Три букета

Два года назад Тревор пил. Хотя нет, не так… Тревор бухал, как Майкл Таунли перед рождением первого ребенка. Надирался в сопли, пытаясь сквозь призму алкогольного дурмана систематизировать ворох роящихся мыслей. Где-то впереди, маной небесной, маячила эротическая фантазия Лестера — Федеральное Хранилище. Но ему, мягко говоря, было не до того: в голове до сих пор стояла сцена, развернувшаяся в выставочном центре, раскалённым болтом прожигая и без того измученное сознание. Вновь и вновь мерещился ему пронзительный взгляд серых глаз, проникающий, казалось бы, в самую душу. Майкл не знал, что через прицел снайперки на него смотрит бывший лучший друг, но чувствовал своей продажной шкурой что-то неладное. Правда, врагов становилось всё больше, и жирной крысе было явно не до анализа собственных ощущений. Да и дело-то было не в перспективном киноделе, на данный момент находившемся на волосок от гибели. А в самом Треворе. В том осознании, что озарило его затуманенный льдом разум — он не сможет убить Майкла Таунли. Глядя в эти бесстыжие глаза глубокого льдисто-серого цвета, в которых плескался настоящий животный ужас, мужчина понял, что не хочет видеть их обладателя распростёртым на земле в луже собственной крови, провожающим остекленевшим взглядом медленно ползущие облака. И, слава всем богам, что в тот момент у него не было времени на размышления, потому что в противном случае он бы прикончил-таки и грёбанного предателя, и себя, до кучи. И вот теперь гроза всего Сэнди Шорс сидел дома, халкая отвратительно дорогой виски, ощущая, как мир скручивается в разноцветный причудливый калейдоскоп и с упорством барана задавал себе вопросы, каждый из которых начинался с пресловутого заезженного «Почему?». Почему он не смог его убить? Потому, что не хотел. Почему не хотел? Потому, что стало бы скучно… Потому, что он стал бы скучать. Почему? Почему?! Потому, что завяз в нем. Был привязан, зависим. Потому, что до сих пор не пережил его «смерти», которая стерла грязной тряпкой все цвета, заставила упасть с головой в наркотическое беспамятство. Вылавливать трип за трипом, беспричинно ища внутри себя образы лучшего друга. И находить. Это дарило кайф, который не могли дать ни колеса, ни лед, ни кокаин с героином. Тревор не любил себе врать. Он вообще всегда старался быть предельно честным, несмотря на количество пострадавших. Но, отчего-то, в тот момент ему было, как никогда сложно признать результат своих размышлений. Было почти физически сложно любить Майкла Таунли. *** Собственно, физическая боль пришла чуть позже, когда отгремели победным набатом взрывы снарядов, когда грандиозным фейерверком взорвалась машина Дэвина Уэстона, вместе со своим обладателем, разорвавшись о скалы, когда огромная сумма оказалась на счету… Когда воздуха вдруг стало катастрофически не хватать. Кашель душил Тревора на протяжении уже трех недель, и даже параноик Рон пискнул что-то об обследовании, за что и получил смачного пендаля под зад. Метамфетаминщик ненавидел врачей и вообще все, что связано с больницами, так что он появлялся там только в крайнем случае. Правда, кровь, хлещущая изо рта, по мнению всех его подельников и даже Франклина, казалась вполне себе крайним случаем. Тревор матерился. Тревор буянил. Тревор взял-таки, наконец, талончик на флюорографию. И, глядя на вытянувшееся от удивления лицо врача, он понял, что сделал это не зря. Уже после, несясь по коридору, распугивая персонал и пациентов, он влетел в кабинет, громко хлопнув дверью. Даже бесконечно далекий от медицины Филипс был в состоянии понять одну простую вещь: Цветы в легких — это пиздец. И сколько бы он ни орал. Сколько бы ни вещал о том, что навоз, это конечно хорошее удобрение, но сам он себя говном не считает и вообще, он может прикончить любого за такую дебильную шутку, женщина оставалась совершенно спокойной. Она перестала обращать внимание на буйного пациента, вызванивая заведующего отделением. В одном только она была полностью согласна с Филипсом… Цветы в легких — это катастрофически разрушительная срань. *** Месяц перед операцией, на вкус Тревора, прошел пресно, хоть и насыщено. Болезнь, связавшая его внутренности узлом, оказалась малоизученной и крайне редкой. Первое, что сделал Тревор, так это послал Кирин на такие глубинные тропы, за то, что та, с упорством танка, пыталась определить его в исследовательский центр, что девушка не знала, то ли ей падать в обморок, то ли стукнуть истеричного пациента. Кстати, насчет исследований… На это дело его пытались подбить и врачи, и ученые, и, даже, священник, из какой-то задрипаной церквушки на Песчаном Берегу. Последнему, кстати, мужчина прострелил коленную чашечку, после чего от него, наконец, отстали. Кирин же поджимала губы, неодобрительно косилась на него, но из чувства самосохранения не пыталась читать нотации. Лишь излагала сухие факты: — Nigrun arenae telam vulgaris — паразитическое растение, на поверхности произрастающее повсеместно и имеющее вид тонких черных лиан. Живет в симбиозе с деревьями. Цветки у него необычайно мелкие. Люди дышат ее семенами, и никому от этого вреда нет, разве, что аллергикам. Микроскопические семена могут оседать на внутренней стороне альвеол, но они остаются всего лишь небольшой помехой, с которой организм легко справляется. Правда, существует ряд людей, которые обладают крайне странной мутацией, и она меняет все не в лучшую сторону. Для того чтобы «спящие» семена перешли в активную стадию, необходим особый гормон, оксидолиберин, который может продуцироваться только у носителей мутантного гена. Этот гормон начинает выделяться вместо дофамина, первичного гормона влюбленности. Несчастным, имеющим вместо дофамина оксидолиберин, не повезло. Паразит, спящий до этого времени в легких, пробуждается при определенной концентрации активного вещества, и начинает прорастать — расцветает крупными синими цветами, подобными бутонам фиалок. При взаимной любви, у людей продукция веществ первой фазы влюбленности начинает подавляться окситоцином и вазопрессином. Паразит, в таком случае, переходит в хроническую стадию, давая заболевшему шанс на выживание. А если химизм феромонов влюбленных совпадает более чем на восемьдесят процентов, то возможно полное отторжение странного растения с субстрата. Подобные случаи имели место быть. Два человека, на семь миллиардов. В случае с безответной любовью, помимо гормонов «любви» синтезируется кортизол. Он только усугубляет ситуацию, в больших концентрациях ослабляя организм, делая его еще более восприимчивым к вредителю. Что приводит к медленной и мучительной смерти. Единственным облегчением от подобного может стать только операция, которая имеет всего пятидесяти процентный шанс на успех. Из трех тысяч заболевших, зарегистрированных во всем мире, выжило менее пятисот. Тревор Филипс молча выслушал врача. Горько усмехнулся и хрипло ответил: — Вырежи эту мразь. *** За неделю до операции жить стало невыносимо — кашель сковывал легкие тугим жгутом, заставляя выталкивать наружу кровавые сгустки, в которых можно было разглядеть мягкие голубые лепестки. Можно было, конечно, впасть в меланхоличную депрессию, и валяться на солнышке, попивая средство от кашля и наслаждаясь жалостью к себе. А можно было схаркнуть в ладонь еще кусочек гербария и резко швырнуть это в лицо одному из неосторожных мексикашек, который так опрометчиво подошел слишком близко, а потом, извернувшись, расхерачить ему живот выстрелом из дробовика. Голова нещадно кружилась, но это ведь не повод щадить конкурентов! Вытирая с лица кровь, свою и чужую, мужчина привалился к стене, отточенными движениями перезаряжая ствол. Осталось всего ничего… Еще человек тридцать и с «левой» контрабандой на его территории будет покончено. Он прекрасно знал, какой ужас растекался по венам его врагов, когда он, не прячась, не пригибаясь, спокойно шел по дороге, отстреливая очередного противника. Его рубашка, красная от крови действовала на конкурентов таким же образом, как флаг Советского Союза на любого добропорядочного американца сороковых — девяностых годов. Упоение боем заставляло адреналин гонять раскаленную лаву по телу, боль отступала, ее место занимала зудящая веселость. Правда, в тот момент, когда последний враг бесформенной кучей упал на пыльную равнину, на Тревора накатила усталость. Хотелось поскорее выковырять из тела очередные пули и просто позвать Майкла в бар, чтобы надраться до зеленых чертей перед глазами. Они почти не виделись. Тревор сам решил ограничить их общение, боясь усугубить ситуацию с легкими. Но именно сейчас желание видеть этого жирного мудака было почти нестерпимым. Только вот подкашивающиеся ноги, и тошнота, подкатывающая к горлу, ясно давала понять, что последний выстрел явно был лишним, и посиделки в баре откладываются на неопределенный срок. Мужчина судорожно достал мобильный. Все плыло перед глазами. Быстрый набор и вот уже Кирин, сорвавшись с места, неслась к диспетчеру скорой помощи, по пути объясняя ассистентке, что именно должно быть в операционной. *** Он так и не встретился с ним, не звонил даже. Единственное, на что хватило сил, так это сходить в кинотеатр, насладиться полуторачасовой пафосной лентой и с нетерпением ждать титров, чтобы увидеть знакомое имя. Будто белые буквы на черном фоне могли хоть на мгновение приблизить его к бывшему лучшему другу. Да и де Санта не особо горел желанием с ним встречаться. По словам Франклина, которому строжайше запретили рассказывать Майклу о состоянии Филипса, брюнет буквально светился от гордости, рассказывая о своей жизни. Жена не пилит, детки разбежались по учебным заведениям, кино снимается, алкоголь всегда в наличии — что еще нужно для счастья? А потому, в палате, облаченный в стерильную медицинскую одежду, Тревор был совершенно один. Белый потолок казался бесконечно раздражающим, но от побега его удерживал только стойкий, почти не прекращающийся металлический привкус во рту. А еще цветы. Те самые, что драли его изнутри, пытаясь прорваться сквозь грудную клетку. Он знал, что эта дрянь имела голубые лепестки и почти непреодолимое стремление задушить к херам собачьим своего носителя. Похвальное, сука, рвение. Дверь тихонько скрипнула и в комнату вошла незнакомая девушка с железной посудинкой в руках. Она достала шприц и ободряюще улыбнулась мужчине: — Вы готовы, мистер Филипс? Да, он был готов. Готов как никогда.