно выпивает последний глоток воды, обрекая себя на вечную жажду. Юнги не двигается. Он медленно поднимает руку. Кладет ее сверху на руку Пака. Задерживает ненадолго, словно не может себе отказать, а потом отталкивает его от себя и, смотря ему прямо в глаза, четко произносит: — Больше так не делай. Чимин отодвигается. Его внезапно пробирает нервный смех и он тихо смеется: — Да, да, прости, я просто… Не знаю, что на меня нашло, — он оправдывается через смех, пытаясь совладать с языком, который жутко заплетается. В глазах щиплет и он утыкается носом в шарф, все еще хихикая. Они едут. Машина не может подъехать в дому, вход во двор закрывает огромный камаз. Злой на весь свет Юнги толчком вытягивает Чимина из машины и идет с ним (несет на себе) к подъезду. Дико холодно. Пак даже слегка трезвеет. На нем лишь тонкое пальто, ботинки совсем осенние, ноги леденеют внутри. Руки, особенно тыльные стороны ладоней, горят от метели и колющего снега. Пальцы не сгибаются. Подъезд, наконец-то, выныривает черным квадратом и захлопывается за ними с громким скрипом. Юнги стоит и растирает пальцы Чимина в своих ладонях, дуя на них, чтобы с них исчезла мертвенная бледность. Он кутает его в свой шарф, потому что парня бьет крупная дрожь. Чимин не помнит, как оказался в лифте, просто внезапно Юнги обнимает его за талию, а на его плече лежит голова Пака. Чимин почти спит. Он приоткрывает глаза как раз тогда, когда дверцы открываются и напротив маячит знакомая дверь. Пальцы Юнги вытаскивают у Пака из кармана ключи, и, пока он открывает квартиру, Чимин успевает сползти вниз по стене и почти уснуть. В квартире повторяется знакомая сцена, но с точностью до наоборот. Юнги раздевает Чимина и ведет на кухню, потому что тот громко требует чай, настаивая. Как и в прошлый раз Мин бьется головой о злополучную полку, выругивается, но не отвлекается от своей ноши. Аккуратно сажает Чимина на стул и ставит чайник. — Я хочу ту ебаную кружку с блядской принцессой, — требует Чимин, улыбаясь про себя и, возможно, употребляя слишком много мата, но ему сейчас все равно. Юнги бросает на него долгий взгляд, прежде чем стукнуть о стол кружкой и бросить в нее ложку сахара и дольку лимона. Он знает, какой чай пьет Чимин. — Зачем же ты столько выпил, — бормочет он, ожидая, пока закипит чайник, и одним глазом посматривая за Паком. Чимин пропускает его вопрос мимо ушей. Он рассматривает свои пальцы так, будто видит их в первый раз. Для него все как в тумане, он почти ничего не помнит о том, как добрался до дома и для него становится сюрпризом, когда он поднимает глаза и видит Юнги. — Ты тут откуда? — спрашивает он, слегка разъезжаясь на стуле. — Ну класс, — закатывает глаза Юнги, — я тебя сюда привез. И ты в стельку пьян. Мы у тебя дома. — О, — до Чимина доходит. Ну да, ясно. И звучит похоже… — Точно, как тогда, — вспоминает он, и глупая улыбка растекается по его лицу. — Только пьян был ты. — Ага, — соглашается Юнги и заваривает чай. — И ты плакал, — продолжает Чимин, а кипяток льется мимо кружки, но лицо Юнги в ту же секунду опять непроницаемо. — И я совершенно не знал, что делать, — притянув его к себе за рукав футболки и привстав со стула, шепчет Чимин Мину на ухо, как самый большой секрет. Он шепчет и касается губами уха. — Я, правда, абсолютно не знал. И потом мне было так плохо, что, думаю, я мог умереть. Только шшшшш, — Чимин отстраняется, прикладывает палец к губам и делает большие глаза, дурачась. — Правда, мне и сейчас плохо, — смеется он, пожимая плечами, но это нехороший смех, болезненный, грозящий перейти в хорошую истерику, сначала громкую, бурную, но короткую, а потом тихую, долгую, душащую. Разъедающую. — Я до сих пор не знаю, что мне делать, — говорит Чимин, — я просто… хочу, чтобы я не чувствовал всего этого дерьма, понимаешь? Я просто, просто… я умираю, крошусь, быстро, на осколки и со временем лишь быстрее, быстрее, быстрее, быстрее!.. — Чимин явно не в себе. Он не замечает, как вскакивает с места, его губы скачут, глаза прыгают по кухне, в них злые слезы, пальцы сминают друг друга, в попытке удержать самого себя, а поток сознания лишь усиливается, и если Пак начинал говорить все с улыбкой, то сейчас он чувствует, что вот-вот разрыдается, причем перемена произошла так быстро, что ему хочется врезать самому себе за то, какой он ребенок. Юнги не знает как реагировать. Он не знает, как правильно. Он просто делает то, что делает. Он подходит вплотную и обнимает Чимина, просто спокойно обнимает, без всяких слов, громких обещаний, без увещеваний, жестов. Просто обнимает. Чимин дергается и по инерции продолжает что-то говорить, всё тише и тише, мягко сходя на нет. Его руки, замершие в воздухе, постепенно опускаются и ложатся на спину Мина, слабо сжимая его рубашку. — Все, я в порядке, правда, все уже хорошо, я в порядке… — внезапно говорит Чимин и пробует отстраниться, но терпит неудачу и замолкает, потому что Юнги лишь сильнее сжимает его в объятьях. Лишь крепче прижимается к нему, обвивая ладонями спину и притягивая к себе хрупкое тело. Лишь через несколько минут Юнги сам отстраняется. Он слегка отодвигается, но не до конца, он не убирает своих рук с рук Чимина и будто сам не может сделать этого и смотрит на свои пальцы, будто хочет заставить их слушаться. — Хотя знаешь, — шепчет Пак. Юнги поднимает взгляд. Их глаза встречаются. Кажется, Чимин слегка протрезвел, но он еще очень далек от самого понятия «трезвый». На дне Чиминовой радужки что-то трескается, и он говорит: — Я солгал. Я совсем не в порядке. И когда Мин непонимающе смотрит на него, Чимин придвигается к нему и целует. Не так, как в машине. Там это была истерика, подгоняемая испугом, страх перед содеянным и нежелание открыть глаза. А сейчас Чимин целует тихо и мягко, слегка просяще, но не слишком. Как утопающий просит спасения, хотя заранее знает, что ничего не выйдет и никто не придет. И в этой неверящей мольбе столько боли, что Юнги не выдерживает и целует в ответ, с жадностью, словно наконец дорвался до того, чего желал так долго. Он даже не замечает, что спиной врезается в кухонные шкафчики и, кажется, мойку. Поцелуй долгий, почти без воздуха, обоим слишком не до того, чтобы дышать. Но когда они отстраняются друг от друга, но не отодвигаются достаточно далеко, их носы все еще соприкасаются и жар чужого дыхания так близко, и они чувствуют, будто их легкие выжали без остатка. — И все-таки, — едва обретая способность издавать членораздельные звуки, произносит Чимин, — ты бы… пр-правда трахнул меня? Они смотрят друг другу в глаза, опять. Кажется, им сложно выражать мысли словами, и потому им хочется, чтобы другой сразу понял их, без слов, на уровне интуиции. — Блядь, Чимин. Ты пьян. Ты не осознаешь, что ты творишь, — выдает наконец Юнги. Его грудь вздымается, и он не может отвести взгляд от Чиминовых губ. — Может быть ты и прааав, — отвечает Чимин, — но сейчас мне совершенно плевать, — он тянется вперед и резко впивается в Юнги, языком проникая и захватывая новую территорию. Чимин исступленно гладит скулы, шею, плечи, забирается в волосы, прижимается близко, просяще. — Нет, послушай… — Юнги пытается оттолкнуть его, убирает голову, пытаясь уклониться от чужих губ, но лишь подставляет шею под поцелуи и не может вдохнуть воздух, когда Пак ведет языком по выступающей вене. — Ахха… Черт, Чимин! — Юнги приходит в себя на несколько мгновений, очнувшись от чужих пальцев, губ, дыхания, языка и толкает парня в грудь. Может быть, слишком сильно, так, что тот, почти падая, отступает на пару шагов назад, заплетаясь в ногах. Юнги чувствует себя последней дрянью. Он первый не устоял. Это он внезапно вызвался довезти ничего не соображающего Чимина домой, зная, что, возможно, сорвется, и это чувство хождения по грани, по тонкому лезвию буквально заставляло в нем вскипать кровь. Он подначивал сам себя, проверяя выдержит или не выдержит. И то дурацкое предсказание… Но Юнги не привык выказывать свои эмоции. Ему нравится быть таким жестким, немного пугающим и опасным. Похуистичным. Ни о чем не заботящимся. Но с некоторых пор появился человек, который заставлял его волноваться. И он стоял сейчас прямо перед ним. Плачущий. — Прости, я слишком резко… — неловко говорит Юнги, подходя к Чимину и большими пальцами вытирая мокрые дорожки. Ему физически больно от того, что он — причина его слез. «Так хуево мне еще никогда не было» — думает Юнги, закрывая глаза и невесомо прикасаясь губами ко лбу Пака. Чимин неровно дышит. А потом берет его за руку и тянет в темную спальню. Кровать смята, он так и не застелил ее, когда встал утром от очередной бессонной ночи. Кажется, в его случае смысл в кровати вообще пропадает, можно дремать и в кресле. Но сейчас… Все тот же знакомый уличный фонарь заглядывает в окна балкона, на этот раз, занавески не задернуты, и почти вся кровать освещена ярким желтым светом. — Что ты…! — успевает сказать Юнги, прежде чем Чимин резко толкает его на кровать, а сам залезает сверху и садится на бедра. Пьяный мозг действует быстро, по мгновенным командам, не особо задумываясь, где тебя эта команда настигнет. Снять с себя рубашку? Отлично. А то, что ты в этот момент сидишь на парне, в которого ты тайно влюблен… Да кого это волнует? Чимин ведет руками от плечей Юнги до его пояса, очерчивая по дороге грудные мышцы, забираясь тонкими пальцами под рубашку и поглаживая плоский живот. — Хен, — выдыхает Чимин. Его глаза подернуты легкой дымкой, но он наклоняется к Юнги и в свете фонаря его лицо выглядит неестественно. — Трахни меня. — Что… — Юнги думает, что он что-то не так расслышал. — Я… — Чимин наклоняется к лицу Мина, не сводя с него глаз, — хочу… — мягко прикасается губами к скуле, а одна его рука мягко поглаживает волосы, — тебя… — выдыхает Чимин в ухо, — пожалуйста. Сейчас. Пока у меня хватает смелости. Прошу тебя, — последние слова горячим шепотом и еле слышно. Юнги непроизвольно хочется улыбнуться, но он понимает, что сейчас не время. — Чими… — его слова потухают как свеча, на которую дунули изо всех сил, а все потому что Пак лишь слегка качнул бедрами, и откинул голову назад, обнажая шею, плечи, рельеф груди. Это движение отдалось в Юнги, проходя до самого мозга и медленно надавливая на выключатель. Оранжевый свет фонарей освещает нерешительные длинные пальцы, ползущие по линии пресса вверх, касающиеся кожи почти невесомо… Резкий рывок на себя за плечи, полуудивленный вздох, переворот и вдавливание в кровать весом, прижимаясь пахом между разведенных в стороны ног. — Ты точно хорошо подумал, Чимини? — шепчет Юнги, чувствуя, как вздымается под ним чужая грудь. — Я до такой степени пьян, что уже все равно что трезв, — расплывается тот в ухмылке и притягивает лицо Юнги к себе, обхватив за скулы. Ночной фонарь является единственным свидетелем их обоюдной, случайно проявленной слабости. Оранжевый свет безразлично ласкает два обнаженных тела. Как-то так вышло, что одежды на них уже нет. На утро в голове туман, дикая боль и пересохшее горло. Чимин слабо стонет сорванным ночью голосом и еще полчаса не решается открыть глаза. Слишком плохо, тупо физически плохо. Он слушает медленную тишину. Он все помнит. Осознание вчерашнего уже в нем. Он еще не проснулся, но уже тогда понимал, что произошло. Он спокоен. Он, на удивление, невероятно спокоен. Чимин думает, что, может, он еще не до конца осознал. Может, то, что он так спокойно относится к тому, что он дал Мин Юнги выебать себя, может, это просто затишье перед бурей? Пока он лежит, он думает. И когда он, наконец, может встать и запахнуться в смятую простынь, он думает. И когда он идет, держась за стену, в ванную, чтобы засунуть голову под холодный кран, и когда он ползет на кухню, и с мокрых волос капает на глаза, плечи и лоб, он продолжает думать. Голова чуть-чуть прояснилась от душа. Он выпивает таблетку и вспоминает, как выстанывал имя Юнги. Как тот целовал его шею и руки. В памяти все сумбурно прыгает, Чимин вспоминает, как Юнги поцеловал его. Он нависал сверху, сквозь его волосы просвечивал оранжевый свет, когда он наклонился к Чимину, следя за ним взглядом, и мягко касался губ. Внезапно врезается момент, как Юнги тихо гладит его грудь, пальцами вырисовывая узоры уже под утро. За окном светает. Фонарь давно погас. Чимин в полусне, обнимает неспящего Юнги, прижимая к себе. Они укрыты той же простыней. Холодно. Он уткнул свой нос за ухо Юнги. Моментами Чимин проваливался в сон, но он готов поклясться, что Юнги тоже обнимал его, играя с его волосами. А потом, уже совсем утром, он помнит, как Юнги поцеловал его в лоб и накрыл теплым пледом… и ушел. Он все еще думает, когда кипит чайник и думает он о том, что он ничего не чувствует. Слишком много всего навалилось на него, наверное. Из всех вариантов развития событий он выбирает позвонить Намджуну. — Чимин? — заспанно отвечает тот, на заднем плане слышится ворчащий голос. — Это там Джин? — спрашивает Чимин почти безразлично, отмечая для себя, что те явно спали в одной постели. — Что?.. а… а, да, это… это Джин. Так вышло, что… короче, там Техен и Гук остались у нас и… Что-то срочное? — голос Намджуна очень сонный, на заднем плане Джин: «Выключи… просто иди сюда…». Это Чимин тоже отмечает равнодушно и почти автоматически. — Да, я… Звоню. Просто, — внезапно желание говорить отпадает. Чимин уже жалеет, что позвонил. Внезапно ему хочется лечь на стол, что он и делает, болтая ногами. — Как дела? — спрашивает он вместо того, что хотел. — Ч… что? Я не понимаю. Я нормально? — бормочет Намджун. «Да кто это?» — Джин на заднем плане начинает ворчать. — Приезжай сюда, — внезапно говорит Чимин. Намджун мгновенно просыпается, видимо, почувствовав что-то неладное: — Я сейчас приеду, — говорит он и сбрасывает. Последнее, что Чимин слышит это Джина на заднем плане: «Что случи…». Он идет в комнату, чтобы одеться. Открывая шкаф, он видит на полу подушки и тут же в голову врывается воспоминание, как Юнги вжимал его в них, и он закусывал ткань, чтобы сдержать стон. Он одевается быстрее, чтобы избавиться от простыни, запачканной спермой. Намджун приезжает через рекордных 47 минут. Кажется, он никогда еще так быстро не мчал на своей тачке, грозясь улететь с дороги на скользких от снега поворотах и он наверняка получил кучу штрафов за превышение. — Привет. Чай будешь? — спокойно говорит Чимин и пропускает настороженного Намджуна вперед. Они проходят по коридору к кухне, но внезапно Чимину хочется кое-что проверить: — Эй, — он хлопает Ким по плечу и, когда тот оборачивается, прижимается к его губам. Реакция Намджуна мгновенная: он мгновенно отстраняется и коротко бьет Чимина по щеке. — Ты что, охуел? — мягко интересуется он. Чимин замирает на пару секунд, потирает щеку и выпрямляется, посмеиваясь. Из кухонного окна в прямой коридор льется свет. Чимин чувствует, как по босым ногам тянет холодом. Он поднимает взгляд на Намджуна и видит в его глазах непонимание и легкую озабоченность. — Мы с Юнги переспали. И ничего не происходит. Он думал, что-то поменяется внутри, или вдруг он почувствует что-нибудь. Но нет. Ничего. Слова легко слетают с языка, будто он сообщает о том, что выпил чай. Намджун выдыхает через нос. Он несколько мгновений покачивается вперед назад, а потом резко разворачивается на пятках и молча проходит на кухню. Чимин замечает у него на шее, ближе к краю рубашки темный засос, которого вчера явно не было. Оба спокойно садятся друг напротив друга. — Рассказывай, — коротко говорит Ким и закуривает. Чимин пальцем толкает в нему пепельницу. — Я… Ты знаешь, что я давно влюблен в него? — то ли спрашивает, то ли утверждает Пак. Дождавшись короткого кивка, он говорит: — Я попросил его трахнуть меня. Намджун для Чимина как старший брат. Плакаться — Намджуну. Получать — от Намджуна. Делиться страхами и успехами — первым делом с Намджуном. Ну, и с Хосоком конечно, но сейчас ему нужен хороший трезвый совет, а не вытирание слез. Слезы вытереть можно будет и после. — И? — И он согласился. — А после? Чимин хмыкает. — А после уехал. Молчание. — И что ты собираешься делать? — Ничего, — Чимин пожимает плечами. — Я в порядке. Просто… Странное ощущение… Обычности. Намджун поднимает брови, стряхивая пепел. — Как будто ничего не случилось. Знаешь, я думал, что… Я как-то… — Чимин щелкает пальцами в воздухе, пытаясь уловить это ощущение, которое вертится на кончике языка. — Может быть, я изменюсь. Почувствую себя лучше, наполненей. Вот чего мне хотелось. А в итоге я… ничего не чувствую, — заканчивает он шепотом. — Ты… Говорил Юнги, что…? — аккуратно начинает Намджун, ведя в воздухе круги угольно-алым концом сигареты. — Нет. Конечно нет. Нет. Да и зачем? Это что-то изменило бы? — Ты скажешь? — спрашивает Ким. — Когда? — усмехается Пак. — Если он вернется и захочет говорить со мной? — Почему бы ему не захотеть. — Не знаю. В общем, если мы встретимся, тогда да… наверное, придется. Да какая теперь разница, — Чимин машет рукой перед своим лицом. — И как ты? — спрашивает Джун, понимая глупость самого вопроса, но видя, что именно его нужно задать. — Я? Лучше не бывает, — хмыкает Чимин, и это даже слегка похоже на улыбку. На самом деле, сейчас, когда он рассказал кому-то ему правда стало легче. Он осознал, что это отсутствие чувств давило на него сильнее, чем все, что с ним происходило раньше. — Мне легче. Правда. Мне немного легче. Воздух в кухне слегка рябит от дыма. Раньше бы Чимин не потерпел бы такого, а сейчас сам курит как паровоз, пепел по всему дому… Юнги его заразил. — Ну… и как тебе? — спрашивает Намджун предельно серьезно, но в глазах его прыгают чертики. — Пошел ты, — фыркает Чимин и лениво кидает в него скомканной им же салфеткой. — А сам-то? Как там Джин поживает? — Пошел ты, — смеясь, возвращает обратно Джун. — Ну вот и поговорили, — пожимает плечами Чимин. Намджун молча докуривает сигарету. — Не знаю, — через какое-то время отвечает он и по долгому молчанию, последовавшему за этим, Пак понимает, что это был ответ на его вопрос. — Все как-то. Мы были пьяны и я… — Как и мы, — язвительно вставляет Чимин. — Да ну тебя, — откидывается на спинку стула Джун, — как с тобой вообще можно разговаривать. — Прости-прости, — машет рукой Чимин. — Могу же я хоть немножко поныть о том, что мне в очередной раз разбили сердце да вдобавок и девственности лишили? — Нет, не можешь, — отрезает Намджун, — я тут тебе душу изливаю. — Как и я. — Мне казалось, ты этим постоянно занимаешься. — А ты будто нет. — Пак Чимин! — Ой, ладно! — Чимин закатывает глаза. — Говори давай. — А все. Поздно уже. Поезд ушел, — Намджун с явным удовольствием закуривает следующую сигару. Они оба смеются. А Чимин думает о том, что Юнги прилетает послезавтра.