Три букета

Полтора года назад В мире есть всего два удовольствия, доступных человечеству самими небесами, для них не нужны были деньги, статус или определенные качества. Даже сейчас, возможно вы вкушаете оба эти наслаждения. Вы можете спать и дышать. И вроде бы, какая малость — втянуть ноздрями воздух, чувствуя целый спектр запахов, приятных или не очень, которые напоминали бы о счастливых моментах или о потерях. Мы часто об этом не задумываемся, принимая эту способность как данное, как нечто само собой разумеющееся. Но мужчина, впервые за долгие две недели вышедший на улицу, с полубезумной улыбкой наслаждался ощущением того, как легкие наполняются кислородом, чуть болезненно, но это не входило ни в какое сравнение с той агонией, когда за каждый глоточек воздуха приходилось бороться с пышным кустом фиалок. Тревор признавал, что это мгновение стоило восьмичасовой операции, трех дней реанимации и десяти дней на больничной баланде. Это была эйфория. Хотелось отблагодарить хирурга за каждый вздох. За возможность жить. Собственно, в тот же день Филипс собрал всех в Единороге, устроив один из самых грандиозных кутежей, который даже вдребезги пьяный Майкл признал идеальным. Немного омрачало ситуацию только любопытство бывшего подельника, который, от невозможности сидеть ровно, уткнулся Тревору в район плеча и пытался вытянуть из него признание в том — «Где он сука наркоманская, пропадал то? А то Франклин, мелкая мразота, молчит… Но я-то по морде ниггерской вижу, что он что-то знает!» Тревор, нервно смеялся, вспоминая в каких красках он расписал Френку момент его долгой и мучительной смерти от резинового дилдо и плюшевого медведя, но смолчал. Да и Майкл больше ничего не требовал. Он просто спал, облокотившись на спину бывшего напарника, и нежно прижимал к груди початую бутылку виски. Шесть месяцев пролетели одним днем. Жизнь вошла в привычную колею: разборки, перестрелки, участие в триатлоне от нечего делать и Майкл. Много Майкла. Тот, что странно, иногда сам звал Тревора в кино или пропустить по кружечке чего-нибудь горячительного, получая согласие вперемешку с подколками о том, что все это похоже на свидание. Де Санта сначала на это возмущался, орал, мол, если не хочешь, то не иди, а рот свой грязный не разевай. Однажды даже швырнул в ржущего Тревора ботинок, но конец у этих перепалок всегда был одинаковый — метамфетаминщик, отсмеявшись, подхватывал обидчивую принцессу на руки, запихивал в машину и вез в ближайший кинотеатр, по пути заливая о том, как ему понравился новый фильм. Вранье это конечно плохо, но глядя на то, как принцесска постепенно оттаивает, перестает обижаться и с деланной неохотой включается в разговор, Филипс прощал себе эту маленькую ложь. Кончились эти попойки абсолютно непредсказуемо — Майкл, пытаясь связать два слова и справиться с заплетающимся языком, возвестил собутыльнику, что Аманда дала добро на присутствии наркоторговца на семейном рождественском ужине. Тревор тогда посмеялся и сказал, что скорее сожрет собаку Франклина, чем будет слушать нудные речи блудливой Таунлевской женушки. Но за месяц до Рождества, сияющая как начищенный пятак, Трейси вручила мужчине открытку ручной работы с приглашением. Мудак жирный точно знал, на что давить, чтобы Филипс точно согласился. Ну не мог самый опасный человек во всем Лос-Сантосе отказать дочери Майкла. А за неделю до празднества дышать стало в разы труднее. На следующий же день, после приступа удушливого кашля, Тревор Филипс сидел перед кабинетом врача, стоически выслушивая бесконечные истории какой-то старушки об ее бурной и крайне насыщенной жизни, и старался воздержаться от убийств невинных граждан. Кирин этого не одобряла. В этот день мужчина испугался второй раз в жизни. Первый раз он испытал подобный холодящий ужас, скручивающийся липким клубком где-то внутри, и растекающийся парализующим ядом по венам, далеким зимним днем, когда Майкл Таунли подстреленный лежал на дороге, а сирены полицейских фордов действовали на нервы. Второй раз, в безликом кабинете флюорографии, под пристальным взглядом все того же удивленного врача, сжимая в потной ладони снимок. Снимок, на котором была запечатлена фиалка, расцветшая в легких. *** Сочельник наступил как-то слишком быстро. Сначала Филипс не хотел приходить на семейный праздник бывшего подельника, но, решив, что это будет слишком подозрительно, мужчина с тяжёлым сердцем закинул подарки в машину, выехал в Рокфорд-Хилз. Богатый особняк полнился вкусными запахами. Тревор, вытурив с кухни миссис де Санту, поставил в духовку молочного поросенка, начиненного грибами и фаршем. Женщины сначала возмущались, что это блюдо плохо скажется на фигуре, но потом успокоились, получив от мужской компании целый ворох заверений в том, что их талии идеальны и один раз можно сделать исключение. И Майкл, и Джимми готовы были еще и не то сказать, лишь бы жаркое Тревора оказалось на столе. Ну что поделаешь, если даже обдолбаный в хлам Филипс готовил лучше Аманды? — Будто бы и не уезжали из Северного Янктона, — Майкл мешал пунш, с интересом наблюдая за тем, как огромный тесак мелькает в руке собеседника. — Хах, только там было чуть холоднее и мы были чуть моложе, — Тревор хотел было добавить, что тогда еще Таунли не был предателем, но решил не портить настроение плохими воспоминаниями. — В этом блядском городишке снега-то нет, одни сопли с неба льются. Брюнет прыснул от смеха, и принялся растирать корицу и гвоздику. — Зато тут ты зад себе не отморозишь, когда проснешься в очередном мусорном баке. — Да уж, баки тут комфортные, — Тревор воткнул последнюю шпажку в канапе из семги и заорал. — Трейс, забери тарелки! Девушка, поправляя красно-белый костюм, смеясь забрала поднос и упорхнула в гостиную. Правда через минуту она вернулась, водружая отцу на голову ободок с плюшевыми оленьими рогами, на что Филипс ответил одобрительным хохотом. Вечер удался на славу: тихие разговоры, вкусная еда, непередаваемое ощущение уюта, которое так редко приходилось испытывать обоим мужчинам. Это была ночь наполненная радостью и верой в чудо. И это чудо, почему-то, было с привкусом крови. — Филипс?! — Таунли с непониманием смотрел на гостя, который удивлённо стирал кровавую дорожку, стекающую из уголка губ, а потом сорвался с места и рванул в ванную. — Ты живой там? Мужчина кашлял, сильно, надрывно, чувствуя, как плотные сгустки слипшихся лепестков проходят по трахее. По языку прокатилось что-то крупное, с мерзким чавком плюхнувшись в раковину, заляпанную бордовым. Крутанув вентиль, он смотрел как «нечто» из кроваво красного становится небесно голубым. Дрожащими руками Филипс поднял находку, удивляясь, каким же красивым может быть его упорный убийца. Он завороженно перебирал тонкие лепестки, слушая шум текущей воды и крики за дверью. Мгновение, и цветочный бутон отправляется в мусорку, а дверь распахивается: — Все в порядке, пончик, — Тревор устало улыбнулся. — Пойдем. Мы еще не ели десерт. Где-то внизу часы отбивали двенадцать часов. — С Рождеством, Майки, — он взял брюнета за локоть и потянул к лестнице. — Я потом все объясню. *** Естественно он ничего не объяснил. Да и не хотелось ничего толком объяснять. Тревор написал только короткую смс, с безликим «Болею я, пончик» и, сев в пикап, рванул в старый трейлер. Майкл перестал звонить с пятого пропущенного вызова, решив, что бывшему подельнику его тараканы в голове все мозги погрызли. Праздники прошли для Филипса под лозунгом «Если я не вижу проблемы, то пусть она идет нахуй!». Все дни, от самого Рождества, до первого рабочего дня Кирин МакАлистер он был под чем-то. Героин, дезоморфин, метадон, метамфетамин, кокаин и ЛСД. Так себе компания для больного человека, но класть хер мужчина хотел на все запреты. Этот хоровод помогал держаться на ногах днем, устраивая разборки и дебоши с местными группировками. Помогал не вызывать никаких подозрений у Рона, не говоря уже о тупице Уэйде. А ночью… Ночью все менялось. Тревор всегда считал себя бойцом. Он не прощал слабости ни подельникам, ни себе. В особенности себе. Он не привык рефлексировать как никчемный подросток, пестуя наигранные страдания. Но стоило только солнцу скатиться за линию пыльного горизонта, как желание видеть Майкла становилось просто душераздирающим, а боль в груди — нестерпимой. Для человека, привыкшего потакать своим желаниям, это было сродни страшной пытке. Правда, пара кубиков химии моментально решала эту проблему. Геберт же не понимал нихрена. Бесил начальника до кровавых кругов перед глазами, но само вечернее состояние метамфетаминщика не располагало к насилию. Парень ластился как кот, радуясь, видимо, что Филипс перестал его пинать и вообще, делать больно. Сам тащил в кровать, обосновывая все тем, что соскучился, а Ти ему даже мороженое не купил. И стойкое отвращение вперемешку с острой жалостью не мешало мужчине вбивать в матрас придурковатого идиота, с глазами побитой собаки. Трахать его и мечтать оказаться совершенно в другом месте. Тревор залип, застрял в бесконечной череде одинаковых дней, вязких и липких словно мед. Беспросветных. Это был его личный, рукотворный лимб, спасения из которого не было. Были только серые глаза, обладатель которых будто отпечатался на внутренней стороне век. Пробовать заснуть — бесполезная трата времени, ведь стоило закрыть глаза, как вот он, сидит на диване, крутит в руках сигару, разглядывая блики света в янтарной жидкости. И майка на нем нелепая, и шорты пидорские, и весь он такой ленивый, заплывший жиром… И до одурения родной. Можно подойти, сесть прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Можно отобрать бокал, ощущая ускользающее тепло чужих пальцев. Можно говорить без остановки, чувствуя тяжелую ладонь на плече. Можно проснуться от боли, выплюнуть прямо на пол окровавленный бутон и загнать в вену еще героина. *** — Теперь все сложнее, — Кирин мрачно смотрела на пациента, готовая разразиться гневной тирадой. Филипс выглядел кошмарно. Похудевший еще сильнее, бледный, с кругами под глазами. Казалось, мужчина вообще не ел, ну или, если судить по расширенным зрачкам, питался исключительно психотропными веществами. Иррациональная жалость сковывала грудь врача. — Я не смогу провести операцию повторно, — глядя на то, как сошлись на переносице брови мужчины, блондинка поспешила продолжить. — Мне не хватит квалификации. Единственной, кто возьмется избавить вас от паразита — доктор Альберт Зайнберг. Вам придется поехать в Германию и… Договорить ей не дали. Мужчина горько рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — Мадам, — хриплый голос Филипса заставил ее вздрогнуть. — Как вы можете понять, меня не очень любит полиция. Да и я не пылаю к ним страстью. Даже если мне удастся добраться до континента, то меня вряд ли обслужат в больнице. Пусть он сам приедет сюда. — Но, мистер Филипс, это будет стоить… — Да ссать я хотел, сколько это будет стоить! — мужчина резко перегнулся через стол. — Пусть этот чудо-доктор тащит свою сраку сюда! Кирин нервно сглотнула и сделала пометку в карте. Но глядя в спину готового уйти Тревора, она не удержалась и тихонько пробормотала: — Может, вы лучше поговорите с предметом влюбленности? Владелец ТФ inc. остановился как вкопанный и резко обернулся. — Поговорить? С предметом моей влюбленности? — каждое слово сопровождалось шагом в сторону перепуганного медика. — Моей «влюбленности» пятьдесят лет. Она бухает дорогущий алкоголь. Курит сигары, — Филипс с грохотом опустил ладони на стол, нависая над женщиной. — На пальце у моей «влюбленности» вот уже двадцать лет как имеется обручальное кольцо и два взрослых спиногрыза за плечами. Удар, и стул с оглушительным треском сломался об стену, а мужчина спокойно подошел к двери. — Ах да, еще забыл сказать, что моя «влюбленность» — это мужик, а по совместительству предатель и лучший друг. Так что нет, мисс МакАлистер, поговорить не вариант. Дверь со щелчком захлопнулась, оставляя перепуганную и заплаканную женщину наедине со своими мыслями. *** Улыбчивый персонал вгонял Тревора в тоску. Хотелось раскрасить белоснежные больничные стены в алый. Такой же алый, каким был заляпан пол трейлера, диван, кровать, туалет и раковина. Уэйд, как и все остальные желающие лицезреть его светлый образ, были посланы далеко и надолго еще неделю назад, оставляя обладателя ветхого жилища наедине с алкоголем, наркотики оказались под запретом перед операцией, болью и банкой с голубыми цветами. Зачем он хранил эти сорняки? Да черт его знает. Даже Филипс не знал ответа на этот вопрос. Но сраные бутоны, опущенные в сладкую воду, и не думали погибать, служа материальным проявлением глупой, беззащитной и нелепой любви. Мужчина откинулся на подушку, ожидая, когда подействует анестезия. Минуты текли медленно, растягивая время как жвачку. Глаза закрывались сами… Заставляя насладиться легкой улыбкой на знакомом лице, перед тем как Тревор Филипс провалился в небытие.